Во имя мира

Я медленно подошла к столу.

Про отношения я старалась не думать. Но мысли всё равно возвращались. Мне двадцать три. У меня были мужчины. Были связи. Были ночи, которые начинались нормально и заканчивались одинаково.

До тех пор, пока они не узнавали, чья я сестра.

Кто-то исчезал сразу.

Кто-то начинал нервничать.

Кто-то пытался шутить, а потом переставал писать.

Слабые.

Трусы.

Ни один из них не выдержал даже мысли о том, чтобы оказаться рядом с моими братьями. Ни один не смог смотреть на них и не дрогнуть.

Я иногда думала, что, возможно, такого мужчины просто не существует.

Я остановилась у стола, чувствуя, как внимание в комнате собирается в одну точку.

Во мне не было страха.

Только усталость.

И понимание: если весь мир боится моих братьев – значит, мне придётся найти способ перестать бояться жить самой.

Я села за стол.

Стул тихо скользнул по полу. Вилка звякнула о тарелку – слишком резко для этой вылизанной, напряжённой тишины.

Кассиан поднял на меня взгляд.

– Я тебя сегодня не видел, – сказал он. Голос был холодным, жёстким, без намёка на заботу. Скорее требовательным. – Где ты была?

Вот тут меня и накрыло.

– В комнате, – ответила я резко. – А где ещё мне быть, Кассиан? В сейфе? В бункере? Или, может, в коробке с надписью «не открывать»?

Он даже не моргнул. Просто смотрел. Этот его взгляд всегда выводил меня из себя – тёмный, тяжёлый, оценивающий. Ни злости, ни удивления. Чистый контроль.

– Ты могла выйти, – сказал он. – Пройтись по дому.

Я коротко рассмеялась.

– По дому? Серьёзно? По коридорам под охраной? С графиком? С разрешением? Спасибо, я сегодня уже погуляла. От кровати до окна.

Деметрий медленно поднял глаза от тарелки. Оценил меня так, как он умел – сразу целиком.

– Мы говорили, что сегодня лучше остаться внутри, – произнёс он ровно. – В городе было движение.

– В городе всегда что-то происходит, – отрезала я. – Это называется жизнь. Вы слышали о таком?

Я почувствовала, как Кассиан напрягся. Пальцы на столе сжались, мышцы на руках обозначились под тканью рубашки.

– Мира, – сказал он ниже. – Ты опять начинаешь.

– Нет, – перебила я. – Я уже давно начала. Просто вы решили не слушать.

Тишина стала плотной. Осязаемой.

Охрана у стен замерла окончательно.

Я поймала их взгляды. Оба смотрели так, что у большинства людей уже давно бы сбилось дыхание. От таких взглядов у других начинались панические атаки, дрожали руки, путались слова.

Но это не про меня.

Они мои братья. Они никогда меня не били. Никогда не унижали. Никогда не причиняли мне боль напрямую.

Поэтому пусть слушают. Хоть от кого-то. Хоть раз.

– Вы вообще понимаете, что это ненормально? – продолжила я, не давая им вставить ни слова. – Охрана у каждой двери. Запреты. Разрешения. Вы осознаёте, что мне двадцать три?

– Мы понимаем, – сказал Деметрий.

Я резко повернулась к нему.

– Нет. Вы думаете, что понимаете.

Внутри всё дрожало, но я не собиралась останавливаться.

– Я не прошу отпуск. Я не прошу свободу без границ. Я прошу жить, а не существовать под микроскопом!

Кассиан откинулся на спинку стула. Лицо осталось каменным, но я знала этот жест.

Ох, как он сдерживался.

Плечи напряжены. Челюсть сжата. Взрыв держится на миллиметре.

– Мы делаем это для твоей безопасности, – сказал он.

– Для вашей, – выплюнула я. – Для вашего спокойствия. Потому что вам так легче.

Он резко наклонился вперёд. Пространство сразу сжалось. Давление стало физическим. Это была его территория, его стол, его власть.

– Ты думаешь, нам легко?!

– Да! – я почти вскочила со стула. – Потому что вы выбрали этот путь! А я – нет!

Тишина ударила по ушам.

Я смотрела на них и думала с горьким, злым весельем: отец был связан с криминалом – да.

Но у них был выбор.

Они могли пойти иначе.

А вместо этого стали хуже. Сильнее.

Стали главными. Авторитетами. Теми, чьё имя произносят шёпотом.

А я эту жизнь не выбирала.

