Тайны забытого оракула

Каждый раз, когда он встречал её, время вокруг будто замедлялось. Звуки города гасли, а воздух становился густым, как вода. В эти мгновения Артемиус чувствовал, как нити его судьбы дрожат под невидимыми пальцами. Она не произносила слов, но её присутствие было посланием: срок приближается.

Он знал: Смерть не приходит без причины. Её появление – знак, предупреждение, намёк на то, что баланс нарушен. Возможно, она ждала, когда он наконец найдёт преемника. Или же – когда примет неизбежное.

Но Артемиус не отводил взгляда. Он, видевший столько смертей через свои видения, теперь смотрел в лицо самой Смерти – и не дрогнул. Ибо оракул, познавший тайны мироздания, знает: даже она – лишь часть великого узора.

А иной раз приходили к нему послания – не словами, но знаками. На скрижалях его устройства, подобного магическому зеркалу, вспыхивали древние символы, начертанные будто бы кровью времён. Они не несли явного смысла, но от них веяло холодом забытых ритуалов. Артемиус вглядывался в эти письмена, пытаясь уловить их шёпот, но они ускользали, оставляя лишь тревогу в душе.

Порой же реальность давала трещины, и сквозь них проглядывало нечто чуждое. В глади зеркала, что висело в его келье, иногда возникало лицо – с янтарными глазами, без выражения, но исполненное пристального внимания. Оно не двигалось, не улыбалось, не угрожало – лишь смотрело, словно изучая его, проникая в самые сокровенные уголки души. Артемиус знал: это не игра воображения. Это – взгляд из-за завесы, предупреждение о том, что некие силы уже обратили на него своё холодное внимание.

И с каждым таким знаком его решимость крепла. Бессмертие накладывало особую ответственность – он должен был сохранить свой дар, защитить его от тех, кто жаждал его уничтожить, особенно от тех, кто знал о существовании смертоносного зелья сна.

Однажды, после посещения крепости в Тайном Чертолье – того самого убежища, где он вершил тайные обряды, – Артемиус обнаружил пропажу. Кристалл лунного камня, его верный помощник в прозрениях, исчез. Он обыскал всё, но тщетно: камень словно растворился в воздухе. Однако на следующий день кристалл лежал на пороге его жилища – холодный, мерцающий, но странный. По его граням медленно стекали капли ртути, шипящие, как змеи, пробудившиеся от векового сна. Они оставляли на камне тёмные разводы, будто следы чьих‑то прикосновений из мира, где законы материи иные, где реальность течёт, как вода, а время – лишь иллюзия.

Артемиус поднял кристалл, ощутив, как по пальцам пробежал ледяной ток. Он понимал: это не просто возвращение утраченного. Это – знак. Кто‑то или что‑то напоминало ему: ничто не исчезает бесследно, и даже в самом сердце тьмы есть глаза, следящие за каждым его шагом.

Однажды, стоя на крыше ТЭЦ, восьмидесятилетний Артемиус посмотрел на город. Огни мегаполиса мерцали, дроны прочерчивали небо, люди спешили по своим делам, не подозревая, что рядом с ними течёт иная река – река магии, тайн и древних сил.

«Он думает, что охотится на меня, – прошептал Радомиров, и ветер унёс его слова в ночь. – Но я не так-то прост. Я дам отпор любому из мира магии, кто встанет у меня на пути. И если он хочет забрать мой дар, ему придётся сначала разгадать меня. А для этого нужно стать таким же, как я: одиноким, проклятым, но свободным».

Он знал, что дни его свободы сочтены. Капитул, находящийся на Кровавой Набережной, уже готовил клетку для последнего оракула, и скоро его запрут там, откуда нет выхода. Единственный шанс сохранить свою силу и свободу – принять вызов и вступить в игры на выживание.

Артемиус поднял руку. Из его ладони вырвался вихрь красных и чёрных свитков, закруживший над Москвой, словно стая птиц, готовых к перелёту. В этом вихре он увидел первый знак будущего: двенадцать огней, загорающихся в разных концах города – символы двенадцати магических районов, каждый из которых выставит своего сильнейшего воина.

«Пришло время показать, на что способен последний из рода оракулов», – подумал он.

Игры на выживание ещё не начались – но предвестники уже были здесь. И Артемиус понимал: это его последний шанс не только сохранить свою свободу, но и изменить судьбу всех двенадцати районов, став тем, кто объединит их перед лицом грядущей опасности.

