Хранители последнего часа

Мейв ахнула. Алексей замер, опустив фонарик.

Это было нечто среднее между часовым механизмом, звёздным глобусом и живым существом. Золотистая сфера, размером с автомобильное колесо, состояла из бесчисленных крутящихся, перетекающих друг в друга шестерёнок, циферблатов, маятников и светящихся прожилок, похожих на вены. Оно тихо пело – не звуком, а вибрацией, которую чувствовали кости. И оно было смертельно ранено. Сквозь его поверхность зияли три длинные, чёрные, бездонные трещины. Из них сочился не свет, а нечто обратное – поглощающая сияние темнота. Вокруг сферы на пьедесталах располагались семь ниш. Шесть – пустые. В седьмой, ближайшей к ним, лежал предмет.

Маленькая, идеальная шестерёнка, выточенная из чего-то, что напоминало свет, пойманный в янтаре. Она мягко пульсировала в такт трепещущему, аритмичному биению сломанного Сердца.

– Первый артефакт, – сказал Алексей, и в его голосе впервые прозвучало благоговение.

Он сделал шаг вперёд. Мейв инстинктивно схватила его за локоть.

– Подожди. Слишком… легко.

Как в ответ на её слова, тени в дальнем углу зала зашевелились. Не от света фонаря. Сами по себе. Они стекались со стен, с потолка, сгущаясь в знакомую Мейв ужасную форму. Этот Хронофаг был больше того, что она видела. В нём не просто угадывались очертания стрелок – он был собран из обломков циферблатов, из сломанных пружин, из щебетания остановившихся часов. Он звенел. Тихо, пронзительно, сводя с ума.

– Бери артефакт! – крикнула Мейв, отталкивая Алексея к пьедесталу. – Я его отвлеку!

– Каким образом? У него нет органов чувств! – крикнул в ответ Алексей, но его мозг уже работал, глаза сканировали тварь.

– У него есть голод! – Мейв выхватила из кармана куртки два баллончика. – А я – раздражитель!

Она метнулась в сторону, брызнув на стену широкой полосой флуоресцентно-розового. Хронофаг дрогнул, его «голова», бесформенный комок тьмы, повернулась к яркому пятну. Он поплыл к нему, и Мейв увидела, как краска под его «прикосновением» тускнела, выцветала, рассыпалась в серую пыль. Он пожирал само изменение, саму попытку жизни.

– Он движется к зонам с наибольшим хрональным диссонансом! – крикнул Алексей, уже стоя у пьедестала. – Твоя краска – это всплеск в застывшем поле! Он стремится его уничтожить, чтобы восстановить стазис!

– Прекрасно! Значит, я – идеальная приманка! – Мейв отпрыгнула от стены, создавая новое пятно – на этот раз синее – в другом конце зала. Хронофаг, с противным шипящим звуком, развернулся.

Алексей в это время анализировал не тварь, а зал. Его взгляд упал на старинные медные трубы, тянущиеся под потолком – часть какой-то древней вентиляции. На каменные колонны. На трещины в полу.

– Мейв! – крикнул он. – Веди его ко второй колонне слева! По дуге! И когда он будет под ней – ослепи его! Самый яркий цвет!

– Поняла!

Мейв, чувствуя дикую, почти весёлую отвагу, бросилась между каменных исполинов. Она не бежала от тени – она играла с ней, как тореадор с быком, оставляя за собой следы неонового вызова. Хронофаг, звонкий и яростный, плыл за ней, оставляя на камне следы тления.

– Теперь! – завопил Алексей.

Мейв развернулась, прижалась спиной к колонне, и выплеснула перед собой всю оставшуюся в баллончике краску – ослепительно-белую, светящуюся, как вспышка магния. На мгновение зал озарился дневным светом. Хронофаг взревел – звуком ломающегося стекла и рвущегося металла – и набух, пытаясь поглотить этот взрыв «сейчас».

В этот момент Алексей, действуя с неожиданной ловкостью, рванул за рычаг старой системы вентиляции. Ржавая труба с скрежетом обрушилась со своего крепления и рухнула прямо на расплывшуюся, ослеплённую тень, пригвоздив её к полу клубком искорёженной меди.

Тварь забилась, испуская визгливые импульсы тьмы, но не могла освободиться. Она постепенно начала рассыпаться, как песочный замок, её субстанция таяла, втягиваясь в чёрные трещины на Сердце Времени.