– Вы построили вокруг меня клетку, – продолжила я уже тише, и от этого слова резали сильнее. – И называете это заботой. Вы даже не спросили, хочу ли я так жить.

Деметрий аккуратно положил вилку. Слишком аккуратно. Его голос стал мягче – и от этого опаснее.

– Мы потеряли родителей, Мира, – сказал он. – И мы не потеряем тебя.

– А я что, нет?! – выдохнула я. – Или вы думаете, что мне было проще, потому что вы меня прикрыли?!

Кассиан резко встал.

Стол дрогнул. Стулья тихо скрипнули. Охрана напряглась мгновенно.

В нём было всё – злость, власть, желание сломать сопротивление.

И невозможность сорваться.

Я знала это.

И он знал, что я знаю.

Я не отступила.

– Посмотри на меня, – сказал он.

Я посмотрела. Прямо. Без страха.

– Я делаю всё это, чтобы ты была жива, – произнёс он глухо.

– А я хочу быть живой, – ответила я так же глухо. – Есть разница.

Он замер.

Деметрий перевёл взгляд с него на меня, и я увидела то, что видела редко.

Сомнение.

– Ты не понимаешь, в каком мире мы живём, – сказал он.

– Я понимаю, – ответила я. – Просто вы не хотите принять, что я тоже в нём живу. Не за вашей спиной. Внутри.

Руки дрожали. Сердце колотилось.

Но внутри было странно спокойно.

Я сказала всё.

Пусть переваривают.

Пусть хоть раз услышат, как это – когда рядом с ними не боятся.

Ужин закончился так же, как и начался – в молчании.

Я видела всё.

Как Кассиан сжимал вилку сильнее, чем нужно. Как ел почти автоматически, больше удерживая себя, чем чувствуя вкус еды.

Как Деметрий смотрел иначе – не прямо, не постоянно, а короткими, точными взглядами. Он не злился. Он думал. И это было куда опаснее.

Мне было всё равно.

Я отодвинула стул и встала. Движение получилось резким – не из невежливости, а из желания закончить этот вечер.

– Куда? – спросил Деметрий.

Я обернулась медленно, с откровенной насмешкой.

– Куда я ещё могу пойти? – протянула я. – В клуб, может быть?

Сделала паузу и добавила, склонив голову:

– Или ты думаешь, у меня тут расписание развлечений на выбор?

На секунду в нём что-то сдвинулось.

Не эмоция – напряжение.

Я увидела, как напряглась его шея, как под кожей обозначились мышцы. Он выпрямился. Встал полностью. Воздух в комнате стал тяжелее, плотнее. Охрана инстинктивно подтянулась – не по команде, а по ощущению.

Вот это был Деметрий.

Тот, от кого у людей обычно холодеют ладони.

– Мира, – сказал он тихо. Слишком тихо. – Ты сейчас перегибаешь.

Я закатила глаза.

– Боже, Деметрий, – выдохнула я. – Я иду в свою комнату.

Развела руками. – Куда я ещё могу идти?

Он сделал шаг ко мне.

Медленно.

Контролируемо.

Так, что каждый в комнате понял: это не угроза – это позиция.

– Перестань дерзить, – сказал он.

Голос ровный. Без повышения. Без эмоций.

Так говорят люди, которых привыкли слушаться сразу.

Я посмотрела на него прямо.

– Я не собираюсь жить по вашим правилам, – сказала я спокойно. Без крика. Без истерики. – Привыкай.

Его взгляд стал тяжелее. В нём не было злости – только расчёт и холодное давление.

– У тебя нет выбора, – сказал он. – Мы за тебя отвечаем.

Вот тут я усмехнулась. Криво. Устало.

– Это моя жизнь, – ответила я. – И распоряжаться ею буду я сама.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд.

Любой другой на моём месте уже бы сломался.

Но я – нет.

Я развернулась и пошла к выходу.

За спиной осталась тишина.

Тяжёлая. Неоконченная.

Я поднялась в комнату и закрыла дверь. Не хлопнула – просто прикрыла, но тишина всё равно ударила сильнее любого звука. Дом снова отступил, оставив меня одну. Почти одну. Я знала: за дверью всё так же стоят люди, всё так же считают шаги, но здесь, в этих стенах, можно было хотя бы сделать вид, что я дышу сама.

Я подошла к столику у зеркала и села. Пальцы машинально потянулись к расчёске. Движение было знакомым, успокаивающим. Я начала медленно проводить ею по волосам, сверху вниз, чувствуя, как пряди скользят между зубьями.

