Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие

Сам Василий Львович позже в стихотворном послании к брату Сергею опишет их общее детство вполне в духе Просвещения и сентиментализма:

Ты помнишь, как бывало,Текли часы для нас?Природой восхищаясь,Гуляли мы с тобой;Или полезным чтеньемСвой просвещали ум;Или Творцу вселеннойНа лирах пели гимн!..Поэзия святая!Мы с самых юных летТобою занимались;Ты услаждала нас…Или в семействе нашем,Где царствует любовь,Играли мы, как дети,В невинности сердец.

Разумеется, в этом описании нет «ничего личного» – только расхожие клише конца XVIII века, личное – только желание написать такое стихотворение и посвятить его брату. Конечно, Василий Львович с Сергеем Львовичем никаких гимнов не пели и на лирах не бряцали. Но оба писали стихи (Василий – лучше, Сергей – похуже), и оба были, как говорилось тогда, «чувствительными молодыми людьми».

Интересно, что Пушкин-младший в 1823 году напишет схожее послание брату Льву, с которым не был знаком (тот на шесть лет его младше), Александр учился в Лицее и не бывал дома, пока Лев взрослел.

Брат милый, отроком расстался ты со мной —В разлуке протекли медлительные годы;Теперь ты юноша – и полною душойЦветешь для радостей, для света, для свободы.Какое поприще открыто пред тобой,Как много для тебя восторгов, наслаждений,И сладостных забот, и милых заблуждений!Как часто новый жар твою волнует кровь!Ты сердце пробуешь в надежде торопливой,Зовешь, вверяясь им, и дружбу и любовь.

Стихотворение очень похоже, также написано в весьма менторском тоне и состоит из «общих мест». Но оно создано уже по другим канонам – романтизм одержал быструю и решительную победу над сентиментализмом.

А что же Пушкин-старший? Он последовал за модой? Ничуть не бывало! Он, по его собственным словам, «не опасаясь гнева модных романтиков», предпочитал Мольера – Гёте и Расина – Шиллеру. Почти в то же время (а точнее, в 1824 г.) напишет стихотворение «К Л.С. Пушкину», и вот как оно будет звучать:

Благодарю тебя, племянник мой любезный,Что вспомнил, наконец, о дяде ты своем;Он пресмыкается еще в юдоли слезнойИ часто с думою беседует вдвоем.Не веселят меня веселые столицы,Ни Пресненски пруды, ни славный новый сад,Где можно есть бифштекс, пить с ромом лимонадИ где встречаются и дамы, и девицы.В Московском клубе я, что Английским зовут,Читаю иногда Булгарина и Греча.Картежная идет ужасная пусть сеча,Мне нужды нет: рублей мне карты не дают,И в экарте[1] играть я вовсе не умею;К театру, признаюсь, охоту я имею,Но езжу в месяц раз: живу я далеко;Мне в креслах холодно, а в ложах высоко.Ришар[2] и Гюллень-Сор[3] приводят в восхищеньеВсех здешних зрителей искусством ног своих;Воронина мила; люблю я видеть их,Люблю прелестное Римлянок слышать пенье,Люблю отличную их ловкость и игру;Но мне, подагрику, разъезд[4] не по нутру,И два часа в сенях кареты дожидатьсяНет сил… и от забав мне должно отказаться!Итак, мой милый друг, ты видишь, дядя твойОтшельником живет в столице знаменитой,Но я не жалуюсь, друзьями не забытой.Наш русский Лафонтен[5] и Вяземский[6] со мнойВ свободные часы делят уединенье;Еще отрада есть – поэзия и чтенье.Благодарю судьбу: я с самых юных летЛюбил изящное, и часто от сует,От шума светского я в тишине скрывался,Учился и читал, и сердцем наслаждался;Любил писать стихи, но зависти не знал;Прямой талант в других я вечно уважал,И лишь нелепостей был искренний гонитель:Я не щадил невежд и скаредных писцов;Что делать! И теперь я всем сказать готов:Фирс добрый человек, но глупый сочинитель.

