Любовник леди Давенпорт

Иззабелла С.

Любовник леди Давенпорт

Всегда я рад заметить разность

Между Онегиным и мной,

Чтобы насмешливый читатель

Или какой-нибудь издатель

Замысловатой клеветы,

Сличая здесь мои черты,

Не повторял потом безбожно,

Что намарал я свой портрет,

Как Байрон, гордости поэт,

Как будто нам уж и невозможно

Писать поэмы о другом,

Как только о себе самом.

А. Пушкин

Он был защитником и тем, кто нападает,

и он искал помощи у окружающего леса и тьмы,

но лес и тьма не давали её.

Л. Андреев

0. prologue

…Смерть наступила от остановки сердца, как и предсказывали. Рядом с телом нашли папку с протоколом. На одной странице было нарисовано лицо. Здесь же, под рисунком – вопрос о смысле жизни. А другая страница была исписана ответом. И это только одно слово – «утешение».

Тело писательницы пролежало в квартире пару недель, прежде чем в дом смогли попасть. Курьер принёс корзину с цветами, но никто не открыл.

Прах простоял у кого-то много месяцев, прежде чем наконец-то отправился туда, где должен был быть. Но в тот год мир захлопнулся на карантин, и его опять не развеяли.

Больше всего в этой истории повезло куклам. Ну, тем, которые ещё уцелели к тому моменту. Когда распродавали барахлишко, их купили одной девочке. Она таскала их за волосы, усаживала за игрушечный столик и заставляла вести светские беседы. По ночам куклы вспоминали все свои приключения: мастерские, пахнущие лаком, душистые магазины и розовые детские, потом – много-много пыли и снова комната за стеклом, иногда даже ссоры. Они вспоминали скрип пера в блокноте, где день за днём записывалась одна и та же история о любви, которая не получилась.

Девочка ставит их в ряд у зеркала, и они видят свое отражение – яркое, новое, без памяти и прошлого. Это, пожалуй, к лучшему: куклы должны быть красивыми и молчаливыми. Слушать детские секреты, а не хранить взрослые. Они теперь просто игрушки и, возможно, это самое милосердное, что с ними случилось за всю их фарфоровую жизнь.

Однажды кукла с трещиной упала с полки и разбила голову. Девочка плакала целый день, а потом склеила её. Теперь кукла всегда изображает маму, которая не прочь пропустить стаканчик хереса. Она разговаривает сама с собой, а другие куклы шепчутся у неё за спиной. Порой она до сих пор падает со шкафа, будто кто-то невидимый всё ещё швыряет её в стену.

Из всех игрушек не разговаривала только одна.

Матросский костюм на нём пах нафталином и чужим детством. Пуговицы на его кителе были пришиты неровно, как будто кто-то торопился поскорее закончить работу перед сном. Его, в общем-то, никто никогда не собирался покупать, однако он почему-то всегда вляпывался в какие-то истории. Ещё до того, как всё это приключилось и он жил совсем в другом городе, его брали в руки, он по-удалецки кивал головой, будто сочиняя себе новую историю. Вот, мол, как я качался на волнах в каюте какого-то русского графа, который подарил меня любовнице перед тем как пустить себе пулю в лоб. Враньё! Никакого моря, и уж тем более графа, не было, но сказка всё равно получилась интересная. Через десять лет, прямо перед переездом, он упал с полки и… потерял ногу. А хозяйка сделала перевязку и с нежностью сказала: «Держись, моряк». Потом она сунула его в коробку с надписью «Не открывать».

В общем, сначала морячка не любили. Он к тому моменту стал совсем некрасивым – с выцветшими бровями, странным выражением лица. Его сажали в угол и не звали пить чай. С ним играли в кораблекрушение и заставляли тонуть в ванной. Потом забыли под кроватью, и он лежал с пылью во рту. И всё равно взгляд его был немного надменно, как будто он и не прожил столько лет.

Теперь морской волк сидит на полке между томиками Шарлотты Бронте и Жаклин Уилсон. Когда девочка наводит порядок, она трясёт его немного небрежно: «Ну что ты молчишь?». А он молчит, как молчал, когда бывшая хозяйка кричала в подушку, как молчал, когда тот человек в чёрной шляпе в последний раз хлопнул дверью.