В зеркале была я.

Светлые волосы. Слишком мягкие для этого дома.

Голубые глаза – такие же, как у братьев, но без их тяжести, без той тьмы, которую они носили внутри. Лицо спокойное, почти нежное, если не знать, чья я сестра и в каком мире выросла.

Иногда мне казалось, что я здесь лишняя.

Слишком живая.

Слишком обычная.

Рядом с Кассианом и Деметрием я выглядела не как часть их мира, а как напоминание о том, что у них когда-то была другая жизнь. Та, где не нужно было держать руку на оружии даже за ужином.

Я провела расчёской ещё раз и задержала взгляд на своих глазах. В них не было страха. И это раздражало их сильнее всего. Я знала это. Они видели во мне хрупкость, потому что хотели её видеть. Потому что так проще оправдывать контроль.

Но хрупкой я не была.

Я медленно выдохнула и отложила расчёску. Комната была тихой, правильной, слишком безопасной. В этом доме у меня никогда не будет жизни. Не той, которую можно назвать своей.

Здесь всегда будет моя фамилия.

Здесь меня всегда будут звать не по имени.

Сестра.

Ценность.

Ответственность.

Я поняла это отчётливо, без паники и истерики: если я останусь – я исчезну.

Не сразу.

Медленно.

Растворюсь в их заботе, в их страхе, в их решениях.

Мне нужно уйти.

Туда, где моё имя будет просто именем.

Туда, где никто не будет произносить нашу фамилию шёпотом.

Я посмотрела на своё отражение ещё раз.

И впервые подумала не о том, что они скажут, а о том, что сделаю я.

Тишина в комнате стала другой.

Не пустой.

Решительной.

Глава 3

Мира

Город дышал.

Я вышла на улицу и сразу почувствовала это – влажный воздух, прохладный даже днём, тяжёлый, насыщенный запахами воды, камня и машин. Санкт-Петербург никогда не был ласковым. Он не улыбался прохожим и не пытался понравиться. Он просто существовал – равнодушный, красивый и живой.

Я шла медленно, не потому что некуда было спешить, а потому что не хотела терять ни секунды. Под ногами – неровная плитка, местами стертая до гладкости. Фасады домов тянулись вверх, серо-жёлтые, выцветшие, с лепниной, которая давно пережила тех, кто её создавал. Узкие окна, балконы с коваными перилами, следы времени на стенах. Город выглядел так, будто всё здесь уже происходило. И ещё будет происходить.

Машины проезжали мимо, кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то разговаривал по телефону, не понижая голос. Люди жили. Просто жили. Не оглядываясь, не считая шаги, не думая, кто за ними следит.

Охрана шла где-то рядом. Я чувствовала её, даже не глядя. Не вплотную – братья умели создавать иллюзию свободы. Два человека на расстоянии, ещё один впереди, ещё один сзади. Растворённые в толпе, но всегда на связи. Всегда готовые.

Я засунула руки в карманы пальто и сделала глубокий вдох. В груди что-то болезненно сжалось – от злости, от тоски, от странного ощущения, что вот он, город, прямо передо мной, а я всё равно иду по его краю.

Вот так и пройдёт вся жизнь, подумала я.

С разрешения. Под присмотром. Между точками.

Я свернула на набережную. Вода была тёмной, почти чёрной, отражала небо и фасады, ломая их очертания. Нева текла спокойно, как будто ей было всё равно, кто и что решает на её берегах. Она текла здесь задолго до нас. И будет течь после.

Я остановилась на секунду, оперлась ладонями о холодный камень ограждения и посмотрела на воду. В голове сами собой всплыли лица, от которых я обычно старалась отмахнуться.

Отец.

Александр Реков.

Военный до костей. Даже когда снял форму, он так и не вышел из войны. Для него мир всегда был полем боя – с позициями, врагами, стратегией. Он говорил мало. Смотрел внимательно. Наказывал жёстко. Любил… по-своему. Без объятий. Без слов. Через требования и дисциплину.

Кассиан и Деметрий росли под его взглядом. Тренировки, удары, боль, контроль. Он делал из них солдат. Из меня – наблюдателя. Он никогда не говорил, что я слабая. Он просто берег меня иначе. Иногда мне казалось – потому что во мне он видел не бойца, а что-то, что нужно сохранить.

Мать была другой.

Сабина Лукресса.

