Как приобретать друзей и оказывать влияние на людей

Во-первых, вы обнаружите, что постоянно вовлечены в весьма интригующий и исключительно полезный образовательный процесс. Во-вторых, вы убедитесь: ваши способности знакомиться и взаимодействовать с людьми очень сильно улучшились.

9. В конце книги вы найдете несколько пустых страниц, на которых можете писать о собственных успехах в применении правил. Будьте конкретны – указывайте имена, даты, достигнутый результат. Подобные заметки будут вдохновлять вас на еще более значительные усилия. Представляете, как приятно вам будет много лет спустя наткнуться на старые записи?

Итак, для того чтобы извлечь максимальную пользу из книги, необходимо:

Развить в себе глубокое, неиссякаемое желание овладеть принципами человеческих взаимоотношений.

Прочесть каждую главу дважды, прежде чем перейти к следующей.

По мере чтения делать паузы и задавать себе вопрос: как можно применить каждый совет?

Выделять в тексте наиболее ценные идеи.

Применять изученные правила при любой возможности. Использовать книгу как настольное руководство для того, чтобы разрешать возникающие каждый день проблемы.

Превратить учебу в игру, предлагая выплачивать друзьям символическую сумму за каждое замеченное ими нарушение определенных принципов.

Каждую неделю выделять время для самоконтроля, выясняя, какого прогресса вы добились; спросите себя, какие допущены ошибки, какие достигнуты успехи, какие уроки усвоены на будущее.

Вести записи в конце книги, которые напомнят, когда и как вы применили изложенные мною правила.

Часть I. Основные приемы взаимодействия с людьми

Глава 1. Если хочешь собрать мед, не опрокидывай улей

Самая сенсационная охота на человека, которую когда-либо видел Нью-Йорк, достигла своего апогея 7 мая 1931 года. После нескольких недель розыска Двустволки Краули – убийцы, который не употреблял спиртного и даже не курил, – его наконец осадили в квартире любовницы на Вест-Энд Авеню.

Полторы сотни полицейских и детективов обложили убежище преступника на верхнем этаже дома. Они пробили отверстия в крыше и попытались выкурить Краули, «убийцу копов», из его логова при помощи слезоточивого газа. На соседних зданиях установили пулеметы, и более часа по одному из прекрасных жилых районов Нью-Йорка гуляло эхо пистолетных выстрелов и пулеметных очередей. Краули, скорчившись за креслом, непрерывно отстреливался. За битвой наблюдало десять тысяч возбужденных зевак. Такого в Нью-Йорке не было никогда.

Когда Краули наконец взяли, комиссар полиции Малруни заявил, что головорез по прозвищу Двустволка – один из самых опасных преступников в истории города. «Такой убьет за любой пустяк», – сказал он.

Как же относился к себе сам Краули? Мы это знаем достоверно, потому что, пока полиция обстреливала квартиру, преступник успел написать письмо, адресовав его «тем, для кого оно может представлять интерес». Капающая из его ран кровь запятнала бумагу алыми кляксами. Вот что говорил Краули в своей записке: «В моей груди бьется утомленное, но доброе сердце. Человек с таким сердцем никому не причинит вреда».

Незадолго до ареста Краули развлекался со своей девушкой на одной из проселочных дорог Лонг-Айленда, когда к их машине подошел полицейский и попросил предъявить водительское удостоверение.

Не сказав в ответ ни слова, Краули вытащил пистолет и сразил беднягу несколькими пулями. Когда умирающий полицейский рухнул на землю, преступник выскочил из машины, забрал у него оружие и всадил в распростершееся в пыли тело еще одну пулю. И этот убийца заявил о себе как о человеке с добрым сердцем, неспособном причинить вред!

Краули приговорили к казни на электрическом стуле. Его привезли на место исполнения приговора, в тюрьму Синг-Синг. Наверное, вы думаете, что он вздохнул: «Я многих убил, поэтому заслужил смерть». Вовсе нет. «Меня казнят за самозащиту», – вот его слова.

Смысл этой истории в том, что Двустволка Краули ни в чем не видел своей вины.

