Я — гейша

– Сначала я было решил, что это просто нелепое совпадение, глупый каприз природы, ну вы в курсе моей теории, – и женщина едва заметным кивком головы подтвердила знакомство с научными трудами Иван Ивановича. – Потом я всё-таки запросил кое-какие бумаги из архивов, и был приятно удивлён, – потирая тонкими ладонями от нетерпения, продолжал мужчина. – Что вы думаете, я действительно обнаружил след хана Тохтамыша, породнившегося с арабской принцессой в двенадцатом веке, которые продолжили свой род где-то в Оренбургских степях, перебрались за Уральский хребет и разбросали своих потомков по всей нынешней Башкирии, ассимилировавшись с местными племенами.

Всё это время я продолжала стоять, уткнувшись глазами в разворот волшебной книжки, не слишком вникая в суть разговора, но уже представляя себя на месте прекрасной принцессы, одетой в шёлковые шальвары, и с острыми карминовыми сосцами, наконечниками стрел прорезающих идеальные полукружия голых грудок, один из которых аккуратно сжимал двумя пальцами принц.

– Всё это можно было бы принять за бред учёного-антрополога, я понимаю, – с тонкой улыбкой заметил Иван Иванович, – если бы не одна любопытная деталь, которую я откопал в летописях, – театрально прикрыв глаза и сделав значительную паузу в своей речи, выдал нам исследователь, и даже Гэлла Борисовна с немым вопросом в глазах вернула свою чашечку на её законное место на столе.

– Везде как признак их древнего рода упоминается весьма нехарактерный для башкир цвет глаз: тёмно-синий, цвет сойки или ультрамарин, если вам так будет угодно, – подытожил он, театрально замолчав, и я, вдруг почувствовав, что вся комната вдруг погрузилась в безмолвие, прекратила рассматривать красавицу в книжке с бесконечно синими, как у меня, глазами, и испуганно посмотрела сначала на Гэллу Борисовну, а затем и на Иван Ивановича.

– Поразительно, – едва усмехнулась, как полоснула бритвами, своими губами-лезвиями женщина, а ободрённый ей реакцией Иван Иванович закончил свою речь с торжественной интонацией:

– Вот вам моя теория «тупиковой ветки» на наглядном примере, полюбуйтесь! Некогда влиятельный и богатый в генеалогическом плане род разрастается, живёт, достигает своего пика развития и могущества на определённом этапе, пока череда фатальных ошибок, неверных губительных браков и сплошного кровосмешения не разрушает некогда могучее древо, оканчивая его тупиковой ветвью, гнилой и полностью усыхающей, на которой редким и изысканным бутоном расцветает последний в роду самый красивый цветок, которому, увы, суждено быть пустоцветом и завершить на себе всю дальнейшую историю рода. Вы бы только видели, дорогая Гэлла Борисовна, в каком, ээээ, – кинув на меня быстрый взгляд, перешёл на французский достопочтенный Иван Иванович, – la porcherie (фр. «свинарник»—прим. автора) я откопал этот алмаз! Son frère est une dégénéré complet! (фр. «Её брат – полный дегенерат!»—прим. автора) – спустя всего несколько месяцев я уже смогла понимать французский, и при мне больше не переходили на другой язык, чтобы сказать что-то, чего бы не хотели, чтобы я поняла. Но спустя и восемнадцать лет я помню смысл слов Ивана Ивановича…

– Ну что же, весьма любопытно, мой друг, – произнесла Гэлла Борисовна своим низким грудным голосом, и мне показалось, или на самом деле в её интонациях появились живые вибрации?

Затем она встала из-за стола и подошла ко мне, и персидские ковры съели звук её острых каблуков. И хотя в то время я и так находилась в каком-то полусонном-полузастывшем состоянии, отчего воспринимала всё происходящее словно сквозь толстый слой войлока, я почувствовала ледяной холод, исходивший от этой холёной красивой женщины, как будто ко мне приблизился посиневший труп. Гэлла Борисовна встала рядом, и мой взгляд уткнулся в нижнюю пуговицу её элегантного пиджака с двумя перекрещенными буквами “ƆС”. И тут совершенно неожиданно её стальные ледяные пальцы крепко сжали мои виски, ощупывая подушечками пальцев каждый миллиметр поверхности моей головы: затылка, ушей, скул, носа, подбородка и основания шеи. У меня было ощущение, словно цепкие щупальца металлического манипулятора измеряют мои размеры, чтобы расчленить и рассортировать меня по каким-то контейнерам. По всей видимости, удовлетворившись тактильным досмотром, женщина кивнула в сторону Ивана Ивановича:

– Отлично, давайте за ширму, – и, не спрашивая моего разрешения, мужчина взял меня за руку и повёл за расписную китайскую перегородку, где стояло огромное горизонтальное кресло с металлическими ручками-желобами.