В зале снова стало тихо. Пахло озоном, краской и ржавчиной.

Мейв, тяжело дыша, опустилась на пол. Алексей, бледный, но собранный, наконец протянул руку и взял шестерёнку-артефакт. В момент прикосновения она вспыхнула теплом, и слабый, здоровый золотой луч брызнул из неё, на секунду заткнув одну из мелких трещин на Сфере.

В их сознании снова возник голос, но теперь более чёткий, направленный:

«ПЕРВЫЙ КЛЮЧ ОБРЕТЁН. СВЯЗЬ УСТАНОВЛЕНА. СЛЕДУЮЩИЙ ХРАНИТЕЛЬ ЖДЁТ ТАМ, ГДЕ КАМНИ ПОМНЯТ ВЕКИ. ИЩИТЕ ЧИТАЮЩЕГО КАМНИ… В ЛАБИРИНТЕ КОСТЕЙ.»

Образ: тёмные катакомбы. Груды черепов. И одинокая, бдительная фигура среди них.

Свет погас. Шестерёнка лежала на ладони Алексея, тёплая и живая.

Он посмотрел на Мейв. Она посмотрела на него. Между ними висела не сказанная вслух мысль: это была только первая битва. Самая лёгкая.

– «Читающий камни» в «лабиринте костей», – произнесла Мейв, поднимаясь. – Париж. Катакомбы.

Алексей кивнул, аккуратно убирая артефакт в специальный отсек своего рюкзака.

– Команда из двух человек эффективнее одного, – констатировал он. – Но для выполнения миссии, описанной в протоколе, необходимо семь единиц. Надо найти остальных.

– Да, капитан, – с лёгкой насмешкой сказала Мейв, но в глазах её горело согласие. Она вытерла краску с лица. – Значит, едем в Париж. Как? Самолёты не летают.

Алексей улыбнулся. Это была первая его настоящая улыбка, и она сделала его лицо человечным.

– Поезда тоже не ходят. Но рельсы никуда не делись. А в лондонском депо, я уверен, найдётся какой-нибудь застывший локомотив, который можно… убедить поехать. Двигатель – это просто система. А системы я понимаю.

Они вышли из подземелья на поверхность, где мир всё так же лежал в немом оцепенении. Но теперь у них была не просто точка на карте. У них была цель. И первый кусочек надежды, тёплый и пульсирующий в рюкзаке у московского программиста.

Глава 4. Лабиринт из костей и памяти

Поезд, который они «уговорили» поехать, был не локомотивом, а старым товарным составом, застывшим в туннеле под Ла-Маншем. Алексей называл это «инициирование контролируемого движения в стазисной среде». Мейв называла это «пинанием ржавой банки, пока она не покатится».

Принцип, однако, работал. Стоило одному из вагонов с углём сдвинуться с места под их совместным напором (это было похоже на толкание гигантского, вязкого сугроба), как сработал какой-то закон сохранения – и весь состав, скрежеща и постанывая, пополз по рельсам в сторону Франции. Они ехали в полной, абсолютной темноте туннеля, освещая путь фонариком Алексея. Свет выхватывал из мрака застывшие поезда на соседних путях, лица пассажиров за стеклами, навеки застывшие в разговорах, сне, чтении. Это была галерея немых портретов, и Мейв чувствовала, как по спине бегут мурашки.

– Они всё чувствуют? – тихо спросила она, глядя на женщину, прижавшуюся лбом к стеклу.

–Нет, – так же тихо ответил Алексей, но без уверенности. – Скорее всего, их сознание находится в состоянии временной петли, бесконечно переживая последнее осознанное мгновение. Как сон без сновидений.

–Ужасно, – прошептала Мейв.

–Эффективно, – поправил её Алексей. – Минимальные затраты энергии.

Она посмотрела на него с отвращением, но промолчала. Он был нужен. Пока что.

Париж встретил их не светом огней, а гробовой тишиной. Эйфелева башня вздымалась в небо железным скелетом, лишённым привычного сверкания. Они сошли с поезда на застывшем вокзале и двинулись в сторону квартала, где, по смутным образам из послания, находился вход в катакомбы.

Воздух в городе был другим. Не лондонской, тяжёлой, влажной статикой, а лёгким, почти невесомым застоем, как в забытом вине. Их часы вели их не к официальному туристическому входу, а к неприметной чёрной двери в стене на одной из улочек Монпарнаса. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и запахом сырой земли.