В ней было больше тишины и больше власти. Она контролировала дом, разговоры, людей. Улыбалась мягко, но решения принимала жёстко. В её крови была Италия – не громкая, не показная, а глубокая, тёплая и опасная. Её мать была итальянкой, и эта часть семьи никогда не исчезала полностью.

Сабина учила нас языкам так же, как отец учил выживать.

Итальянский звучал в доме с детства. Английский был обязателен. Русский – основа. Я тянулась к языкам сама. Мне нравилось чувствовать, как мир меняется в зависимости от слов. Как одно и то же можно сказать по-разному – мягко или жёстко.

Мама говорила, что язык – это власть.

Я тогда не до конца понимала.

Я снова пошла, шаг за шагом, слушая город. Каблуки стучали по камню. Где-то хлопнула дверь подъезда. Проехал трамвай, скрипнув так, будто жаловался на жизнь. Петербург не был красивым в привычном смысле. Он был честным.

Когда родителей убили, мне было тринадцать.

Я помню вспышки. Крики. Запах пороха. Как всё происходило слишком быстро и слишком громко. Помню, как Кассиан тащил меня через тайные ходы, о существовании которых я даже не знала. Его лицо было чужим – сосредоточенным, холодным. Он не плакал. Он действовал.

Деметрий закрыл меня собой, когда мы выбегали. Потом он исчез на несколько часов – организовывал, договаривался, прятал. Он уже тогда был мозгом. Я это поняла позже.

Мы выжили.

И это было не чудо.

Это была подготовка.

Отец не воспитывал детей. Он готовил их.

Трагедия просто ускорила процесс.

Я знала: после этого братья выбрали путь власти не потому, что хотели. Потому что умели. Потому что в мире, который они знали, это был единственный способ не потерять меня.

Я остановилась у пешеходного перехода. Светофор мигнул зелёным. Люди пошли вперёд. Я пошла вместе с ними, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомое, тяжёлое чувство.

Я не хотела власти.

Не хотела контроля.

Не хотела, чтобы моя жизнь была продолжением их войны.

Я хотела простого.

Утреннего кофе без охраны.

Работы, где меня знают по имени, а не по фамилии.

Разговоров, которые не заканчиваются проверкой маршрута.

Я подняла голову и посмотрела на небо. Серое, низкое, настоящее.

Я просто хочу жить, подумала я.

Как обычные люди.

Кафе было уже совсем близко.

Я ускорила шаг.

Кафе встретило теплом и шумом. Не громким – живым. Звон посуды, гул разговоров, запах свежемолотого кофе и чего-то сладкого, ванильного. Здесь не было охраны у стен и тяжёлых взглядов. Только люди, занятые собой.

Света уже сидела у окна.

Я увидела её сразу – яркую, как всегда. Рыжие волосы собраны кое-как, губы накрашены слишком смело для середины дня, на лице – та самая улыбка, от которой становится легче дышать. Она махнула мне рукой так, будто мы не виделись год, а не пару недель.

– Господи, – сказала Света, вскакивая со стула, – наконец-то тебя выпустили из твоей клетки!

Она не дала мне даже толком поставить сумку – сразу обняла, крепко, по-настоящему, без осторожности. От неё пахло духами и чем-то сладким, ванильным. Так обнимают люди, которым плевать, кто твои братья и сколько у них людей. Так обнимают тех, кого просто рады видеть.

– Осторожнее, – пробормотала я, всё же улыбаясь. – А то ещё решат, что ты меня похищаешь.

– Пусть попробуют, – фыркнула она и потянула меня к столику. – Садись давай, беглянка.

Я села напротив, сняла пальто, повесила его на спинку стула. Стул был тёплый, кто-то сидел здесь до меня. Обычная мелочь, но от неё внутри что-то щёлкнуло – жизнь шла своим чередом, без согласований.

– Не радуйся, – сказала я, – всего на пару часов. Потом обратно в башню.

– Прогресс, – ухмыльнулась Света, усаживаясь поудобнее. – Раньше и этого не было.

К нам подошёл официант. Я даже растерялась на секунду – так давно не выбирала сама.

– Латте, – сказала я после паузы. – Без сиропов.

– Американо, – добавила Света. – И что-нибудь сладкое. У неё сегодня свобода, ей положено.

Официант ушёл, а я поймала себя на том, что улыбаюсь. Не потому что смешно. Потому что здесь можно сидеть вот так – нога на ногу, локоть на столе, без напряжения. Просто быть Мирой.

