Трудно быть божком

Дмитрий Вартанов

Трудно быть божком

Эпизод первый и второй

Приди, Словие

«В оный день, когда над миром новым

Бог склонил лицо Своё, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

И орёл не взмахивал крылами,

Звёзды жались в ужасе к луне,

Если, точно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине»…

Николай Гумилёв

«Где Слово – там Свет, что ведёт в Бесконечность.

Я знаю, где Слово – там Бог есть, есть Вечность»…

Дмитрий Вартанов

«Дар слова отличает человека от всего живого мира».

«Мат – это антимолитва, обращённая к бесовским силам».

Иерей Александр Ермолин, казанский священник

Глава первая

– Ты, утконос! – писклявый голосок Артёмушки, девятилетнего пацанчика, живущего на втором этаже убитой, старенькой двухэтажки, ни свет ни заря привычно разбудил тридцатилетнего холостяка Демьяна, по батюшке Павловича, двушка которого как раз и находилась под квартирой матери-одиночки Альбины. Альбинка, с утра до вечера пыхтящая в налоговой, была под стать гутаперчивому сынишке – столь же криклива, взбалмошна и матершинна. А впрочем, конечно, было всё наоборот. Матершинность и гутаперчивость, как и другие инстинкты и повадки, передаются от взрослых непутёвых особей их детёнышам. Таков закон природы. Так что словарный багаж рыжего третьеклассника был плодом воспитания лейтенанта налоговой службы, ну и издержками уличного бытия.

– Утро начинается, начинается, – слова песенки из старого доброго мультфильма нараспев обречённо произнёс Демьян и, не нащупав ступнями тапочки, прошёл босым к окну, раздёрнул тёмно-зелёные шторы и закрыл наглухо пластиковое окно.

– Все люди, как люди, по утрам раскрывают окна настежь для проветривания. А я вынужден даже летом в свой выходной баррикады из пластика сооружать. Детишки, будь они не ладны, своими визгами и воплями с первыми лучами солнца и до кромешной тьмы летом не дают ни покоя ни отдыха. Скорее б каникулы закончились… – с этими пространными и тоскливыми мыслями Демьян, обретя-таки тапочки, направился в туалет на утреннюю помывку.

Справедливости ради, отметим, что к детскому гомону и другому уличному шуму наш холостяк относился всё же с некоторым терпением и где-то даже пониманием. А вот к матерщине, да ещё детской, от девятилетних детишек, да что там девятилетних… Смачный, отборный мат под окнами звучал из уст шестилетних малышат, в шортиках, с ангельскими глазками и пушистыми волосиками. Звучал громко, звонко и жизнеутверждающе… Ну, не терпел наш Палыч этого матерного сленга, на дух не переваривал.

Спросите, неужели сам не ругался? И вспомните крылатое от Гоголя: «Какой же русский не любит быстрой езды?». Нет, мы не про езду, точнее не только про езду. Но про то, что Николай Васильевич далее написал: «Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: «чёрт побери всё!». Мы про чертыханье. Так разве ж чертыханье – это не бранное слово? Не матерщина? Ещё какая брань! Самая поганая и грязная. Выходит, что классика можно перефразировать, добавив к езде и матерщину?

Опять-таки тогда, исходя из всего этого, Демьяна следует считать не настоящим русским, раз он не любил чертыханье? Но по маме и папе он выходил самым что ни на есть русским, с самой русской фамилией – Сидоров. И вот ведь оказия – наш холостяк не только не матюкался, но он вдобавок не любил и быструю езду. Он вообще сызмальства рос робким и застенчивым. И вырос тихоней и, если честно, конкретным трусишкой. А потому никогда ни с кем не ругался и избегал всяких ссор и конфликтов. Он от них всячески уходил, сбегал, на худой конец, прятал голову в плечи, как страус в песок, и молчал. Любое матерное слово для трусишки было сродни крепкой оплеухе. И чем смачнее было русское словцо, тем смачнее была оплеуха. А уж ядрёное выражение было-било хуком в челюсть и апперкотом под дых. Не было в том вины этого человечка, ведь он родился и вырос в семье очкастых библиотекарей. Да, и даже папа был «книжным червём». Ни в садике, ни в школе «демьянка» (это прозвище прилепилось к нему со старшей детсадовской группы) никогда ни с кем не дрался. Однако его побивали только в первых двух классах. Потом колотить перестали – не было сопротивления, не было и смысла бития. Отсутствию бития способствовало бытие. В этом бытие маленький ученик Сидоров оказался отнюдь не беспомощным. В том смысле, что рождённый «ботаником», начитанный сын библиотекарей, был готов нести помощь в учёбе всем нуждающимся… за малюсенькую плату – «только не бейте». А готовых принимать такую «таксу» в классе оказалось предостаточно. Так «ботаническая» беспомощность превратилась в «ботаническую» силу. На этой силе он и окончил школу, а затем и университет. Угадайте с трёх раз, по какой специальности?..

Место работы, третья городская библиотека, находилось в пятистах метрах от места проживания. Тихая библиотека, тихая квартирка (ежели окна наглухо закрыты), тихий Демьян. Всё в жизни этого тихони было тихо, тихо… Даже телевизор работал всегда на самом тихом режиме. Да что там телевизор, рыжий пятилетний кот Дрёма никогда не мяукал, вообще никогда. Эта абсолютная внутренняя тишина столь же абсолютно устраивала тридцатилетнего холостяка-тихоню. Она окружала его словно упругим прозрачным коконом, сквозь который практически не проникали суета, шум и гам внешнего мира. Но этот кокон защищал его только в библиотеке и закупоренной квартирке. А вот матерщина, эта зловредная, зловонная гадина, словно склизкий аспид, проникала сквозь малейшие щели в пространстве и бытие тщедушного, тихого человечка.

Маленькая деталька.

Демьян Павлович был некогда женат. Не спрашивайте, как случилось такое недоразумение. Но это «недоразумение» длилось недолго, всего два месяца. Больше этого срока жена Изабеллушка не выдержала, подала на развод и ушла, правда, недалеко – в соседнюю трёхкомнатную квартиру, к весельчаку и балагуру, прапорщику Задову. Только не подумайте, что к Нагееву. Хотя Макар Задов по всем параметрам смахивал на Задова-Нагеева. Так они и жили вместе, через стенку. Каждое утро, сталкиваясь на лестничной площадке, весёлый, бравый прапор по-свойски смачно хлопал по плечу Демьяна и зычно восклицал что-нибудь, типа:

– Что, демьянка, локти кусаешь?! Такую бабу потерял! Знаешь, какие она щи варганит?! А какие голубцы с пирогами стряпает, ядрёна вошь! А массаж, массаж она тебе делала? – и, глядя на тщедушную фигурку библиотекаря, заливисто гоготал и заключал: – Хотя какой на хрен массаж?! Ты ж доходяга, мышь полевая. На тебя дунь, ты шкурку свою сбросишь, папаху ё-мою набекрень, вот такая хрень…