Возможно, вы решите – не самое обычное поведение для преступника. Но вот послушайте:

«Я провел лучшие годы жизни, неся людям удовольствие, помогая им хорошо проводить время, и что получаю взамен? Жестокое обращение, жизнь затравленного волка…»

Так говорил Аль Капоне, самый непримиримый враг американского общества, самый зловещий гангстер, которого когда-либо знал Чикаго. Аль Капоне себя не осуждал, напротив: он рассматривал свою персону как непризнанного и непонятого благодетеля общества.

Точно так же вел себя Голландец Шульц до того, как схлопотал пулю от другого гангстера в Ньюарке. Голландец, один из самых отъявленных нью-йоркских мерзавцев, сказал в интервью газете, что является общественным благодетелем. Самое главное – он верил в свои слова.

У меня как-то случилась небезынтересная переписка с Льюисом Лоусом, который на протяжении многих лет служил начальником печально известного Синг-Синга. Так вот, он заявил: «Лишь малая часть из заключенных в Синг-Синге преступников оценивала себя как подонков. В принципе, они такие же люди, как вы и я, – они пытаются рационально объяснять свое поведение. Обязательно расскажут вам, что заставило их взломать сейф или без раздумий нажать на спусковой крючок. Многие из них стараются с помощью вводящих в заблуждение, но часто логичных рассуждений оправдать антисоциальные действия даже сами перед собой, последовательно и упорно настаивая, что их не следовало сажать в тюрьму».

Если Аль Капоне, Двустволка Краули, Голландец Шульц и прочие головорезы – как мужчины, так и женщины – не винят себя за содеянное, что можно сказать об обычных людях, с которыми нам приходится общаться?

Джон Уонамейкер, основатель носящей его имя сети магазинов, однажды признался: «Тридцать лет назад я понял, что ругаться глупо. У меня и без того хватает проблем с преодолением собственных недостатков, чтобы беспокоиться, почему Господь не счел нужным равномерно распределить среди человечества дар разума».

Уонамейкер рано усвоил этот урок, а вот мне пришлось треть века блуждать в потемках, прежде чем меня осенило: в девяноста девяти случаях из ста люди не пытаются себя критиковать за промахи, какими бы вопиющими они ни были.

Критика со стороны бесполезна, поскольку она заставляет человека защищаться и оправдывать собственные ошибки. Критика опасна, так как она может уязвить нашу гордость и самолюбие, а также вызывает негодование.

Б. Ф. Скиннер, психолог с мировым именем, экспериментальным путем доказал, что животные, получая награду за успехи, учатся быстрее и запоминают уроки гораздо эффективнее, нежели особи, которых наказывают за плохое поведение. Более поздние исследования показали: то же самое относится и к людям. Критикуя человека, мы не можем рассчитывать на долгосрочные перемены к лучшему, зато частенько сталкиваемся с недовольством.

Ганс Селье, другой великий психолог, говорил: «Насколько мы жаждем похвалы, настолько же боимся осуждения».

Отторжение, вызываемое критикой, может деморализовать вашего работника, члена семьи или друга, однако не исправит ситуацию, повлекшую за собой осуждение.

Джордж Джонстон из Инида (штат Оклахома) служит координатором по технике безопасности в инженерной компании. В частности, он должен следить, чтобы все сотрудники, работая в полевых условиях, обязательно надевали каски. Он сообщил мне, что всякий раз, сталкиваясь с работником без каски, безапелляционно заявлял о нарушении правил и жестко настаивал на их соблюдении. На него смотрели угрюмо и повиновались, но стоило ему уйти, как подчиненные тут же снимали каску.

Тогда Джордж решил попробовать другой подход. Обнаружив очередной раз нарушителя, он поинтересовался – возможно, каска неудобна или не подходит по размеру? Затем мягко напомнил, что она призвана защитить работника от травм, и посоветовал ее носить. В итоге работники начали без всяких обид и возражений придерживаться правил.

Вы найдете множество примеров бесполезности критики на любой из страниц нашей истории. Вспомним хотя бы знаменитую ссору между Теодором Рузвельтом и президентом Тафтом, ссору, которая расколола партию республиканцев. В результате в Белый дом пришел Вудро Вильсон, ход Первой мировой войны изменился и поток истории пошел по иному руслу. Давайте поднимем некоторые факты. Когда в 1908 году истекли полномочия Теодора Рузвельта, он поддержал Тафта, и того избрали следующим президентом. Рузвельт уехал в Африку охотиться на львов, а когда вернулся, пришел в страшное негодование. Он осудил Тафта за излишний консерватизм, попытался выдвинуть свою кандидатуру на третий срок, создал прогрессивную партию и фактически уничтожил партию республиканцев. Последовали выборы; Уильям Говард Тафт и республиканцы получили преимущество лишь в двух штатах – Вермонте и Юте, потерпев самое сокрушительное поражение в истории.

