Школа на краю земли

Замечу, что в первой части книги отчасти будет рассказано о том, что уже известно читателям «Трех чашек чая». Мне показалось важным прибегнуть к некоторым повторам, потому что более ранние события предопределили последующие и со временем обрели новый смысл. Ведь поначалу я не мог в полной мере оценить значимость происходящего и извлечь из него уроки. Только позже я понял, как то, что случилось раньше, вписывается в общую картину, которую я сейчас пытаюсь воссоздать.

Действительно, только глядя на ситуацию с некоторого расстояния, я смог осознать, что же с нами происходило. Все эти чудеса не удивили бы Хаджи Али, который, увы, умер в 2001 году. Старик не умел ни читать, ни писать. За семьдесят лет своей жизни он покинул родную деревню лишь однажды, чтобы совершить паломничество в Мекку. Тем не менее он был мудр и прекрасно понимал, что надежда живет в будущем, а опыт и здравый смысл человек обретает, заглядывая в прошлое.

Иногда мне кажется, что все самое главное, что я знаю о жизни, я получил от этого вспыльчивого человека, с которым мы когда-то давным-давно встретились среди ячменных полей Корфе.

Грег Мортенсон. Бахарак, Афганистан. Август 2009 г.

Часть I

Обещание

Пролог

Образование и упрочение положения женщины по всему миру обязательно сделает любое общество более гуманным и терпимым, а жизнь – более справедливой и мирной.

Аунг Сан Суу Кий

Иршадский перевал – один из трех трудных путей, которые ведут через Гиндукуш на север, в самые заброшенные уголки Афганистана. На гребне перевала снег лежит почти круглый год и тает лишь на четыре месяца, а воздух столь разрежен, что проходящие этим путем торговцы обычно подрезают ноздри своим ослам, чтобы тем было легче дышать. Миновав высочайшую точку Пакистана, тропа идет по откосу, образующему длинный пологий спуск, и приводит в узкое и вытянутое ущелье. Тот, кто стоит у южного входа в Иршадское ущелье, до самого последнего момента не может видеть того, кто по нему движется с севера. Именно так и получилось, что я не заметил группы кочевников-киргизов, пересекших границу Пакистана в октябре 1999 года.

Первым их увидел остроглазый Сарфраз Хан – опытный охотник на горных козлов и бывший десантник, получивший в боях ранение, после чего одна его рука двигалась плохо. В тот момент киргизы как раз выезжали из-за поворота в полумиле от нас. Через секунду после того, как в поле его зрения появились приближающиеся всадники, он вскочил с одеяла, на котором мы сидели, подбежал к нашему джипу и начал сигналить как сумасшедший.

«Они едут, едут! – кричал он на языке вахи, не в силах сдержать радость. – Ваздей, ваздей, молодцы!»

Я в это время собирался сделать еще один глоток немек чой (соленого чая), согревавшего нас на ветру и под мокрым снегом. Чашка в руке зависла на полпути к губам… Я поставил ее на землю и стал разглядывать приближающихся. Это было впечатляющее зрелище.

Четырнадцать всадников скакали во весь опор сквозь пелену дождя. Даже с расстояния более километра можно было уловить старую как мир музыку – топот копыт по влажной земле, бряцание металлической сбруи, быстро распространяющиеся в чистом горном воздухе. Мы слышали, как скрипела мокрая кожа седел и как комки грязи, вылетающие из-под копыт лошадей, шлепались на землю.

Предводитель был закутан в потрепанный плащ, его черные кожаные сапоги доходили до колен, бархатные штаны потемнели, и на них блестели пятна бараньего жира. Старое английское ружье «Ли-Энфилд» висело у него за спиной, широкий кожаный пояс обхватывал весь живот, а на голове сидела допотопная шапка советских времен, уши которой взлетали вверх и вниз в такт лошадиному галопу. У каждого из его людей было по «АК-47», и вообще они были вооружены до зубов. Их грудь и плечи опоясывали тяжелые патронташи. Лошади под ними были приземистыми и лохматыми, а тела их лоснились от пота.