– Посмотрите на внешний вид, всё в нетронутом и отличном состоянии, – с видом продавца, рекламирующего свой товар, описывал он своими резиновыми перчатками круги вокруг меня, обращаясь к Гэлле, застывшей тут же безмолвным столбом. – Ни разрывов, ни царапин, ни каких-либо внешних повреждений.

– Отлично, – сухо прокомментировала женщина, удовлетворившись увиденным. – Дальше. Вы точно всё проверили?

– Безусловно, безусловно. Совершенно уникальное строение, одно на десятки тысяч. При уровне интимной гигиены этой семьи вообще поразительно, что она сохранилась в неизменном виде.

– Остальное? – уточнила Гэлла, вперив свой изучающий взгляд в мою яблочную сердцевинку.

– Всё безупречно, – с азартом восточного купца добавил он, чуть ли не причмокнув от удовольствия губами.

– Хорошо. Зафиксируйте и в архив, – словно самой себе пояснила она. – Ну что же, ждём общих анализов из лаборатории, так? – уже потеряв интерес к моему осмотру, прошагала Гэлла Борисовна обратно за свой стол.

– Результаты уже пришли, все показатели идеальны, – крикнул ей через плечо доктор.

Пока я выходила из-за ширмы, Иван Иванович уже скинул с себя свой докторский халат и вальяжно, с полным правом, раскинулся в глубоком мягком кресле напротив Гэллы Борисовны, которая уже снова что-то сосредоточенно писала в раскрытой перед ней тетради.

– Отлично, отлично, – уже более тёплым голосом бормотала она себе под нос, делая какие-то пометки в своём фолианте. – Ну что, думаете изумрудный уровень? – спросила она у Ивана Ивановича, который энергично замахал руками, словно прогоняя невидимого овода:

– Помилуйте, mon chéri! Исключительно алмазный!

– А как же, как вы сами выразились: “dégradation complète” (фр. «полная деградация» – прим. автора)? – опять перешли на французский мои покупатели.

– Только не у неё, только не у неё, – уверенно замотал головой учёный. – Последний бутон. Он расцветёт. И это будет самый прекрасный цветок на этой ветке, вот увидите, – уверенно произнёс он, полуприкрыв глаза, словно уже воображая себе роскошную магнолию.

– Ну что же, я доверяю вашему авторитету, – иронично полуулыбаясь своими тонкими губами, ответила Гэлла. – У нас не так много возможностей для ошибок. Слишком высокая цена, – вздохнула она. – Доверимся вашему чутью и в этот раз.

– Разве я вас когда-нибудь подводил?! – экспрессивно воскликнул Иван Иванович.

– Пока нет. Пока, – утвердительно кивнула Гэлла. – Ну хорошо, давайте решим, что у нас тут с именами… – начала листать она какую-то книгу с золотым обрезом у себя на столе. – Тюркские корни, вы говорите… – бормотала она себе под нос, листая хрустящие страницы. – Ах, вот, нашла, давно хотела это примерить, – подняла она на меня свои холодные глаза, словно оценивая возможности нового наряда для моей фигуры. – Аюм Сююмбике. Отлично, на мой взгляд. И с отсылкой к голубым ханским корням, – подытожила она, записывая что-то золотым тяжёлым пером в очередную папку, лежащую на столе. – Теперь тебя зовут Аюм, ты меня понимаешь? – наконец-то обратила она своё внимание на меня, всё так же молча продолжавшую стоять перед ней.

– Аюм, – второй раз в этой огромной комнате я открыла рот, чтобы произнести уже своё новое имя. Имя, которое теперь стало навсегда моим. – А-ю-м, – по буковке проглатывала я эти незнакомые звуки, и они сладкими горошинкамиSkittles взрывались у меня во рту разными вкусами. «А» – оранжево-апельсиновым, «ю» – зеленым киви и «м» – фиолетовым вкусом Pepsi.

