Сборник рассказов. Сверхъестественное. Городские легенды

Он умирал дважды. Первый раз в 28 лет, когда был арестован вместе со многими другими за участие в политическом заговоре против правительства и после восьмимесячного содержания в Петропавловской крепости приговорен к расстрелу. Он ждал своей очереди, на его глазах расстреляли его друзей, но писателя помиловали, на последней минуте заменили смертный приговор ссылкой в Сибирь. Император Николай Первый пожалел молодость и талант Достоевского. К этому времени он был довольно известен в Петербурге, уже были опубликованы «Бедные люди» и «Белые ночи». Что пережил в те страшные минуты писатель, трудно сказать, он никогда не говорил, не писал об этом. Но у него стали случаться приступы эпилепсии, что ранее не случалось никогда. Что было дальше,

известно каждому школьнику. О своей жизни в Сибири Достоевский рассказывает в романе «Записки из Мертвого дома».

Маша набрала номер брата. Тот ответил сразу:

– Привет, Машунь!

– Я видела Достоевского! – с ходу выпалила она.

– Я не понял, – рассмеялся Алексей, – Ты что, пьешь, что- ли?

– Не пью я! – возмутилась Маша, – И не выдумываю. И не страдаю галлюцинациями. Я видела Достоевского.

– Федора Михайловича? – на всякий случай уточнил Алексей.

– Его, – потвердила Маша, – Светило русской литературы. Подошел ко мне на Кокушкином мосту, в самом цветущем виде, лет 25, не больше. Я поняла, что

это он, только дома, когда вспомнила портрет работы Трутовского.

– Что он делал на мосту? – спросил Алексей уже серьезно.

– Он говорил со мной.

Брат чертыхнулся:

– И меня рядом не было! Что сказал он, Машка, не томи!

– Он назвал канал Грибоедова канавой!

– Так он называл канал Грибоедова при жизни. Точнее в те времена это был Екатерининский канал.

– Почему он явился мне, Алешка?

– Понятия не имею. Я ни разу не слышал свидетельств о призраке Федора Михайловича. Придется тебе выяснять все без меня.

– Я не знаю, что выяснять. Не знаю, с чего начать. Помоги мне. Может, в его жизни была какая- нибудь тайна?

– Тайна была только одна, Маша, – ответил Алексей, подумав, – Он сам. Достоевский не любил говорить о себе, привлекать к себе внимание. Он исследовал самые опасные и преступные бездны человеческой натуры, и у меня есть только один вопрос- мог ли он узнать это из наблюдений за людьми или из собственного опыта. Размышляй, Маша!

Этой ночью Мария долго не могла заснуть, упорно читала воспоминания о Достоевском, и к утру, как ей казалось, начала лучше понимать его противоречивую натуру.

Ближе к вечеру к дому подрулил Виталий, он хотел отвезти ее в новый развлекательный центр для взрослых на Савушкина. Но Маша неожиданно для него разрушила все его планы.

– Виталик, давай поедем на Тихвинское

кладбище, пожалуйста, мне очень надо.

Виталий был не очень доволен подобной перспективой, даже поморщился слегка, но вслух произнес:

– Конечно, ради тебя куда хочешь.

Маша слегка покраснела и благодарно взглянула на молодого человека.

– Что же ты хочешь там увидеть? – спросил он.

– Могилу Достоевского.

– Не люблю Достоевского. Еще со школы.

– Не ты один, – вздохнула Маша, – А он был человеком трудной судьбы, даже трагичной.

– Послушать, так все наши писатели были с тяжелыми судьбами, наподобие ангелов, которые болели всей душой за род человеческий, – мрачно сказал Виталий.

– Да, у нас почему- то принято считать классиков литературы положительными людьми. Но ведь ни Достоевский, ни Толстой, ни Пушкин, ни Лермонтов не были святыми. Лев Толстой посылал каждый вечер в деревню за крестьянкой для развлечения, у Пушкина был целый донжуанский список, а про Есенина я вообще говорить не буду. Никто не идеален, этим они и ценны, своими человеческими судьбами. Кому интересно житие святых?