Он смотрит в сад, где только-только начинают распускаться розы, которые больше никогда не будут пахнуть так сильно. Девочка уходит в школу, и на секунду ей кажется, что синие рукава шевелятся, будто маленькие фарфоровые руки сжимаются в кулачки, а стеклянные глаза блестят по-особенному. Может, это память или утренний свет из окна, а может, ветер, который шепчет что-то о море, которого этот матрос так и не увидел.

Часть 1. Телемах

Лондон, 1982 – 83’

Давенпорт,

Перестань тратить время на свои творческие эксперименты. Либо пиши как все, либо забирай свои pretentious metaphors и ищи работу в «Привет, звёзды!» Сегодняшний материал о биржах – переписать. К 17:00.

P.S. И убери свой платок с моего стола. Он воняет духами. Древесными, грушевыми, или с чем там они.

Мисс Артемида Давенпорт,

Ваша статья «Тенденции на рынке ценных бумаг» перенесена с третьей страницы на двенадцатую. Редакция сочла ваш анализ слишком нишевым для основной полосы.

Прилагаем правленную версию. Мы убрали несколько ваших личных комментариев. Обратите внимание на пометки мистера Харрисона (излишне эмоциональная подача для финансового издания). Вы забыли записную книжку после собрания.

P.S. Ваш «случайный» звонок на BBC сегодня утром был не таким уж случайным. Следующая попытка саморекламы станет последней в этом издании.

Заместитель главного редактора

Г. Коллинз

Теперь её точно посадят. Или запрут в психушке. И надолго. Вот как это вышло.

Ясное дело, за деньги счастье не купишь, но реветь в новеньком ягуаре всё же приятнее, чем на велике или в какой-нибудь развалюхе, или в вагоне метро. Так думает Мэдди, размазывая сопли за рулём. Чего доброго, угодит в аварию, с этим-то ещё снегопадом. Все её бросили!

Ну, подумаешь, опять её материал поместили на предпоследнюю полосу, плевать, что она потратила на него свой целый рабочий день из пяти (четыре остальных она хлестала кофе и искала, с кем бы сходить выпить вечером). Отработанная схема – заглянуть к редактору, а дальше соображать самой – дала сбой. Её отчет о сделках слияния переписал стажер-мужчина – чтобы было менее эмоционально. «Дорогая, цифры – это не духи». Урод.

Мик, предатель такой, не отвечал на телефон! Что-то он говорил про свой журнал, Мэдди ещё тогда подумала, что у него ничего не выйдет. Вслух, конечно, ничего не сказала. Только поддержала и поцеловала в щёчку. Мик был первоклассным журналюгой! Он милый и весёлый, и не такой зануда, как все остальные. Ужасный сплетник, и Мэдди убеждалась в этом каждый раз во время их традиционных ланчей по средам. Ну, те самые встречи, о которых никто никогда не узнает. Он иногда угощал её, когда она будто бы забывала кошелёк в машине, и все-таки ей очень важно было сохранить свою независимость. Но когда каждый платил за себя, настроение у неё портилось. В общем, у них почти ничего такого не было, но Мик до недавнего момента оставался единственным, с кем в Лондоне можно было неплохо зависнуть. «Мэдди, дорогая, все козлы, но тебе попадаются самые весёлые». Вот как он сказал в прошлый раз.

Вечер пятницы складывался отвратительно. Кэрол свалила на концерт очередных рокерских мальчиков – Мэдди от участия в данном мероприятии воздержалась. Была слишком занята чтением каталога «Хэрродс», весна – лето ’83. Кэрол выглядела как настоящая подруга рок-музыканта – жёлтые пережжённые осветлителем волосы, которые она начёсывала, а ещё она всегда носила кучу браслетиков с заклёпками. В общем, она была ещё ничего, но это явно не та подруга, с которой можно просадить зарплату твоего мужа на шмотки и шампанское. От сумасшедших фанаток её отличало полное равнодушие к сексу и умение сносно писать миленькие статьи в «Мелоди Мэйкер». У неё за плечами уже был тур с Оззи Осборном.

Они с Миком и Кэрол иногда встречались после работы. У Мэдди было правило: никаких разговоров о работе (она ненавидит, когда кто-то успешнее её, что, в общем-то, не такая уж и редкость). Она ведь такая умница, столького добилась сама. Вдобавок ещё и научилась отмахиваться, мол, «занятно, но мне надо работать дальше». Тупее скромности может быть только притворство скромности, но Мэдди прыгает выше и просто плюёт на все свои заслуги. Мэдди хочет так думать.

