Вебер

Ив Ланда

Вебер

– Итак, герр Рихтер. – Комиссар Эрих Дорн сложил руки на столе и посмотрел на меня внимательно, щуря левое нижнее веко. – Вы утверждаете, что ваш коллега признался вам в убийстве.

Я кивнул. Рот пересох настолько, что едва ли получилось сглотнуть. Словно по горлу пошла не слюна, а колючий репей.

За окном промозглый осенний ветер срывал с деревьев последние листья, но меня мучил жар. Возможно, в помещении было слишком натоплено. Возможно, всему виной нервы, но я регулярно прикладывал смятый платок ко лбу и пылающим щекам.

Нечто важное решалось прямо сейчас. В этот момент. И я чувствовал, как совершаю судьбоносный шаг без шанса вернуться обратно. Я предаю своего лучшего друга…

Но как я мог поступить иначе? После всего, что он рассказал мне тем вечером, мой гражданский долг просто обязывал обратиться в полицию. Бог свидетель, я любил своего друга всем сердцем. Даже вспышки зависти – а я признаюсь честно, что завидовал – когда к нему обращались клиенты, вокруг которых я кружил месяцами, когда он выигрывал дела, которые я бы проиграл, когда его приглашали в дома, куда меня не пускали… Даже эту горечь мне несложно было проглотить. Он мой друг, твердил я себе. Успех одного – радость другого.

Но как я могу оставаться другом убийце? Стоило лишь вспомнить ту странную отрешенную полуулыбку и холодные глаза, когда он исповедался мне, как тут же делалось дурно. Снова жар. Снова ком в горле.

Разумеется, я хлопотал о собственной безопасности, когда принял решение поведать обо всем комиссару. Чудовище, которое я считал названным братом еще со студенческой поры, с такой непринужденностью делилось омерзительными подробностями своего злодеяния, что я всерьез задумался о его способности и меня отправить на тот свет без малейшего зазрения совести.

– И как же зовут вашего коллегу?

Дорн изучал меня с толикой недоверия и скептицизма.

– Эшер, – выдохнул я. – Его зовут Эшер Райхерт. Адвокат. Мы работаем в одной конторе.

Комиссар опустил взгляд и заскрипел пером по бумаге. Не отвлекаясь, он продолжил вопрошать:

– Когда это произошло? Признание.

– Вчера вечером. Я повстречал его в трактире. Он был каким-то возбужденным, в возвышенном расположении духа. Мы выпили, и он… он… – мою речь оборвало неведомой силой. Голос Эшера пронзил воспоминания стальным кинжалом, отчего лоб снова взмок. Он говорил о том, как отнимал жизнь, так же легко, как до этого обсуждал погоду в Геттингене.

Протерев лоб платком, я собрался с силами и вытолкнул застрявшее в голосовых связках продолжение:

– И он рассказал мне.

– Рассказал что именно? Не томите, герр Рихтер. Коль все так серьезно, как вы утверждаете, я обязан быть в курсе всех деталей. Вы ведь помните, что говорил герр Райхерт в тот вечер?

О, да. Я помнил. Помнил все до мелочей, отчего мне до сих пор было не по себе. Помнил его тон, подрагивающий уголок плотно сжатых губ, когда он сдерживал ухмылку. Помнил серые, как пепел, радужки с застывшими точками зрачков.

– Каждое слово отпечаталось в моей памяти, герр комиссар, – ответил я, все глубже погружаясь в события вчерашнего вечера. – Он принес к столу еще два бокала пива. Сел напротив, утопив лицо в тени черных волос. В тот миг я ощутил, как от его молчания веет могильным холодом.

– Теодор, друг мой, – спокойно обратился ко мне Эшер. – Сегодня произошло нечто поистине прекрасное. Мою душу переполняют чувства, и я не могу не поделиться с тобой. Ведь нет на свете человека ближе, который понимал бы меня так же хорошо, как ты. Сколько мы пережили вместе: тернистый путь от зеленых студентов до востребованных адвокатов. Но прежде поклянись, что сохранишь мою тайну, что примешь меня с ней.

Его взгляд пригвоздил меня к месту, стоило мне помедлить с ответом. Под гнетом его я все же поклялся. Тогда он начал свое повествование, от которого у меня холодело в груди… И звучало оно так:

«Сегодня днем я выиграл сложное дело, Теодор. За него хорошо заплатили, но каждый нерв, каждая мышца в моем теле продолжали звенеть от напряжения. И тут мне посчастливилось встретить ее. Молодая, лет двадцать пять. Светлые непослушные локоны. Пышная грудь едва помещалась в декольте синего платья… Ее можно было бы назвать красивой, если бы не чрезмерно напудренное лицо и грубо подведенные глаза. Ярко-красная помада растерлась по краям, из-за чего губы лишались четкого контура.

Но это было не важно. Я подошел и предложил ей сумму, которую эта потасканная шлюха даже во снах не видела. Ее глаза загорелись мгновенно, как я и предполагал. Теперь она глядела на меня снизу вверх, как на господа, готовая отрабатывать свою плату хоть прямо здесь, посреди сырой грязной улицы.

Мы отправились к черту на кулички. В дом на окраине города, где я снял комнату.

– Как записать? – спросила почти полностью беззубая пожилая хозяйка, лицом напоминающая щуку в чепце. Она явно старалась выглядеть строгой и деловой. Но я прекрасно знал, как в этих краях ведутся «официальные» дела.

– Герр Вебер, – сухо бросил я, протянув ей приятные наличные.

Ключ незамедлительно появился в моей ладони, и я отправился на второй этаж, ведя за собой… запамятовал имя куртизанки. Впрочем, к бесу ее имя. Увы, ее интерес ко мне оказался обратно пропорциональным моему равнодушию.

– Ах, господин Вебер! – она игриво хохотнула, сверкая хитрыми глазами. – Вы такой щедрый! Редкость в наши дни… Хорошая работа, да? Вы такой статный… А зовут вас как?

Я не ответил. Запустил пожирающую меня взглядом девушку в комнату и запер дверь на ключ. Светловолосая девица сразу же направилась к кровати, осматривая небольшую спальню, оформленную в желтых тонах. Она присела на мягкий тканный матрас и принялась с улыбкой красоваться перед зеркалом, что висело на дверце массивного высокого шкафа, стоявшего у стены напротив постели.

Я медленно повернулся к ней. Скользнул по телу взглядом, оценивая. Заметив это, куртизанка запустила пальцы в пышную шевелюру и расслабила губы. Видимо, ожидала, что от такого в моем взгляде проснется нечто голодное, и она почувствует себя желанной женщиной, а не мебелью в салоне. Пришлось ее разочаровать: мое внимание переключилось на сумерки за окном. Лишь задернув тяжелые шторы и погрузив спальню в полумрак, освещаемый единственной свечой на столе, я подошел к кровати.