Всадники с шумом надвигались на нас и неслись во весь опор, но в последнюю секунду молниеносно остановились и синхронно, с кошачьей грацией спрыгнули на землю. Они покинули седла легко и быстро, и естественность этого движения выдавала людей, которые провели в седле всю жизнь.

Тогда я смог поближе рассмотреть предводителя. Это был молодой человек с редкими усиками, с плоским загорелым и обветренным лицом, худощавый, с косматыми волосами и грубой кожей. Кочевник, вероятно, внешне мало отличался от представителей предыдущих сорока или пятидесяти поколений его предков, лучших наездников во всей истории человечества.

Такое впечатление, что бурный и сметающий все на своем пути поток времени почти не затронул этих людей и этой культуры.

Стоя там, в грязи, парень сунул руку в карман куртки, достал щепотку сырого зеленого жевательного табака и приветствовал нас традиционным «ас-салам-алейкум». А затем он негромко и очень почтительно поведал, что он и его люди скакали без остановок шесть дней, чтобы повидаться со мной.

Как выяснилось, их послал командхан Абдул Рашид Хан, вождь последнего оставшегося в горах Малого Памира племени киргизов. Земля в местах, где они обитали, была столь скудна, что каждую зиму семьи кочевников, а также стада верблюдов, овец и яков фактически голодали. Однако они не сетовали на это; единственное, чего недоставало людям Абдул Рашида, по их собственному заявлению, так это образования – возможности обучить своих детей чтению и письму. Вот что заставило их оседлать коней и преодолеть Иршадский перевал.

В последние несколько лет, рассказали приехавшие, в их дальние горные поселения с южной стороны Гиндукуша стали приходить странные вести. Говорили, что некий американский альпинист строит школы в приграничных долинах северного Пакистана, в округе, который позабыт властями и в котором иностранные некоммерческие организации также отказываются вести работу. По слухам, открываемые американцем учреждения не только были доступны для мальчиков, но и распахивали двери для тянущихся к грамоте девочек.

Прознав, что американец собирается посетить долину Чарпурсон, Абдул Рашид Хан отправил отряд самых выносливых всадников на самых быстрых лошадях и приказал им найти этого человека и спросить, не построит ли он школу для киргизских детей.

Немногое дается быстро в тех местах, но отряду пришлось действовать оперативно. Первый снег рано лег в 1999 году на склоны Гиндукуша, и если киргизские посланцы не успеют вернуться до того, как сугробы окончательно завалят Иршадское ущелье, они окажутся отрезанными от дома и семей до следующей весны. Вероятно, сказали они, им придется двинуться в обратный путь сразу по приезде, в крайнем случае следующим утром. Поэтому ответ от меня им нужно получить незамедлительно.

«Ваалекум-салям («мир также и вам»), – ответил я предводителю всадников. – Я понимаю, что у вас мало времени, но давайте все же сначала пройдем в дом моего друга Сарфраз Хана, чтобы вы и ваши люди могли поесть и отдохнуть. А потом мы обсудим просьбу Абдул Рашид Хана и подумаем, удастся ли построить школу».

Глава 1

Люди в конце дороги

Я не знаю, какой будет ваша судьба, но одно я знаю наверняка: лишь те из вас будут поистине счастливы, кто искал и нашел способ служить людям.

Альберт Швейцер

Отправляясь в аэропорт, чтобы лететь в Пакистан или Афганистан, я всегда беру с собой небольшой пластмассовый кейс, на котором красуется бело-зеленая наклейка с надписью «Последнее из лучших мест». Изначально эти слова – заголовок сборника писателей Уильяма Киттриджа и Анник Смит, включающего прозу, написанную ими в Монтане. Впоследствии эти слова стали одним из официальных «прозвищ» штата Монтана, в котором я прожил четырнадцать лет со своей семьей – женой Тарой, детьми Амирой и Хайбером и с собакой, тибетским терьером Таши. Этот девиз штата отражает многое: волнующе прекрасные пейзажи и необъятные просторы, которые привлекают сюда очень многих американцев. Слоган «последнее из лучших мест» приклеился к Монтане и является теперь столь же неотъемлемым ее атрибутом, как силуэт гор на номерных знаках всех автомобилей штата.