– Ты устала, – сказала Света, прищурившись. – Прямо по лицу видно.

Я пожала плечами, провела пальцем по краю стола, чувствуя лёгкие царапины под кожей.

– Я всегда устала, – ответила честно. – Просто иногда получается это игнорировать.

Кофе принесли быстро. Я взяла кружку обеими руками – горячая, тяжёлая, настоящая. Сделала первый глоток и прикрыла глаза на секунду.

– Боже, – выдохнула я. – Вот за это я готова продать душу.

– Видишь, – усмехнулась Света, – простые радости. Без охраны и допросов.

Я хмыкнула, посмотрела в окно. За стеклом люди шли мимо, кто-то толкнул дверь, кто-то смеялся слишком громко.

– Я иногда думаю, – сказала я, не глядя на неё, – что хочу просто… пожить где-нибудь. Одна. В другой стране. Не важно где. Чтобы меня знали как Миру. Не как Рекову.

Света перестала мешать сахар.

– Так скажи им.

Я усмехнулась и покачала головой.

– Я говорила.

– И?

– И ничего. Я предлагала всё. Любую страну. Любые условия. Говорила, что могу исчезнуть. Жить тихо. Работать. Учиться. Делать вид, что меня не существует.

– И что они?

Я покрутила чашку в руках, наблюдая, как на поверхности кофе дрожит отражение лампы.

– Они говорят, что кто-нибудь когда-нибудь может меня узнать. И тогда мной воспользуются. Как рычагом. Как слабым местом.

Я подняла на неё глаза. – Они меня не слышат.

Света молчала пару секунд. Потом наклонилась через стол, понизив голос.

– Тогда убегай.

Я вздрогнула и нервно усмехнулась.

– Вот так просто?

– Нет, – сказала она серьёзно. – Не просто. Но правильно. Убеги и докажи им, что ты не маленькая. Что ты можешь выжить одна. Не для них – для себя.

Я покачала головой, сделала ещё глоток.

– Это не так работает, Свет. У них везде связи. Деньги. Люди. Меня найдут.

– Возможно, – пожала она плечами. – Но ты хотя бы попробуешь. А если не попробуешь – так и проживёшь в их страхе.

Я замолчала. Просто смотрела в чашку, водя пальцем по тёплой керамике.

Внутри что-то уже начинало складываться. Не как план. Как направление. Как мысль, которую невозможно развидеть.

– Ладно, – вдруг сказала Света, хлопнув в ладони. – Хватит о грустном. Ты видела платье на Литейном? Такое чёрное, с открытой спиной?

– Нет, – усмехнулась я. – Меня туда не водят.

– Так вот, – она оживилась, – сегодня вечером будет мероприятие. Музыка, люди, танцы. Пойдём со мной.

Я рассмеялась.

– Меня не отпустят.

– Даже вечером?

– Меня и так еле выпустили. Кофе. Прогулка. Два часа свободы. Щедрость века.

– Чёрт, – выдохнула Света, закатывая глаза. – Это ненормально.

– Я знаю.

Мы всё равно смеялись. Обсуждали какую-то ерунду, мужчин, которые пишут и пропадают, планы, которые существуют только в разговорах. На какое-то время я почти забыла, кто я и куда вернусь.

Потом время закончилось.

Мы встали, оделись, вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо.

Света обняла меня у входа.

– Береги себя, – сказала она. – И подумай о том, что я сказала.

– Думаю, – ответила я. И это была правда.

Я пошла прочь.

Город снова принял меня – равнодушно, спокойно.

И где-то рядом, почти незаметно, снова появилась охрана. Я почувствовала это сразу.

Я пошла домой.

Дом встретил меня привычной, выверенной тишиной.

Я закрыла за собой дверь, сняла пальто и повесила его аккуратно, как делала всегда. Движения были автоматическими – тело давно запомнило правила этого дома. Сумку поставила на консоль, провела ладонью по холодной поверхности и только потом сделала шаг в гостиную.

И почти сразу почувствовала это.

Присутствие.

Кассиан вышел из своего кабинета почти бесшумно – так выходят люди, привыкшие к тишине и контролю. Ни спешки, ни суеты. Он не шёл – он занимал пространство. Высокий, широкоплечий, собранный, как солдат на задании. На нём была тёмная одежда с чёткими линиями: плотная куртка военного кроя, жёстко сидящая на плечах, брюки без единой лишней складки, тяжёлые ботинки, в которых не бегают – в них заходят и не отступают. Под курткой угадывалась кобура – оружие было при нём всегда, как продолжение руки. В этом доме его не выставляли напоказ, но все знали: Кассиан никогда не бывает без него.