– Ну что же, а теперь самое главное, – выдвинула какой-то ящик стола Гэлла Борисовна, доставая оттуда деревянную резную шкатулку. – Подойди ко мне, Аюм, вытяни руку, вот так, – отдавала она мне короткие указания, повязывая на моё тонкое детское запястье кожаный шнурок с переливающимся драгоценным камнем-бусиной. – Ну вот, алмазный браслет, нравится? – спросила Гэлла Борисовна в первый раз слегка потеплевшим и зарумянившимся голосом.

– Да, – в восхищении прошептала я, разглядывая свою первую в жизни драгоценность.

– Береги его. Ты можешь его лишиться в любой момент, – назидательно заключила женщина, захлопывая свою шкатулку и снова запирая её в ящик стола. И затем, словно мгновенно потеряв ко мне интерес, обратилась уже к Ивану Ивановичу: – Кто там у нас следующий? Много еще осталось? – и её рука в очередной раз схватила крошечный пупырышек ручки кофейной чашки.

Из другого конца комнаты вдруг бесшумно вынырнула безликая женщина в коричневом платье под горлышко и туфлях-лодочках, взяла меня за руку и вывела совсем в другую дверь, о существовании которой я и не подозревала.

Глава 3

Всю свою жизнь до этого дня я жила в маленьком покосившемся от времени деревянном домике, а нашу долину со всех сторон обступали высокие горы, через которые тяжело переваливались толстобрюхие дождевые тучи. Они задевали своим налитым выменем острые скалы и проливались на нашу деревню густыми парными дождями. И я знала, что забравшись на вершину первой горы, я увижу за ней бесконечную гряду новых и новых гор, покрытых густыми непроходимыми лесами. И от этого внутри меня всегда жило ощущение прозрачной, как утренний звенящий морозный воздух, свободы. Свободы, от которой, как и от глотка ледяного воздуха, перехватывало дыхание. И даже сидя в своём углу за застиранной выцветшей занавеской, я знала, что выйдя на крыльцо, я смогу улететь в это бескрайнее прозрачное небо, раскинувшее надо мной свои крылья.

Теперь я поселилась в огромном замке, увитом паутиной парадных коридоров и узких переходов, но я больше не могла по свой воле просто выйти на улицу и выпить этого холодного пьянящего воздуха. Я оказалась запертой суровой охраной и строгим распорядком нашего пансиона.

После моего знакомства с Гэллой Борисовной меня долго вели запутанной дорогой в другое крыло здания, где располагались жилые комнаты, и, подведя меня к массивной двери из тёмного дерева, моя провожатая отперла замок, впустив меня в довольно просторную комнату. В нерешительности я застыла на пороге, разглядывая её. Всё помещение вместило бы в себя, наверное, три моих деревенских дома, но по меркам нашего «пансиона мадам Гэллы», как мы позднее стали называть его между собой, это была одна из самых скромных спален для маленьких воспитанниц. В комнате было огромное – до самого потолка, витражное окно, укрытое полуспущенным веком бархатной бордовой портьеры. Стены были обклеены прелестными шёлковыми обоями в мелкий цветочек, а по периметру спальни стояли пять кованых узких кроваток, у каждой из которых примостилась своя деревянная с резьбой тумбочка с уютным ночником на ней.

Моя воспитательница прошла к одной из постелей и позвала меня за собой:

– Это будет твоё место, деточка, иди сюда. Как тебя зовут?

– Аюм, – опробовала я своё новое имя, подойдя к кровати и не зная дальше, что мне делать.

– У тебя очень красивое имя, Аюм, – ответила женщина, и я впервые рассмотрела её простое и плоское, как стакан киселя, лицо.

Мышиные волосы с проседью, коротко подстриженные, бесцветные глаза и сухие поджатые губы, тонкие выщипанные брови и заученная участливость в манерах сливались в одно целое с её шерстяным коричневым прямым платьем с длинными рукавами, толстыми телесными колготами и плоскими туфлями, словно она была больше предметом мебели, чем человеком. А женщина тем временем начала вводный инструктаж:

– Меня зовут Валентина Сергеевна, и я буду вашей нянечкой. Это твоя кровать, Аюм, ты должна её будешь застилать каждое утро сама, договорились? – провела она ладонью по набивному покрывалу в тон цветочным обоям. Я молча кивнула в ответ. – Если я найду хоть одну складочку и морщинку на покрывале, то ты будешь наказана, хорошо? – снова мой послушный кивок. – Покрывало надо на ночь снимать с кровати, аккуратно сворачивать, и убирать вот в этот шкаф, – подошла она к большому широкому деревянному гардеробу, занимавшему почти полностью полстены, распахнув в нём гигантские, как городские ворота, дверцы.