 На самом деле её звали Артемида. Но всерьёз с таким именем её бы никто не стал воспринимать, поэтому она была разжалована в Мэдди. Вариантов не так уж и много. Поэтому и мы – будем называть её так.

В общем, вот и всё, что приключилось и что послужило причиной ужасного настроения Мэдди в тот вечер. То ли отношения с Миком зашли в тупик, то ли жизнь Кэрол показалась более интересной, чем её собственная, то ли этот вечер выпал на дни недомогания, свойственного всем женщинам. А тут ещё какой-то сумасшедший прыгнул ей под колёса. Ну, то есть не прыгнул, но выбежал из подворотни, да так близко, что она его задела, и он чуть не перелетел через машину: еле успела вдавить тормоз и сама чуть не шарахнулась об стекло. Вот чёрт.

Он опирается на капот, встает, чуть пошатываясь. Кажется, живой. Живой, конечно! Тут же подлетает к ней, дёргает дверь и суётся головой внутрь:

– Д-дамочка, вы меня не п-подбросите до «Зиг-зага»…?

– А тебя, сука, не подбросить до Букингемского дворца?! – вопит она.

Нового ягуара-икс-джэй в ближайшее время не предвидится, а вот за ремонт придётся платить самой. Помнится, в студенческие времена было такое развлечение: доезжаете с девчонками до какого-нибудь посольства и прыгаете под роллс-ройсы. Можно с кем-то познакомиться. Теперь Мэдди и сама жила в Челси. Но этот пьянчуга в лихо сдвинутой набок фетровой шляпе не входил в категорию людей, с которыми можно завести интересное знакомство.

– Вечер, я понимаю, у нас обоих испорчен, – плюхаясь на левое сиденье, говорит он.

– Это отличное наблюдение, – мрачно отвечает Мэдди и тянется за сумочкой. – Давай я подкину тебе на пиво, и ты не посмеешь меня тревожить.

На самом деле ей было очень страшно. Но этот мудак только оскалился в улыбке:

– Не беру деньги у девушек.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Выглядел он, как будто был изгнан с вампирского бала: пиджачок да рубашка, как у какого-то графа. Почему изгнали? Да страшный потому что. В полумраке салона его глаза казались совсем чёрными. Как и всё остальное: чернющие волосы, как перья, такие же чёрные локти-коленки и свежая царапина на лбу – весь взъерошенный, как ворона. Потирает кошмарно тощие коленки – а ведь ему наверняка нехило прилетело.

– Слушай, красотка, а теперь серьёзно. Мне нужно быть на Портобелло. Как можно скорее.

Чтобы вы понимали, выехать с Флит-стрит, где работала Мэдди, да ещё добраться до Портобелло в пятницу вечером – задача для самоубийц.

– Убирайся-ка ты отсюда. Иначе вышвырну тебя на ходу.

– Слушай-слушай! У меня правда будет концерт. Гитару я оставил ребятам. А здесь у меня была деловая встреча. Всё, давай, – он устраивается удобнее и трёт нос. – Поехали. Или для чего твой папочка купил тебе такую тачку? По воскресеньям в церковь кататься?

 Мэдди фыркает и со злостью жмёт на газ.

– Сука, да ты огонь! Что за дерьмище у тебя играет? – и переключает музыку. Жаль, Мэдди почти отвлеклась на Пола Маккартни, который поёт о том, что он, возможно очарован какой-то женщиной.1 Как смешно. Следом идёт её любимая Абба, но ему и тут не угодишь, поэтому всю дорогу он щёлкает радиостанции, пока не находит что-то, напоминающее звуки бензопилы. Он смеётся, высовывает руку в окно и кричит похабности прохожим.

– Ты вообще вменяемый? – шипит Мэдди, резко тормозя на светофоре.

– Нет, – честно отвечает он и вдруг наконец-то умолкает, уставившись на её пальцы, сжимающие руль. – О, смотри-ка, – он тычет пальцем в её руки. – Ты же вся дрожишь. Тебе правда так страшно со мной? Не переживай. Я вообще привык падать. В прошлый раз свалился с балкона.

Мэдди молчит. Музыка меняется на что-то ещё более безумное, дождь стучит по крыше, а он вдруг начинает напевать – фальшиво и с каким-то диким удовольствием.