– «Лабиринт костей», – произнесла Мейв, чувствуя, как сжимается желудок.

–Географически – парижские катакомбы. Исторически – оссуарий, место упокоения останков шести миллионов человек, – отчеканил Алексей, проверяя заряд фонарика. – Логично, что следующий Хранитель связан с памятью места. Входим.

Лестница уводила их глубоко под землю. Ступени были скользкими от вековой влаги. Тишина здесь была иной – не пустой, а насыщенной. Она давила на уши, как давление на большой глубине. И по мере спуска их начинало окружать молчание – не отсутствие звука, а его антипод. Стены, сложенные из аккуратных, геометрических штабелей белых костей – берцовых, черепов, – смотрели на них пустыми глазницами. Бесконечные коридоры, уставленные этим немым напоминанием о бренности, казались безвыходными.

Их часы пульсировали, но свет не мог пробить мрак дальше десяти метров. Они шли уже полчаса, петляя по коридорам, и Мейв начала чувствовать панику.

–Мы заблудились, – сказала она, голос дрогнул. – Он здесь. Должен быть. Но как его найти? Камни не говорят, Алексей.

– Говорят, – вдруг раздался голос сбоку. Низкий, спокойный, с лёгким французским акцентом.

Они вздрогнули, развернулись. Фонарь выхватил из тьмы фигуру, сидевшую на ящике у стены из черепов. Молодой человек, немногим старше их, в тёмной толстовке с капюшоном, накинутом на голову. В руках он держал не фонарь, а старую, потрёпанную книгу. Его лицо было бледным, глаза – тёмными и невероятно усталыми. На его запястье светились те же часы.

– Лукас, – представился он, не вставая. – Вы опоздали. Я начал думать, что вы тоже превратились в экспонаты.

– Ты… читающий камни? – неуверенно спросила Мейв.

Лукас усмехнулся, сухо, без радости.

–Я читаю то, что оставили в камнях люди. Историю. Боль. Глупость. Эти катакомбы – не просто могила. Это архив. – Он ткнул пальцем в стену. – Видите этот череп? С трещиной на лбу. Его владелец, вероятно, погиб во время июльской революции 1830 года. Вот эти, сложенные крестом – вероятно, из массовых захоронений времён Великой чумы. Каждый камень, каждая кость здесь – страница. Я их читаю. И я знаю, что вы ищете.

– Артефакт, – сказал Алексей, делая шаг вперёд. – Он здесь. И ты его уже нашёл.

Лукас кивнул, медленно поднялся. Он был выше, чем казался сидящим, но сутулился, будто тяжесть знания давила ему на плечи.

–Нашёл. Он у меня. – Он вынул из кармана небольшой предмет и показал им. Это был крошечный, идеально отполированный каменный маятник в форме Эйфелевой башни. Он светился изнутри тусклым, землистым светом. – Но я не знал, что с ним делать. Пока не пришли вы и эти ваши… циферблаты. Я не собираюсь его отдавать.

– Это не вопрос «отдать», – начала Мейв, но Алексей её перебил.

– Это вопрос выживания. Если мы не соберём семь артефактов за 25 дней, время останется застывшим навсегда. Ты хочешь провести вечность, читая мёртвые камни?

– Я провёл здесь четыре дня, – холодно ответил Лукас. – Четыре дня в полной тишине, с шестью миллионами скелетов. Я уже почти привык. Мир снаружи был сумасшедшим, шумным и несправедливым. Может, его остановка – это и есть справедливость?

– Это трусость, – резко сказала Мейв. Лукас посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула искра интереса. – Ты прячешься здесь, в самой большой могиле мира, потому что боишься жизни. Мы предлагаем тебе её вернуть.

Лукас молчал, перекатывая маятник в ладони. Потом вздохнул.

–Даже если я соглашусь… вы не сможете уйти. Катакомбы изменились. С тех пор как я взял этот камень, они… ожили. Не кости. Само пространство. Оно ловит тебя.

Как в ответ на его слова, стены вокруг них дрогнули. Не физически. Дрогнуло воздух. И из тьмы впереди и сзади поплыли знакомые очертания. Хронофаги. Но не те, что были в Лондоне. Эти были бледнее, тише, состояли из полупрозрачных, блуждающих огоньков и теней, напоминавших человеческие фигуры. Они не нападали. Они просто появлялись, перекрывая коридоры.