– Смотри, в шкафу есть отделения, – ткнула Валентина Сергеевна в деревянное нутро. – Для каждой воспитанницы – свой собственный отсек, как будто шкафчик в шкафчике, – попыталась она пошутить с кривым подобием улыбки, но в её исполнении это вышло так же грустно и уныло, как скрип открываемой чердачной двери. – Вот это отделение будет только твоим, видишь? – продемонстрировал она мне мой маленький кусочек собственности со штангой и полками. – Вот здесь будет висеть твоя одежда: повседневные платья и выходной костюмчик, – на вешалках висели три тёмно-серых платья, и отдельно, сдвинутый вбок, словно подчёркивая свою исключительность – комплект из короткой юбочки в шотландскую клетку и белой блузки. – Платье ты должна менять каждые два дня, а выходной костюмчик мы будет одевать только по воскресеньям и по праздникам, когда тебе скажут, договорились? – продолжала она монотонным голосом перечислять бесконечный свод правил. – На твоей одежде не должно быть ни пятнышка, и если ты её испортишь, то будешь наказана, хорошо? – я только молча кивала в ответ, боясь спросить про суть наказания.

Потом Валентина Сергеевна спустилась на уровень ниже, представив моему взору маленькие чёрные туфельки на плоском квадратном каблучке:

– Это твоя обувь, ты её должна тщательно чистить, и если я увижу на ней грязь и разводы, то за это ты тоже будешь наказана. На этих полках, – начала она выдвигать деревянные ящички, – в первой – твои трусики и маечки, которые надо менять каждый день. Во второй – гольфы и колготки, и в третьей – твоя ночная рубашка на неделю.

Я стояла притихшая, запоминая весь этот распорядок: раньше мне не приходилось менять каждый день бельё, носки, или ночную рубашку. Вся моя одежда в деревне сменялась по мере загрязнения, что обычно занимало у нее несколько недель, а носки я носила до того момента, когда из-за дыр их уже не было смысле носить дальше. Что касается системы наказаний, то у моей вечно полупьяной матери Катычи все подзатыльники и пощечины были случайными и бессистемными, отчего я никогда не могла быть уверена, что не получу очередную порцию колотушек просто под плохое настроение. Глядя на серое лицо Валентины Сергеевны я понимала, что хотя она и говорит ровным спокойным голосом, её виды наказаний могли быть страшнее и гораздо изощрённее тех, к которым я привыкла.

– Ты всё поняла, Аюм? – высоким надрывным голосом подытожила она, словно хотела вбить мне эти правила в мозги.

– Да, Валентина Сергеевна, – тихо ответила я, уперев свой взгляд в деревянно-глянцевый, как обожжённый леденец, пол.

– Хорошо. Очень хорошо, – сладострастно повторила нянечка, и повела меня дальше знакомить с новым домом. – Вот здесь у нас находится туалетная комната, – распахнула она маленькую, обитую обоями дверцу, и я очутилась в сверкающей плиткой ванной, где в одном углу стояла белоснежная огромная ванна на ножках, а в другом – переливался снежным боком унитаз. – Ты умеешь пользоваться унитазом? – задала мне Валентина Сергеевна справедливый вопрос, и я, испуганно глядя на неё снизу вверх, пролепетала одеревеневшими губами:

– Нет…

– Ну что же, этого стоило ожидать, – явно не в первый раз столкнулась с подобной ситуацией нянечка, и удовлетворённо продолжила, словно только и ждала этого момента. – Итак, здесь всё просто: сначала мы высоко-высоко задираем свою юбочку, – и к моему изумлению, встав перед унитазом, она стала поднимать подол своего платья, пока я не разглядела её исподнее, перетянутое резинкой дешёвых колгот. – Потом мы стягиваем с себя трусики, – и Валентина Сергеевна спустила вниз свои хлопковые объемные трусы, продемонстрировав мне застиранную серую ластовицу и неравномерно заросший клочками волос с проседью лобок. И пока я молча продолжала смотреть на её жалкий взъерошенный куст, она, взгромоздившись своими увесистыми дряблыми ягодицами на деревянный полированный ободок, с явным наслаждением помочилась в крошечный детский унитаз, прикрыв глаза и тяжело дыша. – Вот так, – через несколько минут закончила она своё обучение, мутным взглядом уставившись на меня, словно пытаясь вспомнить, кто я такая. – Теперь открываем маленький кранчик, – и тут я увидела небольшой рычаг в стене, – совсем несильно, чтобы напор воды был небольшим, и смываем всю гадость, – Валентина Сергеевна даже привстала, чтобы я смогла разглядеть хрустальную журчащую струйку у неё между ног. – Затем берём и отрываем кусочек туалетной бумажки от рулона, – протянула свою всю в артритных узлах руку к латунному штырьку, – и аккуратно вытираем оставшиеся капельки, – и её ладонь уткнулась в норку между её разомкнутыми ляжками, а из полуоткрывшегося рыбьего рта вырвался последний тихий, с пристаныванием, вздох. Легкая судорога коротким замыканием передёрнула порозовевшее лицо нянечки, после чего смятая бумажка с тёмно-жёлтыми пятнышками полетела в унитаз. – Ну вот, – удовлетворенно произнесла Валентина Сергеевна, дёргая за гладкую латунную грушу на конце цепочки, – а теперь смываем, вот так!

– То же самое мы делаем, если хотим кака, – неожиданно стыдливо обозначила нянечка поход в туалет по большой нужде. – Так же задираем платьишко, снимаем трусики, – и я уже мысленно представила, как Валентина Сергеевна начнёт мне показывать весь процесс с самого начала, но на этот раз она ограничилась устным рассказом. – Делаем всё то же самое, только в конце очень-очень тщательно моем попку. Грязные попки будут наказаны, договорились? – произнесла она в предвкушении грядущих наказаний. – А теперь самое главное: в течение дня сидеть на кроватках строго воспрещается! Можно сидеть на стульчиках, в креслах или стоять! – назидательно закончила нянечка моё первое знакомство с новым домом. – Ты можешь пока переодеться в обычное платье. Душ принимают только вечером перед сном, я сама тебя вымою сегодня в первый раз, чтобы показать, как здесь всё работает, – на прощание дала мне указания Валентина Сергеевна перед тем, как закрыть за собой дверь, повернув в ней два раза ключ в замке.

Оставшись одна в сумеречной комнате, я подошла к высокому стрельчатому витражному окну и нашла в нём маленький кусочек бесцветной стеклянной мозаики, чтобы посмотреть на неизменённый чужим цветом мир. За окном сгущалось молоко сумерек, садовники закончили свою работу, и деревья с кустарниками чернели тёмными неясными кляксами в унылом осеннем саду. Тогда я попробовала посмотреть на улицу через жёлтый кусочек витража, и мир вдруг охватила ядерная катастрофа. Через красный всё вдруг запылало пожарами, а зелёный погрузил парк на дно океана. Перепробовав все цвета, я пришла к заключению, что прозрачное стекло если и не украшает действительность, то хотя бы не делает её более зловещей.

Помня о неминуемом наказании и боясь лишний раз дотронуться до чего бы то ни было в этой чудовищно-огромной спальне, я дошла до гигантского гардероба и с усилием отворила массивную дверь, где сняла с вешалки серое платье, взяла с полки трусики, маечку и белоснежные гольфы. Всё еще опасаясь садиться на покрывало, я осторожно сняла с себя всю свою одежду, и, не зная куда её положить, после недолгих размышлений скомкала и засунула её под свою кровать. Затем я надела простое хлопковое белье, ещё пахнущее паром и утюгом, натянула до колен гольфы и нырнула в горловину оказавшегося необыкновенно лёгким и мягким на ощупь платья. Заметив сбоку от шкафа поблескивающее бронзовой рамкой зеркало в полный рост, я заглянула в него и увидела в нём маленькую незнакомую девочку в ладно сидящем на ней платьице чуть выше колен с глухим воротом, из-под подола которого торчали две тоненькие белые ножки-березки. Вспомнив об обуви, я вернулась к шкафу, чтобы достать из его недр мягкие чёрные туфельки, надев которые я почувствовала, что они были сшиты словно специально под мою тонкую узкую ступню. Белоснежная кожа на лице белела фарфоровой чашечкой, а тёмно-синие глаза сияли ещё больше двумя драгоценными камнями на её фоне. Чёрные эбеновые волосы распадались на проборе на два воронова крыла и свободно падали ниже лопаток.