Конечно, тональность совсем другая. Это одно из тех шутливых дружеских посланий, которые особенно любил Василий Львович и которые особенно ему удавались. И даже капелька нравоучения, «минутка саморекламы» (в послании дяди племяннику) их не портили. Но ясно видно, что Пушкин-старший душой еще остался в XVIII веке, он мыслит и чувствует так, как было модно мыслить и чувствовать во времена его молодости.

Вернемся же вместе с ним в XVIII век!

Годы взросления

Василий Львович и Сергей Львович, так же как и многие молодые дворяне XVIII века, начинали свою взрослую жизнь со службы в гвардейских полках. Точнее, в лейб-гвардии Измайловском полку. Им суждено испытать все радости той жизни, о которой мечтал Петруша Гринев. Помните? «…Трудно описать мое восхищение. Мысль о службе сливалась во мне с мыслями о свободе, об удовольствиях петербургской жизни. Я воображал себя офицером гвардии, что, по мнению моему, было верхом благополучия человеческого».

Правда, Василия Львовича зачислили на военную службу не «во чреве матери», как Гринева, а в семилетием возрасте, зато сразу в Измайловский полк. В 1777 году оба брата, все еще жившие в Москве, на Божедомке, одновременно получили чин сержанта. И только в 1790 году после смерти отца отправились в Петербург, где через год пожалованы первым офицерским чином прапорщика.

Если Александру Сергеевичу суждено родиться в 1799 году, на стыке двух веков, пережить величайший триумф России – победу в войне 1812 года, – будучи еще подростком; далее наблюдать крах надежд на реформы Александра I, страшную участь декабристов и постепенное «замерзание» России при Николае I, то юность его дяди подарила совсем другие впечатления.

Если для Александра Сергеевича Екатерина II – персонаж его исторического романа в стиле Вальтера Скотта («Капитанская дочка»), то для Пушкина-дяди она его современница. Он родился спустя четыре года после того, когда она взошла на престол, и первые тридцать лет его жизни пришлись на ее царствование.

Это золотые годы для русской знати, те, о которых она будет вспоминать с ностальгией последующие сто лет. Императрица оказалась на троне не по праву, а после дворцового переворота и убийства законного государя, и поначалу ей приходилось всячески задабривать знать и гвардию, которые являлись ее единственной поддержкой, а они быстро поняли, что благоволение новой правительницы обеспечит им путь наверх.

Московский свет, где блистали Василий Львович и Сергей Львович, был тем самым, о котором так ностальгически вспоминает Фамусов в «Горе от ума». Помните?

Вот то-то, все вы гордецы!Спросили бы, как делали отцы?Учились бы, на старших глядя:Мы, например, или покойник дядя,Максим Петрович: он не то на серебре,На золоте едал; сто человек к услугам;Весь в орденах; езжал-то вечно цугом;Век при дворе, да при каком дворе!Тогда не то, что ныне,При государыне служил Екатерине.А в те поры все важны! в сорок пуд…Раскланяйся – тупеем не кивнут.Вельможа в случае – тем паче,Не как другой, и пил, и ел иначе.А дядя! что твой князь? что граф?Сурьезный взгляд, надменный нрав.Когда же надо подслужиться,И он сгибался вперегиб:На куртаге ему случилось обступиться;Упал, да так, что чуть затылка не пришиб;Старик заохал, голос хрипкой;Был высочайшею пожалован улыбкой;Изволили смеяться; как же он?Привстал, оправился, хотел отдать поклон,Упал вдругoрядь – уж нарочно, —А хохот пуще, он и в третий так же точно.А? Как по-вашему? по-нашему – смышлен.Упал он больно, встал здорово.Зато, бывало, в вист кто чаще приглашен?Кто слышит при дворе приветливое слово?Максим Петрович! Кто пред всеми знал почет?Максим Петрович! Шутка!В чины выводит кто и пенсии дает?Максим Петрович. Да! Вы, нынешние, – ну-тка!