– Они – эхо, – прошептал Лукас. – Эхо последних мгновений тех, кто здесь лежит. Страх, боль, растерянность. Они тянутся к живому. Хотят вспомнить, что это такое.

– Нам нужно к выходу, – сказал Алексей, его мозг уже работал, составляя карту их пути. – Где ближайший путь наверх?

– Бесполезно, – покачал головой Лукас. – Пути меняются. Катакомбы стали лабиринтом. Но… я знаю принцип. Он построен не на геометрии, а на памяти. Чтобы пройти, нужно… правильно вспоминать.

– Что? – не поняла Мейв.

В этот момент ближайший Хронофаг-эхо, похожий на дрожащий силуэт женщины, проплыл сквозь стену из костей прямо перед ними. И стена изменилась. Кости перестроились, сложившись в другую картину – не аккуратный штабель, а груду хаотичных обломков. Воздух наполнился запахом дыма и пороха. На секунду им показалось, что они слышат дальний гул пушек.

– Лабиринт из застывших моментов истории, – прошептал Алексей, очарованный. – Временные петли низкой интенсивности, материализованные через призму коллективной памяти места. Фантастично.

– По-человечески, пожалуйста! – крикнула Мейв, отступая от призрачной стены.

– Чтобы пройти, нужно отгадать, какое историческое событие показывает ловушка, и… сделать правильный шаг, – сказал Лукас. Его голос приобрёл уверенность эксперта. – Я провёл тут дни. Я изучал. Я видел, как эти призраки возникают. Они реагируют на знание. На понимание. – Он посмотрел на Алексея и Мейв. – Вы знаете историю Парижа? Не даты, а суть?

– Я знаю алгоритмы, – сухо сказал Алексей.

–А я – цвета и формы, – добавила Мейв.

Лукас усмехнулся, на этот раз с тенью надежды.

–Отлично. Значит, я буду глазами и мозгом. А вы… будете руками и ногами. Доверять вам я не собираюсь. Но альянс ради выживания – практичен. Идём.

Он двинулся вперёд, к перекрытому эхом-призраком коридору. Призрак был не один. Их было несколько, и они формировали сцену: толпу в лохмотьях, что-то яростно кричащую, клубы «застывшего» дыма.

–1789 год. Штурм Бастилии. Не буквально, конечно, но дух бунта, – быстро сказал Лукас. – Они блокируют путь. Чтобы пройти, нужно не сражаться, а… присоединиться. Показать, что ты на их стороне.

–Как? – спросил Алексей.

–Символом. Цветом знамени. Мейв, у тебя есть синий и красный?

–Всегда, – она достала два баллончика.

–Нарисуй на стене впереди нечто, что соединит белый королевский цвет с красным и синим парижан. Быстро!

Мейв, не раздумывая, бросилась вперёд, к границе призрачной сцены. Она чувствовала ледяной холод, исходящий от эхо, видела искажённые, беззвучно кричащие лица. Она распылила краску на камень – не картину, а абстрактное смешение белого, синего и красного, ставшее вдруг узнаваемым триколором.

Призраки замерли. Потом, медленно, словно успокаиваясь, начали расступаться, пропуская их сквозь сцену бунта. Запах дыма исчез.

Так они и шли. Лукас расшифровывал ловушки: вот эпоха Наполеона – нужно идти чётким, строевым шагом, глядя прямо перед собой, не обращая внимания на призраков в треуголках. Вот Первая мировая – в воздухе висели призрачные звуки разрывов; Лукас велел им двигаться перебежками от укрытия к укрытию, коими служили настоящие каменные колонны. Вот Вторая мировая – тьма, шепот; нужно было идти, держась за стену, как потайной тропой Сопротивления.

Алексей фиксировал закономерности, пытаясь вывести алгоритм изменения пространства. Мейв помогала, создавая нужные визуальные сигналы, которые успокаивали или перенаправляли эхо. Они были странным трио: циник-историк, логик-программист и художник-эмпат. Но это работало.

В одном из залов их ждала настоящая ловушка. Пол под ногами внезапно начал осыпаться, превращаясь в яму, на дне которой шевелились тени Хронофагов настоящих, а не эхо. Каменные глыбы с потолка поползли вниз, угрожая раздавить.