Рузвельт обвинил Тафта, но винил ли Тафт сам себя? Разумеется, нет. Со слезами на глазах он заявил: «Не понимаю, каким образом я мог вести иной курс».

Так кто же виноват, Рузвельт или Тафт? Если честно, я не знаю, да и какая разница? Все дело в том, что критика Рузвельта вовсе не убедила Тафта в его промахах, а лишь заставила оправдываться и раз за разом повторять: поступить иначе он никак не мог.

Давайте возьмем скандал с «Типот Доум», связанный с нефтью, о котором газеты с негодованием писали в начале двадцатых годов XX века. Скандал потряс всю Америку. На нашей памяти в общественной жизни Соединенных Штатов такого еще не случалось. Вот голые факты: Альберт Фолл, министр внутренних дел кабинета президента Гардинга, был наделен полномочиями отдавать в аренду запасы нефти Военно-морского флота США в месторождениях «Элк Хилл» и «Типот Доум». Вы спросите – провел ли он конкурсные торги? Нет, сэр. Даже не подумал. Просто подписал лакомый контракт со своим другом Эдвардом Доэни. Что же сделал Доэни? Он выдал министру Фоллу так называемую ссуду в размере ста тысяч долларов. Действуя по-хозяйски, Фолл распорядился, чтобы морские пехотинцы прибыли в район месторождений с целью вытеснить оттуда конкурентов, скважины которых истощали запасы нефти «Элк Хилл». Конкуренты, вынужденные уйти при виде винтовок и угрожающе обнаженных штыков, обратились в суд, устроив грандиозный скандал. Воняло от сделки так, что она погубила репутацию администрации Гардинга, вызывала отвращение у целой нации и угрожала обрушить республиканскую партию. Альберт Фолл в итоге оказался за решеткой.

Осудили его сурово – так, пожалуй, не доставалось еще ни одному государственному деятелю. Но раскаялся ли он? Ничуть не бывало! Через много лет Герберт Гувер выступил с публичной речью, в которой намекнул, что смерть президента Гардинга была связана со страшной тревогой и психическим расстройством – ведь его предал верный друг. Когда эти слова дошли до миссис Фолл, она вскочила с кресла, заплакала, прокляла судьбу и закричала: «Что?! Фолл предал Гардинга? Чушь! Мой муж никого не предавал! Альберта невозможно было подкупить, даже набив дом золотом! Это его предали, его распяли!»

Вот, пожалуйста – человеческая натура во всей красе. Преступники, обвиняющие всех, кроме самих себя… Мы ничем друг от друга не отличаемся, и, когда вы соберетесь завтра подвергнуть кого-то жесткой критике, вспомните Аль-Капоне, Двустволку Краули и Альберта Фолла. Надо понимать, что критика подобна почтовому голубю. Она всегда возвращается бумерангом. Давайте осознаем раз и навсегда: человек, которого мы намерены осудить, обязательно начнет оправдывать свои поступки и в ответ обрушится с критикой на вас. Или, как мягкий мистер Тафт, скажет: я не мог поступить иначе.

Утром 5 апреля 1865 года Авраам Линкольн лежал при смерти в номере дешевого доходного дома через дорогу от Театра Форда, где в него выстрелил Джон Уилкс Бут. Его длинное тело вытянулось по диагонали на продавленной, слишком короткой кровати, над которой висела дешевая репродукция знаменитой картины Розы Бонёр «Лошадиная ярмарка». Тускло мерцал желтый огонек газового рожка.

Министр обороны Стэнтон заявил: «Здесь лежит величайший правитель, которого когда-либо знал наш мир».