Виталий кивнул, не споря, и через пару минут они остановились у ворот Тихвинского кладбища.

– Ты пойдешь со мной? – спросила Маша ласково.

– Как же я могу отпустить тебя одну на кладбище.

Он взял ее руку в свою, крепко сжал и они пошли по выложенной плиткой дорожке. Маша бывала здесь и раньше, но никогда столь целенаправленно.

– Мрачное место, – проговорил Виталий.

– Ты просто не видел Смоленского, – пожала плечами Маша.

У памятника Достоевскому всегда было много цветов. Маша положила и свой букетик с тепло- желтыми большими лохматыми хризантемами. Она смотрела на бездушный камень и понимала, что ответа здесь не найти- в этом месте останки писателя, его души здесь нет. «Истинно, истинно глаголю вам, аще пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода!»

– Не понимаю я эти все эпитафии, – Виталий вслух прочитал надпись, – Можно было бы написать что- нибудь короткое и запоминающееся.

– Не он выбирал себе надпись, – коротко ответила Маша.

– Ну а теперь давай забудем о

Достоевском и поедем куда- нибудь погуляем, – улыбка озарила лицо молодого человека.

Маша искренне улыбнулась в ответ, ее сердце прибавило скорости.

– А ты меня свозишь завтра на канал Грибоедова?

– Куда захочешь, крошка! – В его голосе прозвучал намек, обещание, от которого теплые мурашки пробежали по рукам и шее девушки.

Вечером Маша, прыгая на одной ножке, стягивая джинсы, пыталась дозвониться до брата. Тот ответил только после третьего звонка, голос у него был сонный и недовольный.

– Машунь, я спать хочу. Говори быстрее, ты снова видела призрак?

– Нет, не видела, – Ответила Маша, – Мы были на Тихвинском, там все пусто.

– Кто это «мы»? – заинтересовался Алексей.

– Неважно.

– Ты кого- то себе завела?

– Лешка, заводят собаку, – серьезно сказала Маша, – А он человек.

– Видать, дело серьезно! – Алексей вздохнул, – А звонишь зачем?

– Ты был прав, Алешка. Насчет призрака. Тут нет личной тайны, нет недописанного и пропавшего романа, нет любовной истории, есть только сам Достоевский. Ты знаешь, поговаривали ведь, что он страдал раздвоением личности.

– Не в прямом смысле, Маша. В его характере были две крайности- с одной стороны духовность, богобоязненность, а с другой страстность натуры, даже развращенность. Сколько преступлений он совершил на бумаге? У него было плохое детство с недетскими

переживаниями, крепость, смертный приговор и каторга, тяжелая семейная жизнь… Почитай, как он пишет о себе в «Записках из подполья». Его слова врезались мне в память ещё в годы студенчества: «Желания из меня наружу просились, но я их не пускал, нарочно не пускал наружу. Они мучали меня до стыда; до конвульсий меня доводили…". Не читай, то, что пишут о нем, Маша. Читай только то, что пишет он сам о себе.

– А я читала воспоминания Николая Страхова…

Алексей усмехнулся в трубку:

– Ну да, ну да! Страхов считал Достоевского злым и завистливым, говорил об этом всем, писал бесконечные письма Толстому. А сам втайне завидовал его таланту. Мы ненавидим в других людях то, что не принимаем в себе. Машунь, я устал, давай завтра

поговорим.

Маша положила телефон и побрела в душ, ещё более растерянная, чем вчера.

Мария и Виталий стояли рядышком у гранитного парапета канала Грибоедова.

– Как продвигается твое расследование? -спросил Виталий.