– Паника 1897 года, обвал в катакомбах! – крикнул Лукас. – Нужно не бежать, а найти точку опоры! Самую старую кость в этой стене!

Но стена была в десяти метрах, через зияющую яму. Глыбы падали всё ближе. Мейв увидела, как одна из них направляется прямиком на Лукаса, который, уставившись на стену, не замечал опасности.

Она не думала. Она действовала. Рванулась вперёд, оттолкнула его в сторону так, что он кубарем покатился по каменной пыли. Глыба рухнула на то место, где он стоял секунду назад, разбившись с оглушительным грохотом.

Лукас поднялся, отряхиваясь. Он посмотрел на Мейв не с благодарностью, а с холодным, аналитическим интересом.

–Зачем? – спросил он просто. – Ты меня не знаешь. Я был бесполезен. Сейчас ты рисковала собой.

–Потому что ты – «читающий камни», – отрезала Мейв, ещё дрожа от адреналина. – И без тебя мы здесь сгнием. Теперь вытаскивай нас, книжный червь.

Уголок рта Лукаса дрогнул. Он кивнул, подошёл к краю ямы, присмотрелся к стене напротив.

–Там. Череп с резным крестом на лбу. Священник, XV век. Самая старая «память» в этом зале. Нужно в него попасть.

Алексей, оценив расстояние, достал из рюкзака альпинистскую верёвку и карабин (он, как выяснилось, был готов ко всему). Сделал петлю, несколько раз раскрутил и метким броском набросил её на выступающий камень рядом с черепом. Проверил натяжение.

–Кто первый?

Первой пошла Мейв. Потом Алексей. Лукас колебался секунду, глядя на ненадёжную переправу и на яму внизу. Потом пересилил себя и перебрался. В момент, когда он коснулся стены и приложил ладонь к старому черепу, осыпание прекратилось. Яма заполнилась призрачным камнем, и перед ними открылся проход, ведущий вверх.

Через несколько минут они выбрались через аварийный люк на тихую, застывшую парижскую улицу. Ночной воздух показался им сладким и лёгким после подземной давильни.

Лукас, всё ещё сжимая в руке каменный маятник, смотрел на них. Его отчуждённость дала трещину.

–Вы… эффективны, – признал он неохотно. – Куда дальше?

–Рим, – сказал Алексей, сверяясь с часами. Новые образы уже формировались: колокольный звон, шестерёнки, запах старого дерева. – Там следующий. Тот, кто понимает механику.

Лукас кивнул, сунул маятник в карман.

–Тогда нам нужен транспорт быстрее поезда. Я знаю, где на соседнем аэродроме застыл частный самолёт. Пилота, думаю, можно… уговорить поделиться местом.

Он сделал шаг, чтобы вести их, и в этот момент его взгляд упал на стену здания, где чьей-то застывшей рукой было нацарапано в свежей штукатурке несколько цифр и букв. Не граффити. Скорее, след от отчаянного когтя. Лукас замер.

– Что это? – спросила Мейв.

–Координаты, – тихо сказал Лукас. – Но не места. Даты. И… пометка. «C.R.O.U. Искал здесь. Не нашел. Продолжает искать.»

Он посмотрел на них, и в его глазах впервые появилось что-то, кроме усталости и цинизма. Появился страх.

–Мы не первые, кто ищет артефакты. Кто-то был здесь до нас. И он не Хранитель. Он… охотник.

Глава 5. Сердце часовщика

Рим пах не макаронами и кофе, а пылью и холодным камнем. Город, который привык дышать историей, теперь только показывал её, как застывшую в крике гримасу. Они прилетели на легкомоторном самолете, который Лукас, к удивлению Мейв и Алексея, смог поднять в воздух, используя примитивную механику и длинный список ругательств на трех языках. Теперь они стояли на вершине холма Яникул, откуда открывался вид на застывший Ватикан, на немое полотно куполов и крыш, окрашенное в янтарные тона вечного заката.

Часы вели их не к Колизею и не к Форуму, а вниз, в лабиринт узких улочек Трастевере, к мастерской, вывеска над которой гласила: «Орест Кальво. Реставрация часов и сложных механизмов».

Окно было темным. Дверь – закрытой, но не запертой. Внутри пахло маслом, металлом и старым деревом. Полки ломились от хронометров, часов с кукушкой, карманных часов в футлярах. Все они, конечно, остановились. В центре комнаты, под лампой с зеленым абажуром, за рабочим столом, покрытым тонким слоем неподвижной пыли, сидела девушка.

