Черный гарнизон

— Это, Кабан, не случайность, а ответка прилетела, ты неправ, — читал мне нотацию он. — Теперь надо будет драться с Буной один на один, чтобы смыть свой позор, надо дать ответку.

Час от часу становилось не легче, события развивались слишком стремительно для второго дня в новой школе. От страха я потерял способность мыслить, шел и тупо молчал всю дорогу до школы.

Как прошел день в школе, я не смог бы рассказать даже в гестапо, моя голова была забита ожиданием предстоящего вечера.

В голове крутились различные варианты, но все они были мной отвергнуты. В конце концов остался лишь один – я никуда не пойду, скажу: мать не отпустила.

Когда мама пришла с работы, она была здорово удивлена, что я, обложившись тетрадями с головы до ног, сидел и делал уроки.

— Двойку что ли получил? — забеспокоилась она – или чего похуже?

— Нет, мам, просто я решил хорошо учиться.

— Лешка, — в комнату вошёл отец, — там к тебе Сашка пришел.

Я вздрогнул, покраснел и затараторил:

— Мам, выйди и скажи, что я не сделал уроки и на улицу ты меня не отпускаешь, я теперь буду хорошо учиться и на улицу ходить не буду, мам, ну выйди, скажи, пожалуйста, а то так они не отстанут.

Мать исполнила всё в лучшем виде, она, крича, заявила, что теперь, пока я не сделаю всех уроков, то на улицу вообще меня не отпустит.

Я сразу успокоился и как-то так незаметно, даже для самого себя, перебрался в зал смотреть телевизор.

В школу я пошел другой дорогой. Не зашел за Сашкой, с которым мне было по пути, и сделал приличный крюк, обошел место нашего сбора. Это можно было сделать, только пройдя по району Бережных.

По дороге передо мной, как будто из-под земли, появился Бортник, а с ним ещё двое.

- О, на ловца и зверь бежит. Какими ветрами в наших краях? – Мне перегородили дорогу.

От страха я проглотил язык, и в голове крутилась только одна мысль, что у меня в кармане целых пятьдесят копеек, — мать дала на радостях. Бортник развел руки в стороны.

— Вы почему вчера не сказали, что деньги несли на общак, из-за вас непонятка вышла.

И он вытащил из кармана несколько смятых денежных купюр.

— Пересчитай, – протянул мне, – передашь, скажешь, от Бережных для Слона.

Сунув деньги в карман, я пошел в сторону пятака.

Наших увидел уже возле школы.

Я их догнал их и отдал деньги Быховцу.

— Зассали, — радостно орал он, – дружески похлопывая меня по плечу.

— Все нормально, – говорил он, ласковым голосом, – знаем, вчера у тебя проблемы были с матухой.

Ничего, сейчас в школе всё порешаем. Будешь драться на перемене за школьным туалетом. Ты не ссы, – продолжал он, похлопывая меня по плечу, – я буду с тобой, со стороны никто не полезет.

Казалось, земля разошлась подо мной, в глазах потемнело.

— А на какой перемене?

— Посмотрим, там порешаем.

С Витькой Буной у нас были проблемы. Мою мать вызвали в школу за то, что я рассказывал анекдоты по-матом.

Я отнекивался, а классная в открытую сказала, что ей рассказал Витя Буна. И я, сам не зная, как так получилось, ляпнул: а он за девчонками в туалете подглядывает.

Туалет был на улице, мужской и женский через стенку. С двумя отдельными входами. Сам кирпичный, а тамбура с двух сторон из дерева, точнее, из толстых досок, грубо сколоченных, с крупными дырами между ними. С другой стороны его была дыра, прокованная прямо в кирпичной кладке.

Подглядывали мы вместе, точнее, Витька меня утянул. Там все равно ничего не было видно.

Витёк сорвал ветку от дерева и засунул ее в дыру. В это время там была Таня Руда, мы видели, как она шла. Она испуганно вскрикнула и убежала.

После первого урока я хотел сбежать со школы, но не получилось.

На третьем уроке, а это была физкультура, мне сообщили, что на следующей большой перемене будет бой. Пацаны стали поставлять мне руки, чтобы я потренировал силу своего удара, и предлагали размяться. Разминка заключалась в том, что Козел, самый здоровый пацан из нашего класса, больно молотил меня по плечам и предлагал мне вмазать ему посильнее.

Я же, красный как рак, жалобно отмахивался от них руками и гнусаво говорил: «Не надо».

Время, казалось, остановилось и повисло в одной точке, но перемена всё равно наступила.

Пацаны повели меня к туалету, который был в школьном дворе. В этой школе у пацанов был свой большой туалет, а у девчонок свой — в разных концах территории.

За туалетом, как правило, всегда было многолюдно, здесь курили и прогуливали уроки.

Меня привели первого, казалось, вся школа была здесь. Потом послышались визги, это тащили Буну.

Он упирался и плакал, отказывался драться.

— Раз ты не хочешь драться, — сказал Килька, — то заместо тебя махаться буду я.

— Ну что же, это справедливо, — согласился Быховец.

Килька был маленький и щуплый, я к тому же был на год старше его.

Я сжал кулаки, расставил руки в стороны и стоял, сам не нападал, но это означало — бой принял.

Он подбежал и неожиданно бросился мне под ноги.

Я споткнулся и упал, а он ловко вскочил мне на спину, стал молотить меня сзади по голове кулаками. С трудом встав, сбросил его с себя.

Килька лежал, и я мог бить его ногами, но не стал. Он вскочил и, приняв боевую стойку, хищно стал ходить вокруг меня.