В чем секрет успеха Линкольна, почему он столь удачно взаимодействовал с людьми? Я изучал его жизнь на протяжении десяти лет и еще три года посвятил написанию и редактированию книги под названием «Неизвестный Линкольн». Полагаю, мне удалось провести весьма подробное и исчерпывающее исследование личности и семейной жизни Линкольна – насколько это вообще возможно. Особенно я углубился в его методы взаимодействия с людьми. Позволял ли он себе критиковать оппонентов? О да, еще как! Будучи совсем молодым человеком, Линкольн, проживая в Пиджен-Крик-Вэлли в штате Индиана, не просто критиковал – он писал письма и стихи, высмеивающие людей, и разбрасывал свои вирши на проселочных дорогах, где их обязательно кто-то да нашел бы. Одно из этих писем вызвало страшное негодование и навсегда осталось в истории.

Став практикующим стряпчим в Спрингфилде (штат Иллинойс), Линкольн открыто атаковал оппонентов письмами, публикуя их в газетах, и делал это часто.

Осенью 1842 года он поднял на смех тщеславного и воинственного политика Джеймса Шилдса. Линкольн раскритиковал его в анонимном письме, опубликованном в «Спрингфилд Джорнэл», и весь город изнемогал от смеха. Шилдс, чья гордость была страшно уязвлена, кипел от негодования. В итоге ему удалось выяснить личность автора письма. Он вскочил на коня, прискакал к Линкольну и вызвал его на дуэль. Линкольн биться не хотел, однако деваться было некуда – следовало постоять за свою честь. Соперник предоставил ему право выбора оружия. Имея длинные руки, Линкольн остановился на кавалерийских палашах и попросил одного выпускника Вест-Пойнта дать ему несколько уроков. В назначенный день дуэлянты встретились на песчаной отмели реки Миссисипи и приготовились сразиться насмерть, однако в последнюю минуту секунданты их удержали и прервали дуэль.

Неудавшийся бой, став самым шокирующим происшествием в жизни будущего президента, преподал ему бесценный урок искусства взаимодействия с людьми. Никогда больше Линкольн не писал оскорбительных писем, никогда никого не высмеивал. С того самого дня он перестал критиковать людей, независимо от их поступков.

Прошли годы, началась Гражданская война, и Линкольн несколько раз менял главнокомандующих Потомакской армии. Все они – Макклелан, Поуп, Бернсайд, Хукер и Мид – допускали трагические ошибки, заставляющие Линкольна в отчаянии мерить шагами кабинет. Добрая половина американского народа яростно осуждала генералов-неудачников, однако Линкольн, «не питая ни к кому злобы, но ко всем проявляя милосердие», держал себя в руках. Отметим его любимую цитату: «Не судите, и не судимы будете».

Когда миссис Линкольн и другие резко отзывались о южанах, Линкольн отвечал: «Не критикуйте их, они таковы, какими были бы и мы при сходных обстоятельствах».

Впрочем, если уж у кого-то и имелись поводы для критики, так именно у Линкольна. Давайте вспомним один яркий пример.

Битва при Геттисберге состоялась в первые три дня июля 1863 года. В ночь на 4 июля Ли начал отступать на юг, пока грозовые тучи заливали местность страшным дождем. Добравшись до Потомака со своей потрепанной армией, Ли обнаружил, что река разлилась и перейти ее никак нельзя. Сзади поджимали силы победоносной Армии Союза. Ли оказался в ловушке. Бежать ему было некуда, и Линкольн прекрасно это понимал. Настал славный, ниспосланный небесами час возможности пленить остатки армии Ли и немедленно положить конец войне. Преисполнившись надежды, Линкольн отдал приказ Миду тотчас атаковать, не созывая военного совета. Приказ он направил по телеграфу, а затем еще отрядил к Миду гонца с требованием выступать без промедления.

Как же поступил генерал Мид? С точностью до наоборот. Он созвал военный совет, прямо нарушив приказ Линкольна. Он заколебался. Он тянул время. Он сообщал по телеграфу самые разные причины промедления, пытаясь оправдаться, но наотрез отказался атаковать армию Ли. В конце концов вода ушла, и Ли отступил через Потомак.

Линкольн был в ярости. «Что это значит? – кричал он в лицо своему сыну Роберту. – Боже правый! Что все это значит? Они были в нашей власти, протяни руку – и они наши! Я не могу заставить свою армию сдвинуться с места ни словами, ни действиями. При подобных обстоятельствах любой генерал разгромил бы армию Ли! Если я мог бы туда прибыть, я сам разделался бы с противником!»