Это время пышных придворных торжеств, напоминавших о праздниках дщери Петровой Елизаветы, время, когда берега Невы одевались в гранит, но одновременно расширялись и границы России за счет присоединения Калмыцкого ханства (1771), Белоруссии (1772, 1793), Осетии (1774), Курильских островов (1779), Крыма (1783), Курляндии, Литвы и Западной Волыни (1795).

Золотой век Екатерины отнюдь не был мирным, на него пришлось не только восстание Пугачева, описанное Пушкиным-младшим в «Капитанский дочке» (1773–1775), Русско-турецкие войны (1768–1774 и 1787–1791), где совершал свои подвиги Суворов, новая Русско-шведская война (1788–1790), когда петербуржцы готовились защищать Северную столицу от вековечных соседей и «заклятых друзей».

А еще это время, когда Москва пережила эпидемию… чумы. Это случилось в 1771 году. Чуму привезли с юга, с полей сражений Русско-турецкой войны. Она пришла в Москву вместе с вернувшимися солдатами, а также с прибывшими в город товарами и добычей. По одной из версий, источником заражения стали шерсть и шелк, привезенные на московские мануфактуры торговцами из Турции.

И очень скоро в день уже умирало около тысячи человек. Люди искали виноватых в смерти их родных и набрасывались на всех, кто стоял на их пути. Городские власти стремились покинуть город, и скоро начались беспорядки. 15 сентября 1771 года толпа ворвалась в Чудов монастырь в Кремле и разграбила его, а 16 сентября в Донском монастыре архиепископ Амбросий распорядился запечатать короб для приношений Боголюбской иконе Божией Матери, а саму икону убрать в церковь Кира и Иоанна, мера совершенно правильная. К иконе собирались толпы народа, надеющегося на защиту и исцеление, но скопление людей только ускоряло распространение инфекции. Молящихся возмутило то, что у них отбирают чудотворную икону, которая казалась им единственной надеждой на спасение, и Амбросия убила разгневанная толпа. В Москве начался чумной бунт, генерал-губернатор Петр Семенович Салтыков бежал из охваченного эпидемией города.

Тогда императрица послала в Москву Григория Орлова «с полною мочию» (то есть с большими полномочиями) для борьбы с болезнью.

Орлов не был врачом; он обратился за советом к московским медикам, поставив перед ними следующие вопросы: «Умножающаяся в Москве смертоносная болезнь та ли, что называется моровою язвою? Чрез воздух ли ею люди заражаются или от прикосновения к зараженному? Какие суть средства надежнейшие к предохранению от оной? Есть ли и какие способы ко уврачеванию зараженных?»

Ему ответили, что да, в Москве свирепствует моровая язва, что нужно, прежде всего, запретить въезд в зараженный город людей и выезд из него, чтобы остановить распространение чумы в стране.

Внутри города также надо стараться оградить здоровых от больных, а далее – по мере возможности облегчать состояние больных, обеспечивать их водой, пищей и жаропонижающими средствами и уповать на силу натуры – эффективных антибиотиков, способных убивать возбудителя чумы, тогда еще не существовало, они появятся только через двести лет.

Город разделили на 27 участков, на территории которых производился учет и изоляция больных, а также вывоз умерших. Были открыты новые бани, обветшавшие дома сносили, крыс и мышей, разносчиков чумной заразы, истребляли. В город организовали подвоз пищи и чистой воды.