Маша, казалось, только и ждала этого вопроса. Как же ей хотелось обсудить с кем- нибудь эту историю! Она не знала, поверил ей Виталий или нет, когда она рассказала о призраке. Он не обмолвился об этом ни словом. Они уже больше часа гуляли по набережной и она уже знала, что никто не появится, атмосфера была не та.

– Плохо продвигается, – призналась Маша, – Я даже не понимаю, что ищу.

– Ну тогда давай забудем всю эту историю, – Виталий улыбнулся, – Гулять по кладбищам и по мостам в поисках призраков для меня как- то странно.

Маша все еще хотела переубедить его, заразить своим энтузиазмом, найти в его душе стремление к исследованиям, открытиям:

– Виталик, а ты разве не хочешь разобраться, если случается что- то необычное, выходящее за рамки нормальной человеческой жизни? Я не хочу распространяться о наших расследованиях, но я видела такое, от чего у самых отъявленных скептиков волосы встанут дыбом. И история Достоевского… пройти мимо, не попытавшись понять, как я могу это сделать? Я только начала осознавать, как он жил, и не могу осознать этого. Любой, менее сильный человек сломался бы, не выжил. Это история о силе духа, о силе таланта.

Маша пыталась донести свои мысли до человека, стоящего рядом с ней, такого близкого и далекого одновременно. Ей показалось вдруг важным, чтоб он понял ее, услышал. Ведь поняв ее, он поймет все то, что творилось в ее сердце, как сильно ее тянуло к нему и как сильно она боялась в этом признаться.

– Маш, зря ты думаешь, что во мне нет стремления к чему-то новому. Просто Достоевский мне как- то не особо интересен.

– Это я могу понять, я ведь и сама только недавно стала изучать его. Но послушай, он был не просто человек, он был целый мир.

Она, запинаясь и перебивая саму себя, начала рассказывать трагическую историю его жизни. Виталий слушал, не перебивая, но видно было, что этот разговор ему до смерти надоел. Только

Машу было трудно сдвинуть с места, если она села на своего конька.

– Представляешь, как ему было плохо. Серые будни давили на сознание и вызывали видения. Такого душевного напряжения психика ни одного человека долго выдержать не могла и Федор Михайлович был, как он сам сознается, на грани сумашествия. Знаешь, что спасло его? Его творчество, его книги. Стоит их прочитать хотя бы ради того, чтобы понять, какая великая целительная сила в них, какая страсть…

Тут Виталий перебил её, резко, нетерпеливо:

– Знаешь, я не понимаю, как тебе нравится заниматься всей этой ерундой. Достоевский был безумен, и если ты не остановишься, то двинешься в том- же направлении.

Маша отшатнулась, будто он ее ударил. Минуту она смотрела в его раздраженные глаза, пытаясь уловить хоть намек на шутку. Но он не шутил.

– «Очень немного требуется, чтобы уничтожить человека: стоит лишь убедить его в том, что дело, которым он занимается, никому не нужно.» Это сказал Достоевский. Он очень тонко понимал человеческую душу. Он был безумцем, пусть так, но он был и гением. Мы больше не увидимся! Прощай, Виталий!

Она отвернулась от него и пошла быстрым шагом по набережной. Виталий не стал догонять её, да она и не хотела этого. Холодная морось покрывала её лицо, остужала пылающие щеки, смешивалась со слезами горечи и обиды. Странно, но и в этот момент она больше думала о Достоевском, чем о

неудавшемся романе. «Если бы я его не встретила тогда, на мосту, ничего этого бы не было, и мы встречались бы с Виталием и… Что и? Встречались бы с человеком, который не понимал ни моих чувств, ни моих стремлений. Так или иначе, мы были обречены. Просто потом это было бы гораздо больнее, почти невозможно. А сейчас… поплачу немного и успокоюсь. Да, он был знатоком человеческих чувств, наш Федор Михайлович. Он прекрасно видел все пороки людей, особенно пороки… Он знал… – Маша остановилась. Догадка, озарившая ее молнией, едва не сбила с ног, – Он знал, кто такой Виталий. Он пытался предостеречь меня. «Тот, кто желает увидеть живого Бога, пусть тщетно не на пустом небосводе ищет, а в любви человеческой.» Вот что говорил Достоевский. Я гуляла по каналу