Она не заходит в клуб, а он не спрашивает её имени. Только галантно пожимает ей два пальчика на прощание и хлопает дверью. В зеркале заднего вида он отражается маленькой вороной. Как тот человек в чёрной шляпе. Или он давно улетел? Так, это не птица… хотя он тоже падал с балкона. Даже не пригласил внутрь! Ну, там и без неё интересно: тут же к нему подлетает девка, потом целая компания парней в чёрном, а он так небрежно кого-то толкает плечом и продирается ко входу. Мэдди ещё несколько секунд глядит ему вслед, пока не замечает, что на неё уставились какие-то девчонки. Они смотрят друг на друга, а потом Мэдди показывает им язык и трогается с места.

Похоже, все выходные придётся посидеть за брокерскими счетами. В зеркале она ловит своё отражение: лохматая, губы набекрень, глаза красные. И она ещё всё это время сидела за рулём в таком виде. Надо было хоть надеть те очки с прозрачными стёклами, которые она купила, чтобы выглядеть серьёзнее. Она шарит в бардачке. Этот козёл ещё и её очки свистнул!

Весь оставшийся вечер Мэдди было уныло. Ну, классно, что её вроде как повысили и предки в этом месяце помогли с квартирой, но, в общем-то, она сама молодец и столько всего добилась уже… Ближе к ночи звонит Кэрол – трещит про концерты, группы и интервью, пока Мэдди стискивает зубы и дописывает материал о биржах, который она должна будет сдать в понедельник утром.

– …Представляешь, я ему: «Ты вообще в чём-то, кроме гитар, разбираешься?» А он: «В твоих соплях, милочка. В следующий раз без платка не приезжай».

– Ага, это просто прелесть. Должно быть, ты чудесно повеселилась.

Когда Мэдди дописывает очередной гениальный пассаж о Фолклендах, она случайно размазывает рукой чернильную строку о падении фунта – машинально выводит звёздочку на полях. И хихикает. И тут же зачёркивает эту звёздочку так, что рвёт бумагу.

Часть 2. Эол

Д-порт,

Твой «творческий подход» к отчету по квартальным убыткам читается как пьяный манифест лейбористов. У нас «Файнэншл Таймс», а не психоделический фэнзин. Выкинь все эти метафоры про «танцующий фунт стерлингов». Цифры сверь с бухгалтерией (опять расхождения). К 16:00 на моём столе. Не как в прошлый раз, когда ты явилась в 16:20 с оправданиями и запахом джина.

Коллинз

P.S. Твой шарф опять болтается на моём стуле. Пахнет «Опиумом». И поражением. Как и твои последние два материала.

P.P.S. Ксерокс твоих стихов из блокнота уже ходит по всему офису. Поздравляю – теперь вся редакция знает, что наша обозревательница мечтает стать Сильвией Плат.

***

Энди размахивает статьёй, готовый разнести эту редакцию в клочья: чёрта с два его выставят за дверь!

Как-как?! «Бездарная копия «Нью-йоркских кукол» и «Роллинг стоунз»? Это так глупо, что даже стыдно! Ну какая же глупость! Статейка анонимная, но напечатана была не в каком-то паршивеньком «Мелоди Мэйкере», а в «Гардиан»! Пусть даже на предпоследней полосе в культурном обозрении. Он ещё покажет им всем: журналистам, лэйблам, менеджерам… Это слава любой ценой, но сейчас он готов взорваться. Потому что у того, кто это написал, нет ни фантазии, ни вкуса. Как будто у него сегодня других забот нет. В других редакциях его хотя бы сразу узнавали, а не смотрели, как на говно.

– Чем могу помочь?

Он оборачивается и понимает, что дело можно обставить по-другому.

– Ого, дамочка, которая давит людей!

Она пытается выглядеть серьёзной и отстранённой, но в её глазах он замечает озорную нерешительность – вот так встреча! Он замечает и то, что Мэдди недавно плакала.

– Это ты написала! – он тычет газеткой ей в грудь.

– Вот болван. Я даже не пишу для «Гардиан».

Он уставился на неё, как в первый раз. Да уж, мало того, что у неё в редакции и так не осталось нормальных людей, так даже теперь к коллегам в «Гардиан» нельзя сходить попить кофейку. Почему ей так не везёт? Она сжимает руки в кулаки так сильно, что становится больно, а губы опять начинают дрожать.

– Ладно. Не реви, – миролюбиво заявляет он, и она замечает, что глаза у него посажены близко, оттого кажется, что он всегда немного издевается. – Ты правда не писала это.

– Не понимаю, о чём ты.