Находясь в жесточайшем разочаровании, Линкольн сел и написал Миду письмо. Как нам известно, в тот период жизни он был чрезвычайно консервативен и сдержан в высказываниях, и приведенное ниже письмо следует считать самым что ни на есть суровым выговором.

«Дорогой мой генерал!

Не уверен, что вы способны оценить масштаб несчастья, связанного с отступлением Ли. Он был у нас почти в руках. Если мы выступили бы на него, учитывая последние наши успехи, война кончилась бы. Теперь же она будет продолжаться еще неизвестно сколько. Если вы полагали, что атаковать Ли в прошлый понедельник небезопасно, как вам удастся это сделать сейчас, когда он отошел к югу от реки, а вы не можете отрядить в погоню более двух третей вашего войска? Вряд ли разумно ожидать (да я и не ожидаю), что вы добьетесь многого. Прекрасная возможность упущена, и я безмерно огорчен».

Как, по-вашему, что же ответил Мид?

Он так и не получил этого письма – Линкольн его в итоге не отправил. Письмо обнаружили в бумагах уже после его смерти.

Я подозреваю (но это лишь догадка!), что, написав Миду, Линкольн выглянул в окно и сказал себе: «Так, минуточку… Возможно, торопиться не следует? Легче легкого сидеть в тишине Белого дома и приказывать Миду наступать. Будь я самолично в Геттисберге, доведись мне увидеть столько крови, сколько видел Мид за последнюю неделю, зажав уши от криков и стонов раненых и умирающих, я тоже вряд ли рвался бы в атаку. Если я обладал бы робким характером Мида, вероятно, поступил бы точно так же. В любом случае, что было, то прошло. Отправив письмо, я выплесну свой гнев, но тем самым лишь заставлю Мида оправдываться. Он еще и осудит меня… Обидевшись, Мид будет в дальнейшем бесполезен в качестве командира и, пожалуй, даже подаст в отставку».

Стало быть, как я сказал, Линкольн отложил письмо, поскольку из горького опыта знал, что резкая критика и упреки почти никогда не меняют ситуацию.

Теодор Рузвельт рассказывал: сталкиваясь в бытность президентом со сложной задачей, он откидывался на спинку кресла, смотрел на большой портрет Линкольна и задавал себе вопрос: «Что сделал бы Линкольн на моем месте? Как решил бы он эту задачу?»

В следующий раз, когда вы испытаете искушение кого-то упрекнуть, возьмите пятидолларовую банкноту, посмотрите на напечатанный на ней портрет Линкольна и спросите себя: «Как решил бы эту проблему Линкольн?»

Марк Твен время от времени выходил из себя и писал письма, которые заставили бы покраснеть даже писчую бумагу. Например, однажды он отправил человеку, вызвавшему его гнев, такую записку:

«Очевидно, вам требуется разрешение на захоронение. Только скажите, и я сделаю все, чтобы вы его получили».

В другой раз Марк Твен написал издателю по поводу попыток корректора «исправить авторскую орфографию и пунктуацию». Он распорядился: «Приведите текст в соответствие с моей рукописью и проследите, чтобы корректор держал свои предложения в помойке, заменяющей ему голову».

Подобные язвительные письма позволяли Марку Твену выпустить пар и заставляли чувствовать себя лучше. На самом деле они не наносили реального вреда, потому что жена тайком изымала их из почты. Письма так никогда и не были отправлены.

Знаете ли вы какого-нибудь человека, которому, по вашему мнению, следует измениться, стать лучше, которого необходимо направить на путь истинный? Прекрасно! Я приветствую ваше намерение, но почему не начать с себя? С чисто эгоистической точки зрения так будет куда выгоднее, чем пытаться менять других, да и менее опасно. «Не жалуйтесь на снег, лежащий на крыше соседа, – изрек однажды Конфуций, – когда у вас на крыльце грязь».

Однажды, когда был молод и пытался произвести на людей впечатление, я написал глупейшее письмо Ричарду Гардингу Дэвису, заметной величине на литературном горизонте Америки. Я как раз готовил статью о писателях в один журнал и попросил Дэвиса рассказать о его методах работы. За несколько недель до того я сам получил от кого-то письмо с любопытной пометкой в конце: «Надиктовано, но не прочитано». Фраза мне понравилась. Я понимал, что автор, вероятно, человек занятой и важный. У меня была куча свободного времени, однако я, решив произвести такое же впечатление на Дэвиса, завершил письмо запомнившимся оборотом.