В двери раздался характерный щелчок, и она распахнулась, чтобы впустить в чрево комнаты ещё одну зачарованную принцессу: белокурая и румяная, она невесомым ангелочком вплыла внутрь, а за ней тяжёлой чеканящей походкой проследовала Валентина Сергеевна, повторив ей примерно тот же самый монолог, что и мне. Я тихо и неподвижно стояла у своей кровати, и из долетающих обрывков разговора могла услышать, что девочку звали Софи, а судя по тому, что в туалетной комнате они с нянечкой были всего пару секунд, я сделала вывод, что новая воспитанница отлично умела пользоваться всеми благами цивилизации, включая биде. Дверь в очередной раз закрылась, оставив нас вдвоём с Софи, после чего она, явно более бойкая и смелая, сразу же подошла ко мне и, протягивая свою маленькую тонкую ручку, спросила:

– А у тебя какой браслет? – продемонстрировав мне яркий зелёный камушек на чёрном кожаном ремешке.

– У меня алмазный, – показала я ей свой. – А у тебя изумрудный?

– Да, изумрудный лучше, – заносчиво сказала Софи, и зачем-то, сама противореча себе, добавила: – Подумаешь, через неделю у меня уже будет алмазный! – и, отвернувшись от меня, пошла рыться в своём новом гардеробе. В отличие от меня угроза наказания её, видимо, не очень волновала, потому что, натянув на себя новую одежду, идентичную моей, она просто плюхнулась на свою кровать с ногами, безвозвратно смяв шёлковое цветочное покрывало.

Время в тот первый день в пансионе текло неравномерно тягуче, как наш башкирский мёд, и я не знаю, сколько на самом деле пересыпалось золотых монеток, отмеряющих минуты в часы, но с определённой периодичностью ключи в замке начинали мелодично позвякивать, как в игровом автомате, впуская внутрь ещё одного ребёнка, пока комната не наполнилась ими, как стеклянная банка разноцветными шариками. Каждый раз, услышав звук, Софи быстро вскакивала с кровати и подходила к окну, застывая там безмолвной куклой, пока наша надзирательница размещала очередную соседку. И когда ночь опрокинула чернила на грустный сад за окном, нас стало пятеро: я, ангелоподобная Софи, смуглоскулая шоколадно-медовая Руни с жемчужинкой на тонко вырезанном Создателем запястье, Маниджа с алмазом и бархатными густыми ресницами и худенькая узкобёдрая Карима с раскосыми стрелами зелёных глаз и пунцовыми вишенками сочных детских губ. Впустив в нашу обитую шёлком и цветами клетку последнюю птичку и в очередной раз ей всё рассказав, Валентина Сергеевна объявила:

– Через полчаса я вернусь за вами, чтобы отвести вас на ужин, к этому моменту все должны быть уже готовы и одеты, – и затворила за собой дверь.

Карима, к которой более других была обращена эта речь, молча, не обращая ни на кого внимания, прошла к нашему гардеробу, открыла его, блеснув изумрудом на запястье, и так же безмолвно прошла с вещами в туалетную комнату, чтобы выйти оттуда уже белогольфой школьницей с аккуратным каре до плеч.

Ровно через полчаса мы уже все следовали друг за дружкой по мягко освещённым коридорам и ведущим куда-то вниз лестницам за нашей нянечкой, пока нас не впустили в обклеенную белой молочной плиткой столовую с дешёвыми металлическими столами и деревянными скамейками. В помещении, кроме нас, были ещё стайки детей, которых я уже видела до этого: три группы по пять девочек, не считая нас, и, чуть поодаль, большой круглый стол, за которым сидело чуть больше десяти уже взрослых девушек. Все они были так же, как и мы, одеты в серую униформу, которая совсем не скрывала, а ещё больше подчёркивала их идеальные пропорции маленьких греческих богинь. Они, как одна, сидели с прямыми спинами, выложив свои изящные кисти на стол, все с длинными, убранными в узел на затылке волосами, но такими разными прекрасными чистыми лицами, которые словно освещали своим сиянием эту заурядную комнату. Среди всей компании выделялась одна девушка с яркими восточными чертами тонкого смуглого лица, но с очень грузной тяжёлой фигурой, растекающейся по стулу громоздкими рыхлыми бёдрами, обтянутыми всё той же неизменной тонкой шерстяной тканью. Их компания аккуратно и бесшумно что-то ела из простых белых тарелок, неспешно поднося ложки к изящным излучинам своих прелестных, как ночные бабочки, ротиков. И у каждой на круглой косточке запястья переливался маленький драгоценный камушек.