Он остановился в проёме, плечом слегка опираясь на косяк, руки скрестил на груди. Взгляд был холодным, выверенным, таким, каким смотрят на территорию перед боем. Не вопросительным. Не ищущим. Фиксирующим. От этого взгляда у людей обычно сбивалось дыхание, а колени предательски слабели.

Он смотрел так, словно весь город был лишь ещё одной картой под его контролем.

– Прогулка прошла без проблем? – спросил он ровно.

Без заботы.

Без интереса.

Просто констатация.

Я медленно выдохнула и повернулась к нему.

– Кассиан, – сказала спокойно, – ты и так всё знаешь. Твои люди уже всё тебе доложили.

Он ничего не ответил.

Просто смотрел.

Этот взгляд я знала слишком хорошо. Он не давил напрямую – он фиксировал. Отмечал. Сравнивал. Взвешивал. В нём не было раздражения, но было напряжение, скрытое под холодным контролем. Такой взгляд не задаёт вопросов – он уже знает ответы.

Мне захотелось отвернуться, но я не сделала этого.

– Через пару дней мы уезжаем, – сказал он наконец. – Закрытый вечер. Балканы.

Я приподняла бровь.

– Мы? – переспросила с усмешкой. – То есть и я тоже?

– Да, – ответил он без колебаний. – Ты едешь с нами.

Я коротко рассмеялась.

– Надо же. Значит, я наконец-то смогу повеселиться? Отдохнуть? Потанцевать?

Он даже не дрогнул.

– На сам вечер ты не пойдёшь.

Улыбка сползла с моего лица.

– Тогда зачем я там? – спросила я. – Чтобы сидеть в номере гостиницы? Чем это отличается от моей комнаты здесь?

Кассиан сделал шаг ближе. Пространство между нами сократилось сразу, как по команде.

– Это не обсуждается, – сказал он. – Я не оставлю тебя здесь одну.

– Одну? – я фыркнула. – Серьёзно? Твоя охрана со мной всегда. Даже в ванной, наверное, скоро будут стоять.

– Мне этого недостаточно, – отрезал он.

Я сжала челюсть.

– То есть дело уже не в охране?

– Нет, – сказал он спокойно. – Я хочу, чтобы ты была под нашим наблюдением. Моим. И Деметрия.

Вот тут внутри меня всё сжалось.

– Мы едем на два дня, – продолжил он. – Я не оставлю тебя в Санкт-Петербурге даже на это время. Не сейчас.

– Это абсурд, – резко сказала я. – Тогда возьмите меня хотя бы на сам вечер.

Он отрицательно покачал головой.

– Там будет слишком много влиятельных людей. И слишком опасных. Я не хочу, чтобы тебя видели. Не хочу, чтобы знали твоё лицо.

– То есть я – секрет? – я усмехнулась зло. – Призрак? Вечно спрятанная сестра?

В его взгляде мелькнуло что-то резкое.

– Мира, – сказал он жёстко, – это не обсуждается. Ты едешь с нами. Так что готовься. Через пару дней вылетаем.

В его голосе не было просьбы.

И не было места для диалога.

Я смотрела на него несколько секунд, чувствуя, как внутри поднимается злость – холодная, упрямая, липкая.

– Отлично, – сказала я наконец. – Спасибо за уведомление.

Я развернулась, не дожидаясь ответа, и пошла к лестнице. Шаги отдавались слишком громко в этой идеальной тишине.

Он не окликнул меня.

И это злило сильнее всего.

Я закрыла за собой дверь комнаты и прислонилась к ней спиной. Сердце билось быстро, неровно. В груди жгло.

Два дня.

Балканы.

Отель.

Номер.

Очередная клетка – просто в другом месте.

Я медленно выдохнула.

И впервые подумала не о том, как это пережить.

А о том, как из этого выйти.

Глава 4

Ринальдо

В доме стояла привычная тишина.

Не та, что бывает ночью, когда всё засыпает, а другая – дневная, рабочая, плотная. Такая, в которой нет пустоты, потому что каждое помещение наполнено ожиданием приказа. Дом жил по расписанию, даже когда казался неподвижным. Охрана менялась, люди проходили по коридорам бесшумно, двери открывались и закрывались вовремя. Здесь не было случайностей.