Он не потрудился мне ответить. Просто вернул письмо, сделав на нем приписку: «Хуже ваших дурных манер могут быть только ваши дурные манеры». И правда, я допустил грубый промах и, вероятно, заслужил упрек. Однако, будучи обычным человеком из плоти и крови, я возмутился. Возмутился так сильно, что, прочитав через десять лет некролог на смерть Ричарда Гардинга Дэвиса, не мог, к стыду своему, отделаться от мысли от нанесенной мне обиде.

Тот, кто хочет получить плевок в душу, который не будет давать покоя через десяток лет и станет преследовать до самой смерти, может позволить себе порцию язвительной критики, не задумываясь, насколько она обоснованна.

Взаимодействуя с людьми, следует помнить, что человек не является логически мыслящим существом. Человеку свойственно руководствоваться эмоциями и предрассудками, им движут гордость и тщеславие.

Язвительная критика заставила чувствительного Томаса Гарди, одного из лучших романистов, обогативших английскую литературу, навсегда бросить занятие своей жизни. Критика довела до самоубийства английского поэта Томаса Чаттертона.

Бенджамин Франклин, будучи в молодости человеком бестактным, в итоге стал тонким дипломатом, столь искусным в обращении с людьми, что его назначили послом Америки во Франции. В чем секрет успеха Франклина? «Я ни о ком не стану говорить плохо, – сказал он, – но расскажу все хорошее, что мне известно о каждом».

Критиковать, осуждать и предъявлять претензии может любой глупец – большинство глупцов именно так и поступают.

Для того чтобы понять и простить человека, требуется сильный характер и способность держать себя в руках.

«Великий человек показывает свое величие, – говорит Карлайл, – в том, как он обращается с людьми незначительными».

Боб Гувер, знаменитый пилот-испытатель, нередко принимавший участие в авиационных шоу, возвращался домой в Лос-Анджелес с одного из таких представлений в Сан-Диего. Как описывали в журнале «Флайт оперейшнз», на высоте триста футов отказали оба двигателя. Бобу удалось посадить самолет, совершив ловкий маневр. Судно получило серьезные повреждения, однако никто не пострадал.

Первым делом после аварийной посадки Гувер проверил топливные баки. Его подозрения подтвердились: винтовой самолет времен Второй мировой войны был заправлен не авиационным керосином, а реактивным топливом.

Вернувшись в аэропорт, Гувер попросил прислать к нему техника, обслуживающего самолет. Молодой человек был страшно расстроен собственной ошибкой и, когда к нему подошел Гувер, по его лицу потекли слезы. Техник угробил дорогой самолет и вполне мог стать виновником трех смертей.

Можете представить, как был разгневан Гувер. Следовало бы предположить, что гордый и умелый пилот обрушится на молодого человека со страшной взбучкой за подобную небрежность. И все же Гувер не стал ругать техника, а положил ему на плечо большую руку и сказал: «Хочу доказать, что не сомневаюсь – впредь вы не допустите подобного промаха, а потому прошу вас завтра заняться обслуживанием моего «F-51».

Родители нередко испытывают искушение поругать детей. Вероятно, вы ждете, что я заявлю – делать этого не нужно. Нет, я скажу иначе: до того, как выбранить ребенка, прочтите рассказ одного из классиков американской журналистики «Папа забывает». Первый раз он был опубликован в качестве редакционной статьи в «Пиплз хоум джорнал». Я привожу его здесь с позволения автора в сокращенном виде, как он появился в «Ридерз дайджест».

«Папа забывает» – одна из тех миниатюр, написанных в порыве искреннего чувства, которые находят отклик в сердцах миллионов читателей и переиздаются снова и снова. С момента первой публикации рассказ, как пишет сам автор, Уильям Ливингстон Ларнед, был перепечатан в «сотнях журналов, газет и многотиражек по всей стране. Его множество раз издавали на других языках. Я дал разрешение тысячам школ, церквей и лекционных площадок на использование рассказа в текущей деятельности. Рассказ цитировали в эфирах в бесчисленном количестве программ. Как ни странно, он был востребован в периодических изданиях колледжей и в журналах для школьников старшего возраста. Порой такие маленькие вещицы таинственным образом срабатывают как надо, так получилось и в данном случае».