Однако для меня поэтичная фраза Киттриджа несет в себе совершенно иной смысл.

Взглянув на карту, на которой обозначены школы, построенные с 1995 года Институтом Центральной Азии, вы увидите, что все свои проекты мы реализовали в районах с абсолютно отсутствующей инфраструктурой образования. Школ здесь не было из-за географической удаленности, страшной бедности местного населения, процветающего религиозного экстремизма или непрекращающейся войны. Есть места, о которых вообще мало кто знает и куда практически никто из «внешнего мира» не ездит. Именно об одном из них я расскажу в начале этой книги.

ИЦА всегда отличал нетрадиционный подход к работе. Большинство некоммерческих организаций по разным, но вполне обоснованным причинам предпочитает базироваться в легкодоступном с точки зрения ресурсов и связи регионе. Только после того, как создается «опорный пункт» в удобном месте, они начинают постепенно продвигаться дальше, в глубь страны, в ее труднодоступные районы. И это вполне резонно. Проблема в том, что такое постепенное и неспешное разворачивание занимает массу времени: иногда целая жизнь уходит на то, чтобы добраться до людей, которые больше всех других нуждаются в твоей помощи. Гораздо труднее, а иногда и опаснее начинать работу в конце дороги и уже оттуда прокладывать себе дорогу в более цивилизованные области. Хорошо это или плохо, но мы именно так и делаем.

Мы не ставим своей целью заполонить весь регион, запуская сотни проектов. Это еще одна черта, отличающая нас от других групп, занимающихся проектами развития. Мы просто хотим построить несколько школ в глухих областях и дать возможность местному населению поддерживать работу этих образовательных заведений. Сделав свое дело, мы уходим в тень, надеясь, что у государственных властей и других НКО постепенно дойдут руки до этих проектов, что они со временем поддержат их и доберутся до этих мест. Таким образом постепенно преодолевается изоляция. На удивление, именно так в большинстве случаев и развиваются события.

В Балтистане, суровом и прекрасном крае на северо-востоке Пакистана, в самом сердце Каракорума, мы работали всю вторую половину 1990-х, приходили в почти необитаемые, забытые Богом и людьми долины и деревни, некоторые из которых находятся в горах на высоте до 3400 метров. Мы закладывали фундаменты более тридцати прочных каменных школьных зданий, привозили стройматериалы и набирали учителей, а деревни предоставляли бесплатную землю под строительство и рабочую силу. Мы брались за проект только в том случае, если власти деревни соглашались на постепенное вовлечение девочек в процесс обучения, чтобы те со временем могли получать образование наравне с мальчиками.

Первая наша школа была построена в Корфе, самом последнем, крайнем населенном пункте в долине Бралду. Прямо за этой деревней начинается ледник Балторо, ведущий к К2. Школа в Хуше тоже находится в самом дальнем углу своего района, у подножия горы Машербрум, одного из самых прекрасных пиков-семитысячников на земле.

С отчаянной смелостью мы первыми проникали в регионы, где шли вооруженные конфликты и отмечался рост экстремистских настроений. В 1999 году по просьбе пакистанских военных мы начали реализацию двух проектов в регионе Гултори, где постоянно происходят стычки между индийскими и пакистанскими войсками из-за спорных границ Кашмира.

Возведенные нами школы прячутся на склонах гор; их металлические крыши стоят под определенным углом, чтобы индийские артиллерийские снаряды рикошетировали от них.

А еще совсем недавно, в 2008 году, мы помогли сообществам провинции Кунар в восточном Афганистане построить две школы для девочек на самой границе с Пакистаном. Она существует условно, власти ее почти не контролируют, и именно здесь находят убежище многие сторонники движения талибан. Старейшины племени патхан обратились к нам с просьбой о помощи в возведении этих школ через командующего расположенной тут американской военной базой.

Философия «последнего места, которое становится первым» отличает нас от других, и за нее нас часто критикуют. Но иногда другой подход просто невозможен. Если организация, подобная ИЦА, не направит свои силы в такие районы, еще как минимум одно или два поколения девочек так и останутся неграмотными. Кроме практических соображений, вести дела подобным образом нас побуждает еще одна причина, не имеющая отношения к прагматизму.