Орлов приказал открыть новые карантины, создать специализированные изолированные инфекционные больницы, увеличить число больниц общих практик и поднять жалованье докторам. Он установил денежное вознаграждение выписываемым из больниц (женатым – по 10 рублей, холостым – по 5 рублей), после чего москвичи стали добровольно отправлять заболевших на лечение. По приказу Орлова архиепископа Амбросия торжественно погребли 4 октября в Донском монастыре в Москве, в Малом соборе. Осенью эпидемия чумы пошла на убыль, и в ноябре Екатерина II вызвала Орлова обратно в Петербург. В память о борьбе Орлова с чумой Екатерина вручила ему именную медаль «За избавление Москвы от язвы в 1771 году» с надписью «Такового сына Россия имеет», впоследствии отчеканена еще одна именная медаль с надписью «Россия таковых сынов в себе имеет», а также воздвигнуты мраморные ворота в виде триумфальной арки в Царском Селе на дороге в имение Орлова – Гатчину. А через восемь лет, 28 июня 1779 года, Екатерина II подписала указ о строительстве первого московского водопровода, который обеспечивал жителей города чистой водой.

Оба брата Пушкиных благополучно пережили эти страшные дни и продолжали расти в кругу семьи, потом блистать в московском свете, где было полно старых знакомых их отца и матери, которые ласково принимали молодых людей.

В 1790 году скончался Лев Александрович, и вскоре его сыновьям пришлось уезжать в Петербург, в свой полк.

* * *

Жаль, но о годах службы юных Пушкиных в Петербурге почти не осталось воспоминаний. Кроме разве что свидетельств об их переводе из чина в чин. В 1796 году в звании гвардии поручика Василий ушел в отставку, а брат Сергей прослужил еще год и дослужился до майора.

Но, надо думать, что молодые люди отдали должное столичной светской жизни и что Василий Львович не забывал кропать стихи и прозу. Есть лишь небольшой отрывок под многообещающим названием «Любовь первого возраста», который написан в 1813 году во время пребывания Василия Львовича в Нижнем Новгороде и вышел двумя годами позже в альманахе «Российский музеум».

Повесть, как и должно, посвящена нежной любви юноши к прекрасной москвичке, имя которой он скрывает под псевдонимом Зюльмея. Молодой москвич пишет, какое впечатление на него произвела Северная столица: «Я получил чин гвардейского офицера; но вместо приятной надежды возвратиться в Москву принял наложенную на меня должность, которая не позволяла мне оставить полк свой. Великая Екатерина, которой все царствование было беспрерывным торжеством, любила торжества и праздники, и столица праздновала мир[7] со всеми возможными увеселениями. Только и говорили о парадах, иллюминациях, балах и фейерверках. Рассеяние мешало мыслям моим заниматься Зюльмеею; я тосковал об ней и в свободные минуты писал страстные к ней письма, которые, правда, оставались всегда в моем кабинете, но которые читал я с восторгом брату, единственному поверенному моего сердца.

Потом, пустившись в блистательность общества, я стал не так робок и начал приобретать ту светскость, которой только научаются, можно сказать, в обращении с знатными и придворными. Всегда любил я поэзию и всегда ею занимался. Граф Стр*, князь Бел***, графы Сег* и Коб***, княгиня Д*** и графиня Ш*** читали стихи мои с обязательным снисхождением и позволяли мне участвовать в их забавах. Тогда в обыкновении были благородные спектакли. Я играл комедию с лучшими актерами, каких могло только произвести хорошее общество. Это образовало мой вкус и научило меня с приятностью изъясняться. Но сердце мое пылало любовью к Зюльмее, и когда встречал я прекрасную, ловкую и любезную женщину, то всегда сравнивал с тою, которая совершенно владела мною.

Таким образом протекли два года».

* * *

Из знакомств молодого поэта важнейшими стали знакомства с Николаем Михайловичем Карамзиным и Гавриилом Романовичем Державиным. Карамзин как раз вернулся из путешествия по Европе и уже прославился как автор «Писем русского путешественника». После поездки он осел в Москве, где начал издавать литературный «Московский журнал», в котором напечатал свою повесть «Бедная Лиза», мгновенно ставшую знаменитой. Державин также находился в зените своей славы, жил в Петербурге в городской усадьбе на Фонтанке и занимал должность кабинет-секретаря Екатерины II «у принятия прошений».