В родовом гнезде Радомировых – старинном особняке на окраине Тривинланда, чьи стены помнили ещё времена первых оракулов, – решалась судьба Артемиуса. Девяностолетний, но всё ещё выглядящий как тридцатилетний юноша, он стоял в Зале Каменных Ликов, где вдоль стен выстроились бюсты предков, а в воздухе витал тяжёлый запах ладана и старых книг. Здесь, в этом священном для рода месте, решение приняли без него.

Ярослава Ильинична, бабушка Артемиуса и хранительница родовых тайн, восседала в центре зала на резном кресле из чёрного дуба. Её глаза, пронзительные и холодные, словно два осколка обсидиана, впились в юношу.

– Время пришло, – произнесла она, и её голос, острый как лезвие, разрезал густую тишину зала. – Артемиус должен вступить в капитул.

Артемиус уже открыл рот, чтобы ответить, но отец – Андрий Радомиров, человек с лицом, высеченным из гранита, – резко поднял руку, пресекая любые попытки протеста.

– Молчи. Ты не понимаешь, что на кону, – его голос звучал твёрдо, без тени сомнения. – Род угасает. Ты – последний оракул в поколении. Если ты не примешь бремя, мы потеряем всё: наш район, наши привилегии.

Артемиус сжал кулаки, чувствуя, как древняя сила пульсирует в его венах. Он знал – капитул означает конец его свободы, заточение в стенах, откуда нет выхода. Но слова отца пробудили в нём воспоминания о долге перед родом, перед предками, чьи лики взирали на него с высоты стен.

– Если я буду участвовать в играх на выживание, мне не придется после этого ходить туда? – тихо спросил он. – Ответь мне, пожалуйста.

Ярослава усмехнулась, и её улыбка была холоднее зимнего ветра.

– Не придется. Но не в них дело. Игры – это иллюзия, – произнесла она. – Капитул – единственная гарантия сохранения твоего дара и наследия рода. Ты пойдёшь, и это не обсуждается.

В зале повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. Артемиус понимал – решение принято. Но в глубине души он уже знал: капитул не получит его без боя. Игры на выживание станут его последней надеждой на свободу, на жизнь без давления со стороны.

Юноша сжал кулаки. В душе бушевала буря. Он никогда не мечтал о Капитуле, он презирал и ненавидел это место. Его влекло иное – дикая магия лесов, где шептали древние деревья, журчание ручьёв, хранящих отголоски забытых заклинаний. Но здесь, в этом зале, его желания не имели веса.

Ильинична медленно развернула перед ним свиток с генеалогическим древом рода. На нём алыми нитями были отмечены оракулы – их становилось всё меньше с каждым веком. Внизу, рядом с именем Артемиуса, мерцал знак Радомира, красный мак, который горел синим пламенем, – прародителя, чьё наследие теперь лежало на плечах юноши.

В дверях зала проступил силуэт – не человек, а призрак Гордея Радомирова, племянника Артемиуса. Его очертания мерцали, словно сотканные из лунного света и тумана. Голос, напоминавший звон льда, прозвучал не извне, а будто внутри сознания каждого присутствующего:

– Вы забываете о цене, – произнёс призрак. – Капитул требует жертв, моральных и физических. Но кто сказал, что жертва должна быть добровольной?

Ярослава резко повернулась туда, где вибрировал воздух, но не увидела ничего, кроме лёгкого свечения. Её пальцы сжали подлокотники кресла.

– Ты ещё не забыл урок? Или тебе мало того, что случилось в башне? – её голос дрогнул, выдавая скрытую тревогу.

Призрак Гордея не дрогнул. Его полупрозрачная рука скользнула по рукояти кинжала, который лишь на миг обрёл материальность.

– Урок был наглядным. Я понял одно: сила не в подчинении, а в выборе. Артемиус вправе решать сам.

Андрий шагнул вперёд, его перстень с камнем‑проводником вспыхнул:

– Ты забываешь, кто ты есть. Ты – оракул, а не судья.

– А разве оракул не должен защищать род от ошибок? – призрак Гордея бросил короткий взгляд на Артемиуса. – Ты помнишь, что стало со мной, когда я попытался взять силу без жертвы?

Артемиус помнил. Образ ослеплённого Гордея, его запекшиеся от крика губы, пустой хрустальный сосуд – всё это стояло перед глазами как предупреждение.