Представители народов, населяющих области на самом краю цивилизованного мира, как правило, не имеют разностороннего кругозора, утонченных манер, им не свойственен космополитизм. Часто они совсем необразованны и не знают о последних достижениях науки и техники или, скажем, о новинках моды. Иногда они бывают недоверчивы и даже не очень дружественны по отношению к чужакам. Но при всем при этом люди, живущие на окраине мира, отличаются невероятным жизнелюбием и изобретательностью. Они мужественны, гостеприимны и покоряют своим благородством.

А еще за многие годы я понял, что, если лишь немного помочь им, они смогут творить удивительные вещи. Так оно и происходит: иногда они совершают такое, на что всем нам следует равняться. Мы все обогащаемся в те моменты, когда обычные люди проявляют необычайное великодушие, стойкость, сострадание. Они подобны рекам Каракорума и Гиндукуша. Их дела вдохновляют всех нас, и воды воодушевления широко разливаются, питая поля в самых разных частях света.

Так что для меня наклейка «последнее из лучших мест» на чемоданчике вовсе не ассоциируется с рекламой красот моего родного штата. Она напоминает мне о том, во что я твердо верю: люди, живущие в самых дальних, «последних» краях, о существовании которых многие вообще не знают или забывают, часто оказываются цветом человечества, образцом, которому всем нам следовало бы уподобиться. Вот почему меня все время тянет на край света и я не в состоянии противостоять зову сердца.

Еще в 1993 году, когда проект по строительству школ только зарождался, маленькая затерянная деревня Корфе поразила меня и послужила для меня олицетворением того, что такое «последние места», места, где кончаются дороги. В последующие годы мне посчастливилось работать в таких же отрезанных от мира и труднодоступных районах. В них живут столь же волшебно привлекательные во всей своей суровости люди, что и в Корфе. И все же киргизские кочевники, приехавшие из Ваханской долины в октябре 1999-го, как оказалось, обитают в еще более затерянном и изолированном районе. Это уже не конец дорог, а прямо-таки край земли.

По сравнению с местом их обитания Корфе показалась мне пригородом Лос-Анджелеса.

Пуштунские старейшины рассказывают, что когда Аллах завершал творение мира, он решил пустить в дело все отходы производства, собрал груду камней и создал Афганистан.

Ландшафты этой страны и вправду выглядят так, будто они собраны из обломков каменных глыб, но особенно ярко эта особенность афганского пейзажа проявилась в узком и длинном, протянувшемся почти на 200 километров горном коридоре на северо-востоке Афганистана, вклинившемся между территорией Пакистана и Таджикистана и упирающемся в границы Китайской народной республики. Высочайшие горные массивы мира – Куньлунь, Тянь-Шань, Памир, Каракорум и Гиндукуш – окружают эту область или вклиниваются в нее. Высота величайших мировых пиков достигает 6000 метров, а обитатели горных плато, живущие в удалении и почти полной изоляции от мира в суровых климатических условиях, называют это место Бами-Дунья – «Крыша мира».

В течение более чем двадцати столетий по Ваханскому коридору пролегали пути торговцев и дипломатов, здесь проходили армии завоевателей, паломники, исследователи, миссионеры, проповедники и чудотворцы всех мастей, путешествовавшие из Центральной Азии в Китай и обратно. Коридор был местом, где смыкались так называемые Внешняя и Внутренняя Татария – области, которые греческий географ Птолемей называл «двумя Скифиями». Это был один из самых трудных участков Великого шелкового пути, транспортной артерии длиной без малого в шесть с половиной тысяч километров, благодаря которой осуществлялись основные контакты между Европой, Индией и странами Ближнего и Дальнего Востока.

Лишь немногие путешественники Запада посещали Вахан. Первым из них был Марко Поло, который за четыре года пересек Персию и Центральную Азию, чтобы прибыть ко двору китайского императора (из монгольской династии Юань. – Ред.) Хубилай-хана.