Она не обернулась на их приход. Она сидела, сгорбившись, уставившись на старый портрет в рамке, стоявший среди инструментов. На портрете – улыбающийся седовласый мужчина с добрыми, умными глазами, очень похожий на нее. На груди у него, приколотая к жилету, мерцала крошечная булавка в форме рубинового сердца. Она пульсировала тем же светом, что и их артефакты.

– София? – осторожно позвала Мейв.

Девушка вздрогнула и медленно повернулась. Ее лицо было бледным, заплаканным, но не от страха. От горя, которое было глубже и старше, чем эта вселенская остановка. Ее руки, тонкие, с длинными пальцами, были покрыты мелкими царапинами и пятнами машинного масла. На запястье у нее светились часы.

– Вы пришли за ним, – сказала она тихо, голосом, в котором не было вопроса. – За его сердцем.

– Мы пришли за тобой, – поправил Алексей, но София только печально улыбнулась.

– Это одно и то же. Он умер год назад. Инфаркт. Этот механизм, – она кивнула на портрет, – последнее, что он сделал. Он говорил, что это сердце бьется в такт с самым честным временем – временем памяти. Он спас его от расплавления, когда ремонтировал старые башенные часы. Оно… согревало его. Теперь оно холодное.

– Оно не холодное, – сказал Лукас, сделав шаг вперед. Его циничное выражение лица смягчилось. Он смотрел не на девушку, а на портрет, на обстановку мастерской. – Оно ждет. Как и ты. Ты знала, что мы придем.

София кивнула, вытирая тыльной стороной ладони щеку.

–Четыре дня назад все часы в мастерской взвыли в унисон и замолкли. Все, кроме этого, – она положила руку на грудь, где под свитером, должно быть, лежал тот самый портрет. – Оно начало биться. Словно хотело вырваться. А потом я услышала голос в голове. Как сквозь сон. Про поломку… про хранителей. Я не хотела никуда идти. Здесь его мир. Здесь все еще пахнет им.

– Мир повсюду сломался, София, – мягко сказала Мейв, подходя ближе. – И чтобы починить его, нам нужны все части. В том числе – эта.

– Я знаю, – вздохнула София. Она поднялась, взяла портрет. Крошечное рубиновое сердце на жилете отца светилось, откликаясь на близость других артефактов. – Но он не отдаст его просто так. Папа… он был человеком правил. Порядка. Чтобы получить ключ, нужно доказать, что понимаешь, как работает система. Он оставил испытание.

– Какое? – спросил Алексей, уже осматриваясь в поисках подсказок.

– Он ремонтировал часы на старой колокольне, там, на площади, – София махнула рукой в сторону окна. – Часы остановились сто лет назад, после удара молнии. Он не успел их запустить. Говорил, что для этого нужны не просто руки, но и… душа. И что ключ от его сердца откроется, когда стрелки тронутся с места.

Это звучало как поэтическая чепуха для Алексея, но Лукас кивнул, как будто понял.

–Ритуал. Восстановление порядка. Логично для часовщика, который верил, что время – это высшая гармония.

Колокольня, невысокая и почерневшая от времени, стояла на крошечной площади, заставленной застывшими столиками кафе. Циферблат был огромным, простым, с римскими цифрами. Механизм находился в небольшой комнатке под крышей, куда вела узкая винтовая лестница. И он был не просто сломан. Он был разобран.

Шестерни, пружины, маятники, грузы – сотни деталей были аккуратно разложены на длинном верстаке, покрытом желтеющими чертежами. На полях чертежей рукой отца Софии были сделаны пометки: «синхронизация с восточным колоколом», «перегрузка маятника при ветре», «замена оси третьей шестерни».

София подошла к верстаку, и её лицо озарилось.

–Это его почерк. Он всё подготовил. Оставил инструкцию.

–Инструкцию по сборке часов на сотню деталей? – Алексей посмотрел на хаос на столе с профессиональным интересом. – Это займёт дни.

–Не дни, – возразила София. – Часы. Если понимать логику. Он всегда говорил: «Механизм – это история. Каждая шестерёнка – это слово. Если знаешь язык, ты можешь прочитать рассказ и собрать его заново».

Она закрыла глаза, прикоснулась пальцами к металлическим деталям, словно читая шрифт Брайля.