– Ты принял яд сна, – тихо сказал Артемиус. – И едва не стал тенью подземелий.

– Именно, – призрак усмехнулся, и в этой усмешке не было ни боли, ни сожаления. – Но я выжил. И теперь знаю: Капитул – это ловушка. Они заберут твой дар, твоё время, твою волю.

Ярослава ударила ладонью по подлокотнику:

– Довольно! Гордей, твоё мнение не требуется. Артемиус – последний оракул. Его место в капитуле.

– А если он откажется? – голос призрака наполнил зал, словно ледяной ветер. – Что тогда? Вы готовы сломать его, как сломали меня?

– Ты сам себя сломал, – холодно парировала Ярослава. – Не хватило воли принять цену силы.

В зале повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов.

– Ты – последняя ветвь, Артемка – повторила бабушка, и в её голосе прозвучала не просьба, а приговор. – Если ты откажешься, род лишится права быть в составе общей сети магической Москвы. А без этого мы не сможем защитить наши тайники, наши архивы, наши… секреты.

Она намеренно сделала паузу, и Артемиус понял: речь шла не только о престиже. В глубинах родовых подземелий хранились вещи, которые не должны попасть в чужие руки.

Отец шагнул ближе. На его руке вновь засветился перстень с камнем‑проводником, напоминая о силе, которой владел род.

– Если ты не пойдёшь добровольно, мы применим Клятву Крови, – произнёс он тихо, но так, что слова врезались в сознание юноши. – Ты знаешь, что это значит.

Артемиус знал. Клятва Крови – древний ритуал, заставляющий члена рода подчиниться воле старейшин. После него воля становится хрупкой, как стекло, а мысли – прозрачными, как вода. Он потеряет себя.

Бабушка добавила, глядя прямо в глаза:

– Подумай о Фатинье. Она отдала жизнь, чтобы ты родился. Разве не долг сына – оправдать её жертву?

Это был удар в самое сердце. Образ матери – её улыбка, её руки, держащие младенца, – вспыхнул перед глазами. Артемиус опустил голову, чувствуя, как внутри что‑то ломается.

На следующий день его привели в Зал Присяги капитула. Стены здесь были выложены чёрным камнем, поглощающим свет, а в центре стоял алтарь из кости дракона. Артемиуса поставили перед деканом – человеком с лицом, похожим на изъеденный временем пергамент. В руках тот держал свиток обязательств, чьи строки мерцали, словно живые.

– Клянёшься ли ты, Артемиус Радомиров, служить Капитулу, хранить тайны, исполнять волю Совета и не искать пути к отступлению? – голос декана звучал, как звон погребального колокола.

Юноша взглянул на родителей. Отец стоял прямо, не выражая эмоций. Бабушка смотрела с холодным удовлетворением. Он закрыл глаза, вспоминая леса, ручьи, свободу – всё, чего лишался. И произнёс:

– Клянусь.

Свиток вспыхнул алым, и печать капитула – символ в виде черного ворона, – появилась на его запястье. Она была холодной, как лёд, и тяжёлой, как цепь.

С этого момента жизнь Артемиуса изменилась навсегда. Он получил доступ к библиотекам капитула, но каждый его шаг теперь контролировался. Ему назначили куратора – мрачного эльфа, Элариона, следившего за каждым его действием. Его имя внесли в Книгу Посвящённых, а значит, он больше не мог исчезнуть, не оставив следа.

Но в глубине души он знал: это не конец. Это – начало пути, где каждое решение будет борьбой за то, чтобы остаться собой.

Когда он вышел из Зала Присяги, ветер прошептал ему на ухо:

«Ключ не всегда открывает двери. Иногда он запирает их».

Эларион из рода Тенегривых – имя, звучащее как древний напев на забытом языке.

Его облик воплощал холодную, почти нечеловеческую грацию: движения плавные, но точные, словно каждый жест просчитан заранее. Высокий, с узкой, вытянутой фигурой, он будто скользил над землёй, не касаясь её – даже в тесных коридорах капитула казалось, что пространство расступается перед ним.

Лицо эльфа поражало холодной, почти неземной красотой – той, что заставляет замирать сердце и одновременно внушает тревогу. В его чертах не было ни мягкости, ни теплоты, лишь безупречная, словно высеченная резцом мастера, строгость.

Высокие скулы, острые и чётко очерченные, придавали облику аскетичную выразительность. Они словно подчёркивали дистанцию между эльфом и всем остальным миром – незримую грань, которую никому не дозволено переступить. От скул вниз, к подбородку, тянулись едва уловимые тени, усиливая впечатление неприступности.