– Ты специально стояла, чтобы меня позлить!

– Ага. Я тут целый день тебя ждала. Репортаж-наблюдение: «Музыканты-неудачники жгут газеты».

А она весёлая. Не похожа на тех журналисток, что приходят на их концерты и высиживают на задворках клубов, чтобы позадавать тупые вопросы. То есть, она, конечно, дурнуха, но хотя бы признаёт это.

– Может, оставишь номер телефона? На случай, если ещё газет пожечь захочется.

Ух, она бы пожгла. Она бы перевернула всё в своей вонючей редакции вверх дном, изорвала все эти сальные записки от Коллинза и подожгла бы здание, чтобы полыхала вся Флит-стрит. Она первой протягивает узкую ладонь:

– Меня зовут Мэдди.

– Энди Маккой, – и глупо ухмыляется. – Дурацкие у нас имена. Пригласишь меня на интервью? Откровения из постели рок-звезды.

Ага, щас. Только допишу материал про благотворительность, думает она. Для ирландца он слишком уж внятно говорит. Откуда такой вообще взялся.

– Я пишу только про финансы, – мямлит она.

– О, это мы вполне можем обсудить. Где-нибудь в другом месте.

Ладно! Приглашение на кофе – это ерунда. А вот его шляпа набекрень и попытки поязвить уже почти улучшили её испорченное утро. Только никто не должен узнать. Так, тащить его через дорогу не вариант – через десять минут будет перерыв, и все ринутся курить, вот тут-то их и заметят. Коллинз будет издеваться до скончания века. А ведь у неё сегодня ещё должна была состояться встреча. Прощай, свидание с мальчишкой из Сити! А позавчера он принёс такую замечательную статистику с биржи. Просто прелесть! Раньше её обеденное время пахло джином, сигаретным дымом и россказнями Мика про шлюх в лимузинах, когда его пригласили писать статейку про какую-то тяжёлую группу. Теперь оно пахнет кофе, пылью архивов и молчанием, которое никто не нарушал.

Пригласить-то приглашает на кофе он, а всё заканчивается тем, что они пьют кофе за двадцать пенсов из автомата прямо в вонючей переговорке, где Мэдди со вчерашнего дня успела хорошенько потрудиться. Сначала трещала по телефону с мамой и тянула из неё деньги на квартиру, на что получила ответ: «Почему бы тебе не выйти замуж?», потом пересчитывала котировки на следующую неделю, чуть-чуть построчила в дневнике и в конце-концов забыла свою папку, до того была занята. Теперь ещё и радушно притащила гостя. Энди уселся на рабочий стол и разглядывал календарь с обнажёнными девушками. Мэдди с деловым видом распахивает ящик, где у неё припрятана бутылочка виски. Сейчас будет тебе кофе по-ирландски.

– Как прошёл концерт? – наконец выдавливает она из себя.

– Какой? А-а, тот? Да как обычно. Всё круто. Ты могла бы написать рецензию. Наваяешь что-нибудь про нас? Или ждёшь, пока мы станем достойными твоего гениального пера? – рука крадётся по её папке.

Мэдди чуть не проливает виски мимо кофе. Хочется наорать ему в лицо: нет, нет, я не тупая журналистка, посмотри на меня – пусть эта дура Кэрол пишет про ваши концерты! А у неё – причёска а-ля Сассун, корреспонденция самого влиятельного финансового издания, апартаменты в Челси и туфли, которые дороже оборудования всей его группы. Ну неужели он не понимает?

– Вот ещё. Если я напишу о вас, это будет не статья. Это будет… клиническое исследование, – она задумчиво отводит глаза, а Энди пялится на её шею. Стрижка у неё короткая, и кончики рыжих волос завиваются под ушами. И на мгновение ему почему-то становится её жалко. – Деградация музыкальной индустрии на примере… сколько вас там? Пяти алкоголиков.

– Ну конечно! Ты же предпочитаешь «настоящее искусство», – и продолжает бесцеремонно листать её подшивки: «Железная леди сменила зелёный на красный», «Танцующий фунт»… Трофейная записочка: «Мэдди снова перепутала швейцарские франки с датскими кронами». Среди бумаг затесалась фотография из газеты: Мэдди, чуть более юная, ещё с длинными волосами, чёрном платье рядом с каким-то солидным хрычом.