Преодолев Ваханский коридор в 1271 году, легендарный венецианский путешественник впоследствии писал, что горные хребты здесь настолько высоки, что птицы не могут перелететь через них, а мороз столь суров, что огонь костра меняет цвет и теряет силу, так что людям вокруг него трудно согреться.

Еще через триста пятьдесят лет иезуит по имени Бенто де Гоиш был послан орденом по маршруту Марко Поло с поручением проникнуть в Китай. Под видом армянского купца он присоединился к торговому каравану и благополучно добрался до китайского города Сюйджоу. Вскоре он заболел и умер – в 1607 году, то есть примерно тогда, когда Великий шелковый путь начал терять свое значение. Западные мореплаватели-первопроходцы открыли морские маршруты, связавшие Европу и Дальний Восток. Так что почти вся торговля шла теперь по морю, хотя некоторые купцы все же предпочитали сушу и по горным тропам Памира переходили из Китайского Туркестана – он же Синьцзян – также в Тибет и в Читрал, самый северный район Индии (сейчас это территория Пакистана. – Ред.).

О Ваханском регионе надолго забыли, и он вновь появился на мировой арене лишь в конце XIX века, когда Великобритания и Россия начали борьбу за влияние в Центральной Азии. Столкновение интересов двух империй получило название «Большая игра». В этот период Россия активно расширяла свои южные границы, так что в ее состав входило все больше древних городов Великого шелкового пути. В то же время Англия пыталась защитить старые подконтрольные ей магистрали и перекрыть русским маршруты проникновения в Гималаи и Гиндукуш, а через них и в Индию – «самый драгоценный камень в короне Британской империи». Огромное количество исследователей, военных, шпионов и осведомителей всех мастей пересекали регион вдоль и поперек и бесконечно играли в кошки-мышки в высокогорьях Гиндукуша и Памира. Наконец в 1895 году, когда враждующие стороны уже находились на грани войны, политикам из Лондона и Санкт-Петербурга все же удалось прийти к согласию: Вахан был объявлен буферной зоной, отделяющей и защищающей юго-восточные рубежи царской России от североиндийских форпостов Британской империи.

Еще через двадцать два года, с появлением на политической арене России, северные границы Вахана оказались запертыми на замок, что сильно мешало торговле между севером и югом Азии. В 1949 году, когда Мао Цзэдун окончательно утвердил коммунистический режим в Китае, закрылась восточная «дверь», ведущая в Ваханский коридор, так что в регионе прекратилось всякое движение и по оси «восток – запад».

В течение жизни одного поколения район, бывший некогда оживленным перекрестком торговых путей и находившийся в центре политических и культурных событий, оказался в тупиковом положении.

Две великие империи своим произволом превратили Ваханский коридор в никчемный и бесперспективный кусок земли, обрекли на бедность и прозябание его население.

Сегодня его жители находятся в такой изоляции, которую даже трудно себе представить в современном мире, где любые границы преодолевают электронная почта, «Твиттер» или сигнал спутникового телефона. Заброшенный и глухой уголок, Вахан – это азиатская Ultima Thule, край земли, забытый всеми регион за границами цивилизованного и вообще исследованного мира.

* * *

Киргизские всадники, перебравшиеся через Иршадский перевал осенью 1999 года, вели свой род из Тувы. Их предки пришли из Сибири в Центральную Азию в XIII веке, в период расцвета Монгольской империи. Большую часть последних восьми столетий образ жизни этих племен не менялся. Ритм ему задавали сезонные миграции с одного горного пастбища на другое на востоке Афганистана, западе Китая, юге Таджикистана. Каждый год кочевники свободно пересекали эти территории вместе со своими юртами и стадами коз, яков и двугорбых верблюдов-бактрианов. Чиновники не обращали на них внимания, сборщики налогов или озабоченные вопросами безопасности военные не беспокоили их. На зиму киргизы покидали горы и проводили холодное время года в долинах на территории Таджикистана и западного Китая, где можно было укрыться от стужи и защитить скот от нападений медведей и волков. Летом они медленно возвращались на горные пастбища, где единственными их соседями были горные козлы, которых впервые описал Марко Поло.