Нос был прямым и тонким, с едва заметной горбинкой, которая не нарушала гармонии, а напротив – добавляла лицу характер, намекала на древнюю родословную и несгибаемый нрав. Линия переносицы плавно переходила в низкий, ровный лоб, лишённый морщин – будто время не имело власти над этим существом.

Губы Элариона казались вырезанными из бледного камня: узкие, почти бескровные, они всегда были сжаты в строгую линию. Порой казалось, что он сдерживает усмешку – но это была иллюзия. В его улыбке не было ни веселья, ни иронии, лишь холодная наблюдательность, словно он изучал собеседника, как учёный изучает редкий экземпляр насекомого.

Подбородок украшало лёгкое углубление – едва заметная ямочка, которая, вопреки ожиданиям, не смягчала облик, а напротив, усиливала впечатление надменной отстранённости. В этом лице читалась многовековая история, груз знаний и тайн, которые не предназначались для чужих ушей.

И всё же главным были глаза. Серебристо‑серые, с вертикальными зрачками, они напоминали глаза хищной птицы – бесстрастные, пронзительные, лишённые человеческих эмоций. В их глубине не отражалось ни сочувствия, ни любопытства – лишь холодный, расчётливый свет. Казалось, Эларион видел не просто человека, а сложную систему связей и узлов, которую следовало анализировать, контролировать, возможно – использовать. Взгляд его проникал сквозь внешние покровы, добираясь до самых потаённых уголков души, и от этого становилось не по себе.

Эларион сидел за рулём такси – неподвижный, словно изваяние из лунного камня. Его облик воплощал холодную, почти нечеловеческую грацию: движения плавные, но точные, будто каждый жест просчитан заранее.

Когда очередное занятие капитула завершилось, Эларион молча кивнул Артемиусу. Его тень, вытянутая светом факелов, легла на пол, словно предупреждая: теперь ты не один.

– Пора, – произнёс он, и голос его звучал как лезвие, скользящее по точильному камню.

Эларион провёл Артемиуса к такси – не обычной машине, а странному гибриду старинного экипажа и хищной птицы. Корпус из тёмного дерева инкрустирован металлическими пластинами, напоминавшими перья. Колёса не касались земли – они парили в нескольких дюймах над булыжником, оставляя за собой слабый след из искрящейся пыли.

На двери – выгравированная эмблема: глаз в кольце из перевитых змей. Под ним – надпись на древнем языке, которую Артемиус не смог прочесть.

Эларион сел за руль, жестом указав Артемиусу на заднее сиденье. В замкнутом пространстве такси глаза эльфа в зеркальце заднего вида казались ещё более пронзительными.

Такси тронулось без звука. Город за окнами растворялся в сумраке, а дорога, ведущая к Тривинланду, будто сама сдвигалась под колёсами. Улицы становились длиннее, тени – гуще, а огни фонарей мерцали так, словно их кто‑то гасил и зажигал вновь.

– Не смотри в окна слишком долго, – негромко предупредил Эларион, заметив, как Артемиус вглядывается в мелькающие силуэты. – Это дорога не для любопытных глаз.

В воздухе пахло озоном и чем‑то металлическим – как перед грозой. Время от времени в стекле отражений мелькали чужие лица – бледные, безмолвные, наблюдавшие из глубины стекла. Но стоило Артемиусу повернуться, они исчезали.

Эларион вёл машину молча. Лишь время от времени он касался одного из своих колец – и тогда такси слегка меняло направление, обходя невидимые преграды. Его пальцы двигались с точностью хирурга, а взгляд оставался прикованным к дороге, которая то сужалась до нити, то расширялась в звёздный туннель.

Руль под его руками казался живым – то ли из кости, то ли из металла, пульсирующего в такт невидимому ритму. Иногда пальцы эльфа выбивали на нём короткую дробь, будто передавали послание на древнем языке.

Когда они наконец достигли Тривинланда – района Радомировых, севера магической Москвы, где дома стояли, словно забытые стражи, а туман стелился по мостовым, как живая вода, – Эларион произнёс:

– Ты теперь часть механизма, Артемиус Радомиров. И если попытаешься вырваться, он просто перемолотит тебя. Помни это.

Дверь такси открылась, выпуская Артемиуса в ночь. А когда он обернулся, машины уже не было – лишь след из мерцающей пыли медленно оседал на мостовую.