Тогда же состоялся литературный дебют Василия Львовича – в № 11 журнала «Санкт-Петербургский Меркурий» за 1793 год было напечатано стихотворение «К Камину». Стихотворение весьма примечательное. Вот как оно начинается:

Любезный мой Камин, товарищ дорогой,Как счастлив, весел я, сидя перед тобой!Я мира суету и гордость забываю,Когда, мой милый друг, с тобою рассуждаю;Что в сердце я храню, я знаю то один;Мне нужды нет, что я не знатный господин;Мне нужды нет, что я на балах не бываюИ говорить бон-мо[8] на счет других не знаю;Бо-монда[9] правила не чту я за закон,И лишь по имени известен мне бостон.Обедов не ищу, незнаем я, но волен;О, милый мой Камин, как я живу доволен.Читаю ли я что, иль греюсь, иль пишу,Свободой, тишиной, спокойствием дышу.Пусть Глупомотов всем именье расточаетИ рослых дураков в гусары наряжает;Какая нужда мне, что он развратный мот!Безмозглов пусть спесив. Но что он? Глупый скот,Который, свой язык природный презирая,В атласных шлафроках блаженство почитая,Как кукла рядится, любуется собой,Мня в плен ловить сердца французской головой.Он, бюстов накупив и чайных два сервиза,Желает роль играть парижского маркиза;А господин маркиз, того коль не забыл,Шесть месяцев назад здесь вахмистром служил.Пусть он дурачится! Нет нужды в том нимало:Здесь много дураков и будет и бывало…

Пожалуй, не сразу догадаешься, кому принадлежат эти строки. Их вполне мог бы написать не молодой гвардейский офицер, а умудренный жизнью Державин. В самом деле, в поэзии Державина легко найти схожие настроения. Вот, к примеру, стихотворение 1798 года «На счастье»:

<..>В те дни и времена чудесныТвой взор и на меня всеместныйПростри, о над царями царь!Простри и удостой усмешкойПрезренную тобою тварь;И если я не создан пешкой,Валяться не рожден в пыли,Прошу тебя моим быть другом;Песчинка может быть жемчугом,Погладь меня и потрепли.Бывало, ты меня к боярамВ любовь введешь: беру все даром,На вексель, в долг без платежа;Судьи, дьяки и прокуроры,В передней про себя брюзжа,Умильные мне мещут взорыИ жаждут слова моего,А я всех мимо по паркетуБегу, нос вздернув, к кабинету,И в грош не ставлю никого.Бывало, под чужим нарядомС красоткой чернобровой рядомИль с беленькой, сидя со мной,Ты в шашки, то в картеж играешь;Прекрасною твоей рукойТуза червонного вскрываешь,Сердечный твой тем кажешь взгляд;Я к крале короля бросаю,И ферзь к ладье я придвигаю,Даю марьяж иль шах и мат.Бывало, милые наукиИ Музы, простирая руки,Позавтракать ко мне придутИ все мое усядут ложе;А я, свирель настроя тут,С их каждой лирой то же, то жеИграю, что вчерась играл.Согласна трель! взаимны тоны!Восторг всех чувств! За вас короныТогда бы взять не пожелал.А ныне пятьдесят мне било;Полет свой Счастье пременило,Без лат я Горе-богатырь;Прекрасный пол меня лишь бесит,Амур без перьев – нетопырь,Едва вспорхнет, и нос повесит.Сокрылся и в игре мой клад;Не страстны мной, как прежде, Музы;Бояра понадули пузы,И я у всех стал виноват.<..>Увы! еще ты не внимаешь,О Счастие! моей мольбе,Мои обеты презираешь —Знать, неугоден я тебе.Но на софах ли ты пуховых,В тенях ли миртовых, лавровых,Иль в золотой живешь стране —Внемли, шепни твоим любимцам,Вельможам, королям и принцам:Спокойствие мое во мне!