Но тут появился наш учитель труда, наверное, ему кто-то настучал.

Все сделали вид, что здесь ничего не происходит.

В класс я возвращался героем — я дрался с самим Килькой.

После этого случая он больше никогда ко мне не придирался, наоборот, мы даже стали здороваться.

В этот день по дороге домой я первый раз в жизни закурил. Угощал всех Пантелей. У него была пачка «Золотого руна». Когда его курили, от дыма исходил сладкий и очень душистый запах.

Я взял сигарету в руки и хотел прикуривать. Жулик стал учить меня.

— Смотри, — говорил он, комментируя свои действия, — берешь дым в рот и глубоко вздыхаешь.

Я так и сделал, дым перехватил горло, и я сильно закашлялся.

Все засмеялись, а я, опьянённый, шатаясь, пошел прямо по лужам, потому что обходить их у меня не получалось.

Вскоре мои мысли вернулись к больной теме: как я ни старался, а с женщиной так ни разу и не попробовал.

Я сидел на пролавеном кресле, прислонившись лбом к окну, и перебирал свои отношения с девушками, которых, собственно, и не было.

В шестом классе зимой мы стали бегать к школе и встречать девчонок, идущих домой после второй смены уроков. Темнело рано, и когда из ворот школы выходила толпа, было уже совсем сумеречно.

Сумерки хороши тем, что ничего не видно, а редкие фонари еще не зажглись.

Девчонки выходили толпой, оглядывались по сторонам и шли в другую сторону, не той дорогой, который обычно ходили.

Предугадать их было невозможно, поэтому, когда мы ошибались с вектором их движения, то просто с громкими криками нагоняли их.

При нашем приближении они громко визжали и разбегались в разные стороны. Мы их нагоняли и валяли в снегу, норовя ухватить за то место, где находилась грудь.

Сей процесс у нас назывался «мацать девчонок».

В снегу можно было валяться даже в школьной форме и не бояться измазаться.

Не знаю, что там думали девчонки, но по одиночки они никогда не ходили.

Самое странное в этом деле, что на одиноких мы никогда не нападали, нам было неудобно.

Часто их ходила провожать классная руководительница, но дальше железной дороги она никогда не ходила, и мы, зная это, делали круг бегом и нападали на них уже на территории нашего поселка, в этом случае кара была особо страшной.

А вечером мы встречались на ледяной горке и катались с нее кучей малой. Особой удалью считалось свалиться на кого-нибудь в самом начале и по пути скольжения на бешеной скорости залететь кому-нибудь в трусы. Кататься на горку девчонки всегда приходили в толстых штанах на резинке.

Летя с горки, ты оголял руку из рукавицы и лез ей под резинку штанов и еще под одну, доставал до горячего лобка и дёргал за начинающий пробиваться пушок волосиков.

Это было здорово, странно, но девчонки никогда не жаловались родителям, и наши проделки проходили безнаказанно, и в школе про них они не вспоминали, хотя особо наглых иной раз огревали портфелем по голове на перемене.

Подбегут, и вдарят со всей силы по голове, так что замок растенется и все учебники в разные стороны, а пенал рассыпется, так вообще не соберёшь, где ручка, где карандаши, а где стиралка.

Тут надо было отвечать за себя по-любому, вцепиться в косу со всей мочи и дёрнуть, чтобы слезы из глаз посыпались.

В классе в седьмом стали ходить и за бабами подглядывать, как они переодеваются. Ходили в завод, перелезали через забор в конце рабочей смены часто около одиннадцати вечера. Залазили по прожаркой лестнице на крышу и глядели в окна женской раздевалки. Женщины-призраки в конце смены снимали с себя рабочее и шли купаться в душ, потом приходили и одевали чистое.

Было, конечно, далековато, и бабы — это не наши девчонки, оплывшие тела были мало интересны, да и плохо видно было.

На зимних каникулах я, Игорь и Длинный стали ходить к женскому общежитию. Общежитием назывался одноэтажный барак с тремя комнатами, в них было по четыре кровати, и жили там девчонки-швеи-мотористки, которые проходили здесь практику.

Тут был самый настоящий кайф.

Мы залезали на палисадник и, держась за ветви деревьев, заглядывали поверх занавески, которые в то время закрывали окно на две трети, оставляя верх открытым. До окна было пару метров не больше, и было видно вообще всё.

В моменте ожидания, когда они будут передаваться, приходилось долго мерзнуть, попеременно смотря в окно. И наконец момент истины наставал. Обычно они раздевались до трусов прежде чем лечь спать, и иногда ходили в них по комнате. Девкам было лет по 17, но нам они казались взрослыми, конечно, не такими, как бабы на заводе. Эти были даже лучше наших, которых мы разглядывали на речке.

Раздевшись, они надевали на себя ночные сорочки, похожие на платья попадьи, с рюшечками на рукавах и по подолу долиною почти до пола.

После одевания сорочки наступало самое интересное, они под ней снимали трусы и выходили с ними в другую комнату, потом, приходя, вешали их на веревку.

Четверо женских трусов на верёвке, меня всегда влекло это обстоятельство, зачем стирать трусы каждый день? Мама просила меня их снять в стирку раз в неделю.

Длинный говорил, что они у них мажутся желтоватыми липкими выделениями, которые оттуда подтекают.

Но эта халява скоро кончилась, они нас спалили и стали закрывать окна простынями.

Из иллюзий меня вырвали открывающиеся железные ворота областного призывного пункта.

Они были огромные, как стена, отгораживающая меня от жизни, грязно-зеленого цвета. Сердце тоскливо сжалось – неизвестность пугала.