В просторном зале, где величественные колонны из чёрного мрамора подпирали своды, а воздух словно дрожал от наслоённых за века заклинаний, вспыхнул конфликт – подобно искре, упавшей в сушь забытых пророчеств.

В самом центре зала, внутри круга собравшихся учеников, стоял Артемиус. Его облик внушал трепет и заставлял сердца замирать. Чёрные волосы, взъерошенные и непокорные, напоминали воронье крыло; среди них выделялась одинокая седая прядь – не признак старости, а тяжкое бремя видений, легшее на его плечи.

Глаза его были непостижимы: один – чёрный, бездонный, словно колодец, хранящий древние тайны; другой – алый, будто капля крови праотцев, в которой мерцали отблески грядущих битв.

Одежды Артемиуса казались сотканными из спрессованного сумрака – тёмные, почти поглощающие свет. Они были щедро расшиты знаками древних оракулов: иероглифами, что мерцали при каждом движении, и символами, смысл которых знали лишь те, кто отважился пройти путями забытых богов. Среди этих знаков первым выделялся знак Радомира – прародителя рода Артемиуса, того, кто некогда открыл врата между мирами.

Вокруг него, словно живые существа, кружили свитки. Красные пылали, подобно углям в печи предречений, а чёрные шептали, будто тени, вырвавшиеся из забытых гробниц. Они то обвивались вокруг его рук, то рассыпались вихрем, выхватывая из воздуха обрывки видений – смутные образы, обрывки фраз, отголоски событий, ещё не свершившихся.

Артемиус, несмотря на десятилетия практики и накопленные знания, всё ещё ощущал себя лишь учеником перед лицом великой тайны. Он читал послания свитков, различал шёпот прошлого и стоны грядущего, но с каждым новым откровением понимал – глубина их смысла остаётся за гранью его понимания.

Чёрные свитки хранили в себе загадки, которые, казалось, становились лишь запутаннее с каждым прочтением. Их письмена, словно живые существа, ускользали от его разума, открывая лишь части истины. Красные свитки, предрекающие будущее, порой противоречили друг другу, создавая мозаику, которую он не мог сложить воедино.

В его душе смешивались тревога и восторг: он чувствовал, как сквозь пальцы просачивается нечто великое, непостижимое. Артемиус знал – древние знаки на его одежде и в его крови хранят ответы, но доступ к ним требует не просто знаний, а особого ключа, которого у него пока нет.

Он осознавал, что многие послания свитков существуют на уровне, недоступном его нынешнему пониманию. Словно ребёнок, пытающийся постичь тайны вселенной, он понимал, что за внешней оболочкой символов скрывается куда более глубокий смысл, доступный лишь избранным.

Эта неполнота понимания не пугала, а скорее подстёгивала его. Артемиус чувствовал, что готов принять судьбу, начертанную древними знаками, но в то же время осознавал – его путь к полному пониманию только начинается, и впереди его ждут испытания, которые проверят не только его знания, но и силу духа.

В просторном зале, где своды подпирали колонны из чёрного мрамора, а воздух дрожал от наслоённых за века заклинаний, вспыхнул конфликт – словно искра, упавшая в сушь забытых пророчеств. Всё началось не с насмешки, а с тяжёлого обвинения, разорвавшего тишину, как лезвие.

Вперёд шагнул один из учеников – высокородный отпрыск рода Светозаровых. Его перстни с лунными камнями сверкали в полумраке. В руке он держал клочок пергамента – вырванную страницу из книги, чьи корешки были запечатаны семью печатями капитула.

– Глядите! – его голос звенел, как битое стекло. – Он читает Запретный фолиант! Тот, что сокрыт в Скрижалях Молчания! Разве не сказано в уставе: «Кто прикоснётся к знанию, коему нет дозволения, да будет извержен»?

Пергамент в его руке излучал тусклый свет, а буквы на нём то и дело меняли очертания – то складывались в слова, то превращались в змеиные завитки.

За ним, словно волна, поднялись ещё одиннадцать учеников – ровно двенадцать, как двенадцать магических районов, каждый со своим характером, своей магией, своим гневом. Они окружили Артемиуса, и зал наполнился голосами:

– Он позорит капитул! Где это видано – чтобы оракул копался в запретных знаниях, словно вор в сокровищнице? – выкрикнул один, Богдан Велесов. – Пусть ответит перед деканом!