После революции в России советское правительство потратило много усилий на то, чтобы принудить кочевников к оседлой жизни. В 1930-х годах их пытались переселить в советские среднеазиатские республики и заставить работать в колхозах. Однако некоторая часть киргизов отказалась жить по навязываемым им правилам и обратилась к королю Афганистана с просьбой предоставить им убежище в Вахане. Это избавило их от давления Советского Союза, но зато сократило территорию миграций – теперь это были короткие перемещения в пределах восточной части Ваханского региона и китайской провинции Синьцзян. Однако в 1950–1960-х годах коммунистический режим, утвердившийся в Пекине, еще больше ограничил возможности их передвижения.

Затем, в 1978 году, перед самым вводом советских войск в Афганистан, примерно 1300 киргизов под предводительством имама Хаджи Рахманкула решили покинуть Памир и двинуться на юг в Пакистан через Гиндукуш. Но жизнь в новом месте оказалась несладкой. Так, например, киргизские женщины были принуждены носить паранджу, а из-за жаркого климата в племени расплодились болезни и повысилась смертность. После неудачных попыток получить американские визы и переправить часть своего народа на Аляску Рахманкул в 1982 году принял решение еще раз поменять место жительства племени. Эту миграцию обычно называют Последним исходом. Имам привел киргизов в Восточную Анатолию. Турецкое правительство оказало им покровительство и поселило неподалеку от воинственных курдов, которых, к их большому недовольству, попросили «подвинуться». Сложившийся в Турции киргизский анклав процветает и по сей день.

Тем временем одна небольшая группа, всего человек в двести, отказалась принять участие в Последнем исходе, откололась от тех, кто последовал за Рахманкулом, и вернулась в Вахан, где продолжала, как и их предки, вести кочевой образ жизни. В пустынных высокогорьях Малого Памира потомки этих киргизов сейчас пытаются вести традиционный уклад жизни, пронесенный сквозь века их предшественниками. Это племя – один из последних во всем мире носителей традиций кочевников-скотоводов.

Вся эта история кажется романтичной, однако жизнь киргизов в Вахане на самом деле была очень нелегкой. С каждым годом борьба за выживание становилась все более суровой. Путь на юг, в более теплые долины, был закрыт: приходилось в высокогорьях пережидать чрезвычайно холодные зимы, которые длились с сентября по июнь. Средняя зимняя температура составляла около 20 °C ниже нуля. Племя регулярно находилось на грани голодной смерти. Особенно тяжело приходилось ранней весной. Но, несмотря на столь бедственное положение вещей, никакой правительственной поддержки обитатели этого края не получали.

До недавнего времени в восточной части Ваханского коридора не было ни единой школы, аптеки, полицейского участка, почтового отделения, продуктового рынка. Ни одного ветеринарного пункта, больницы или поликлиники.

Это место кажется гиблым даже в неблагополучном Афганистане, стране, где 68 % граждан живут в условиях постоянных военных конфликтов и где средняя продолжительность жизни составляет сорок четыре года, а смертность женщин при родах – на втором месте в мире после Либерии.

Единственной связью киргизов с внешним миром служит однополосная, вечно покрытая грязью асфальтированная дорога, которая берет начало у города Файзабад, находящегося в афганской провинции Бадахшан. Ее протяженность более ста километров. Шоссе проходит через такие населенные пункты, как Бахарак, Ишкашим и Калаи-Пяндж, и обрывается у деревни Сархад. Это примерно полпути в Коридор. Далее надо идти пешком, а груз перевозить на вьючных животных, способных пройти по протянувшимся вдоль реки Памир и по берегам других ваханских рек узким тропам, которые тянутся до самого дальнего, восточного конца Коридора, к кристально чистому горному озеру. Раскинувшиеся по его берегам луга с ярко-зеленой травой носят название Бозаи-Гумбаз. Примерно в этих местах Марко Поло провел зиму 1272 года, восстанавливая силы после малярии. Именно здесь вождь киргизского племени, отправивший ко мне гонцов через Иршадский перевал, надеялся построить школу.

Это место как нельзя лучше отвечало нашей философии – работать в самых удаленных, самых крайних, «последних» местах.