– Ого. И кто это у нас? Смотри-ка, как он тебя держит – будто ты сбежать хочешь. А ты… – беззлобно смеётся, – смотришь на него, как на Нобелевскую премию. Он что, платил тебе за то, чтобы ты стояла рядом и красиво улыбалась?

 Чё-ё-ёрт! В редакции «Файнэншл таймс» и так ни от кого ничего не утаишь, и она зарекалась приносить личное на работу, но чтобы в них влез ещё и он – это уже совсем край. А его уже не остановить:

– «Моя муза». Как трогательно. Что ты ему говорила? «О, милый, расскажи мне ещё про диверсификацию активов!» Или что там у вас…

– Не думаю, что это тебя касается.

– О, но я очень хочу понять! – перебивает он. – Он водил тебя в оперу? Учил различать сорта шампанского? Мэдди, дорогая, сегодня вечером мы идём на ужин к лорду-мэру, не забудь надеть свои жемчуга… А я-то думал, ты акула пера. Что ты забыла зде-

Мэдди бьёт без предупреждения.

– Чёрт. Я… э-э-э…

– Да? – скалится Энди, потирая щёку. – Ты что-то хотела сказать, муза? Он тебя этому тоже учил?

– Умолкни. Хотя бы на минуту.

– Да, конечно, после того, как ты дала волю рукам. Да ты просто прелесть.

– Я сказала, что я сожалею!

– Нет, не сказала! Ты сказала «чёрт» и «заткнись» – весь твой репертуар! – он с шумом спрыгивает со стола, и какие-то её бумажки рассыпаются по полу.

Какой же козёл! Подавив гордость, Мэдди наконец выпаливает, как будто ей больно:

– Слушай, Энди. Я перестаралась. Давай мы это забудем, – неловкая улыбка. – И тебе правда не стоило лезть в мои вещи. Может, завтра я принесу тебе извинения? – отточенная улыбка – миролюбиво предлагает она.

– Не-а, – зевает он. – Завтра вечером мы улетаем в Японию. В тур.

Ну ничего себе.

– И чё? Надолго?

– Недели на две, – ах, какая явная небрежность в этом всём! А самого небось разрывало похвастаться. – Потом ещё несколько дней отвисаем, играем несколько дат в Лондоне, а там будет фестиваль в Финляндии, к тому моменту мне уже не захочется никого видеть, и я буду шататься дома по Хельсинки. Я пришлю тебе открытку.

Так вот оно что! Мэдди чувствует себя дурой. Она-то думала, что это какой-то беспризорный панк, а вон он – и то успешнее её.

– Как мило.

– Да, я вообще очень милый, – он уже у двери, но вдруг оборачивается. – Передавай привет своему сэру. Или кто он у тебя. Скажи… – ухмыляется, – что я научусь завязывать галстук. Когда-нибудь. Может быть. Если очень постараюсь. Ты, кстати, вполне ничего, когда не строишь из себя не пойми что. Чао!

Мэдди стоит как идиотка в этой серой переговорке, как будто её нарочно сюда впихнули, в этом своём костюмчике, и вот уже со стен сползает краска, а голая девица на календаре просто ужасна. Словно это не «Файнэншл таймс». Из окна видно, как он вываливается на улицу, шлёпает своей размашистой походкой, суёт голову в окно стоящего такси, так, что уже чуть не перевешивается через стекло, только ноги торчат. Громко ругается с водителем, будто на базаре где-то в Индии, наконец, разворачивается и чинно удаляется в кашу лондонского тумана.

***

«Файф-о-клок» в понимании Раззла, слава богу, включает не только чай. Туда ещё можно ливануть пива или чего покрепче. А если учитывать часовые пояса, то чаепитие можно устроить раз шесть. Пока не свалитесь под стол.

Первый их пункт назначения встречает очень красивым восходом и опиумным дымом. Энди, морщась от звона в ушах, с неудовольствием отмечает, что думает о том, что сейчас, где-то в холодном Лондоне, спит Мэдди.

Каждый раз, играя тот забавный кавер на Under my Wheels2, он терзает гитару особенно старательно.

***

Уважаемая мисс Давенпорт,

В связи с вашим последним материалом «Волатильность рынка и психология инвесторов» (страница 14, колонка 2) обращаем внимание на необходимость соблюдения профессиональной дистанции с источниками информации. В частности:

Личные встречи с представителями музыкальной индустрии должны ограничиваться рабочими вопросами.

Использование служебного телефона для неформальных переговоров недопустимо.