– Он ищет силу, которой не достоин! – подхватил другой, Всеслав Стрибогов, сжимая в руке кристалл памяти, способный запечатлеть любое деяние.

Артемиус не ответил. Он лишь опустил взгляд на свиток у своих ног – тот самый, что успел спрятать под плащом. На его поверхности мерцали иероглифы, которых не было ни в одном учебнике капитула: знаки, ведущие к Источнику Забытых Слов, откуда черпали силу первые оракулы.

Первый удар нанес Светозаров – резко, без предупреждения. Его рука взметнулась, и в воздух взвился лунный серп, сотканный из холодного серебристого света. Он сверкал, словно отточенное лезвие, несущее не просто удар, а приговор.

Артемиус не дрогнул. Не отступил ни на шаг. Лишь взмахнул рукой – и вокруг него вспыхнули красные свитки. Они взвились вихрем, окутав его пламенной завесой. Когда лунный серп столкнулся с этим щитом, раздался резкий треск – будто стекло разлетелось о скалу. Свет разлетелся осколками, а Артемиус остался невредим.

Но это было лишь начало. За первым ударом последовал шквал. Одиннадцать других учеников, охваченные гневом, страхом и завистью, бросились в атаку одновременно. Каждый из них выбрал свой путь, своё оружие, вложив в заклинания не только силу, но и бурю эмоций.

Тот, кто стоял слева, Всеслав Стрибогов, из Мертвозвездинска, взмахнул руками – и воздух наполнился пронзительным свистом. Из ниоткуда вырвался вихрь ледяных игл, сверкающих, как осколки мороза. Они неслись к Артемиусу, готовые пронзить его тело, оставить на коже узоры из крови и льда.

Рядом с ним другой ученик, Богдан Велесов, из Теньтильщиков, швырнул вперёд тёмную ткань – сеть теней. Она развернулась в воздухе, расширяясь, стремясь опутать Артемиуса, лишить его движения, превратить в безвольную куклу, запутавшуюся в паутине мрака.

Третий, Ярослав Перунов из Черносолнцева, закрыл глаза, сосредоточился – и ударил не телом, а разумом. Он попытался проникнуть в сознание Артемиуса, наслать морок забвения. Его цель – стереть память, вырвать из души все знания, превратить противника в пустую оболочку, забывшую даже собственное имя.

Четвёртый, Ростислав Черноборов из Набережной Звёздного Тумана, призвал дух ветра. Воздух задрожал, загудел, и яростный порыв рванулся вперёд, надеясь сбить Артемиуса с ног, швырнуть его о колонны, разбить о каменный пол.

Пятый, Олег Ярилов, из Рыжего Южного Тракта, разбросал перед собой зеркальные осколки. Они вспыхнули, отражая свет, и каждый осколок превратился в маленькое солнце, ослепляющее, режущее глаза. Артемиус едва успел прикрыть лицо, но свет проникал сквозь пальцы, пытаясь выжечь зрение.

Шестой, Игорь Боримиров, из Кровавой Набережной, бросил горсть пепла – и тот мгновенно ожил. Из серой пыли вырвалась стая летучих мышей. Они завизжали, закружились в бешеном хороводе, нацеливаясь на лицо, на глаза, на открытые участки кожи, чтобы вцепиться острыми когтями и зубами.

Седьмой, Михаил Светодаров, из Нового Светополотинска, взмахнул рукой, и из пола вырвались водяные струи. Они извивались, как живые змеи, стремясь оплести ноги Артемиуса, сковать его движения, утянуть вниз, в холодную глубину.

Восьмой, Гавриил Ветрович, из Таганского Холма, метнул огненные шары. Они летели, оставляя за собой дымные хвосты, и при приближении начинали шипеть, будто голодные звери. Их жар ощущался даже на расстоянии, а при ударе они обещали испепелить всё, что окажется на пути.

Девятый, Феодор Евдокиев, из Лесного Измайлово, произнёс заклинание – и пол под ногами Артемиуса зашевелился. Из трещин вырвались лианы, толстые и гибкие, покрытые шипами. Они потянулись к нему, пытаясь связать, задушить, впиться в кожу, как ядовитые змеи.

Десятый, Иоанн Параскев, из Китайгородского Лабиринта, ударил звуком. Его голос превратился в ударную волну, которая прокатилась по залу, била по ушам, как молоты, заставляла дрожать кости, грозила разорвать барабанные перепонки.