Разница лишь в том, что для Державина стоический вывод «спокойствие мое – во мне» – это итог многолетней (и отнюдь не безуспешной и не бессмысленной) борьбы с превратностями судьбы, а поэт следующего поколения, Василий Львович Пушкин, с этого начинает.

После Екатерины. Снова Москва

Эпоха закончилась со смертью императрицы Екатерины II осенью 1796 года. Новый император – Павел – давно и не без основания сетовал на то, что его мать распустила гвардейских офицеров. Приняв бразды правления, он установил жесткую дисциплину и прежде всего в гвардии. Что впоследствии закончилось для него плохо, но речь не об этом. Братья Пушкины очень своевременно ушли в отставку и избежали суровости нового императора. Они возвращаются в Москву.

«Я готовился возвратиться в Москву, как вдруг узнал, что Зюльмея вышла за господина Н***. Не могу изъяснить вам той горести и тоски, которые овладели мною. Мать моя и две сестры, которых любил я нежно и которые жили в Москве, ожидали меня с нетерпением, и давно сердце мое желало с ними соединиться. Я увидел их, прижал к своему сердцу и оросил слезами, пролитыми от радости и печали. Меня отпустили на 6 месяцев. Я хотел воспользоваться этим отпуском, чтобы посвятить себя трудам кабинета. Я редко выезжал, ибо страшился встретиться с Зюльмеею. Между тем главнокомандующий давал великолепный бал на случай рождения нынешнего императора. Я поехал на бал, но против воли и с некоторым предчувствием, которое оправдается, как вы увидите. Когда я вошел в танцевальную залу, первая представилась мне Зюльмея, сидящая подле своей матери и пожилого, но здорового человека, который имел в лице остроумие и откровенность. Мне не трудно было узнать в нем господина Н***. Я побледнел, остановился и, чтобы скрыть мое замешательство, сказал несколько незначащих слов одному из моих приятелей, который, по счастью, стоял рядом со мною».

Любовь в сердце несчастного юноши разгорается с новой страстью, он начинает искать новых встреч с Зюльмеей, совсем как Онегин с Татьяной, и тут… Автор обрывает свою повесть, как позже и Пушкин оборвет свой роман на самом интересном месте. В завершение же этой истории Василий Львович пишет: «Если пленительная Зюльмея никогда не существовала, как то вероятно, ибо повесть не есть история, то, по крайней мере, я представил себя таким, каким был в молодости и не перестал, кажется, быть и в теперешних моих летах, когда все мечты исчезают».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Экарте – несложная карточная игра, популярная в первой половине XIX в.

2

Ришар Жозеф – танцовщик, родственник Фелиции Гюллень-Сор, выступавший вместе с ней в Москве.

3

Гюллень-Сор (наст. фам. Ришар) Фелицата (Фелисите) Виржиния – артистка балета, хореограф, педагог. Гюллен – псевдоним отца, Сор – фамилия мужа. В 1823 г. приехала в Москву. До 1839 г. работала в Большом театре: сначала танцовщица и хореограф, позднее педагог.

4

При разъезде гостей из театра или с бала кареты подавались к подъезду одна за другой. Если гостей было много, им приходилось подолгу ждать в фойе, когда подадут их карету. Для подагрика провести около часа на ногах было тяжело, к тому же в холодное время года, стоя перед постоянно открывающимися дверями (а шуба оставалась в карете), легко было подхватить простуду.

5

Иван Андреевич Крылов. С 1812 г. он работал в петербургской Публичной библиотеке, но, конечно, бывал и в Москве.

6

Петр Андреевич Вяземский – русский поэт, литературный критик, историк, переводчик, публицист, мемуарист и государственный деятель, жил в Москве, был близким другом семьи Пушкиных.

7

Со Швецией, 1790 г.

8

Bon mot – остроумное выражение (фр.).

9

Beau monde – высший свет (фр.).