Грибоедова, думала о Виталии… думала о любви… Кого можно встретить здесь, как не Достоевского. Это его любимые места. Здесь он жил сам, здесь поселил всех своих персонажей. Он услышал мои мысли и пришёл, чтобы спасти меня от Виталия, от самой себя… Он знал, что такой человек, как Виталий, никогда не поймет меня; знал, что дело, которым я занимаюсь, самое важное в моей жизни. Это то, что давало и дает мне силы жить дальше. А Виталий… Как я была слепа!»

Маша улыбнулась. Ее слезы высохли, хотя сердце все ещё сжимала боль. Она прошла на середину Кокушкина моста и подняла глаза к серому дождливому небу:

– Спасибо, Федор Михайлович!

Чуткое ухо Маши уловило звук шагов, неспешных, глухих, как будто доносившихся через густой туман времен.

На миг мелькнула невысокая широкоплечая фигура и Маше стало легко на душе. Она почувствовала, как через столетия к ней доходят тепло и поддержка другой человеческой души, еще более мятежной, чем у нее. Она не одна. Она никогда не останется одна в этом городе. Маша стояла, облокотившись о холодную сырую решетку и улыбалась, чувствуя себя свободной и почти исцеленной.

«И любовь узнав такую,

Ангел, тронутый до слез,

Богу весточку благую

Как бесценный дар, принес»

(Ф. М. Достоевский)

История 5. РАПУНЦЕЛЬ.

– Машка, – громко позвал с порога брат, захлопывая за собой входную дверь, – Иди- ка сюда, я что- то хорошее тебе скажу, чтобы ты не грустила больше.

Мария нехотя оторвалась от снимков, на которых были, по мнению фотографов, пойманы различные формы паранормальных явлений.

– Я не грущу вовсе! – сердито ответила она брату.

– Я знаю тебя, Машунь! Ты грустишь и работа у тебя не идёт…

– Хорошо, – перебила его Маша, – И чем ты решил меня порадовать?

– Мы с тобой едем в небольшое путешествие. Собирай чемодан, готовь документы, сестрёнка!

Глаза у Маши загорелись. Путешествовать она очень любила, будь то на машине с братом, на самолете или на поезде.

– Рассказывай, не томи!

– Ааааа! Вот ты и оживилась! Мы летим в Кёльн!

Маша захлопала в ладоши, подпрыгнула на месте, потом ещё и ещё.

– Ты не шутишь? Мы летим в Кёльн?

– Ты же знаешь, я никогда не шучу такими вещами.

– А почему в Кёльн?

– А почему бы не в Кёльн? – передразнил ее брат.

– И верно, Алешка! Почему бы не в Кёльн! Урааааа! – и Маша радостно обняла брата.

…

Кёльн Маше понравился сразу, как она ступила на немецкую землю. Прилетели они рано утром и город их встретил густым белым туманом. Такой туман считался прерогативой Лондона и Санкт-

Петербурга, но Кёльн, кажется, решил доказать им, что он ничуть не хуже. Отель, где им предстояло жить ближайшие две недели, был небольшой, уютный, с отделкой под старину. Никаких стеклянных дверей, огромных холлов и ультрасовременных лифтов. Дубовая, обитая мягким ковром, лестница на 2- й этаж, приглушенный свет светильников, стены, покрытые деревянными панелями с изумительной резьбой. И кровать… кровать была под балдахином, это привело Машу в совершенный восторг.

Первые пару дней они гуляли по узким мощеным улочкам старого Кёльна, сидели в тенистых парках на криволапых скамейках, обедали в небольших ресторанчиках, специализирующихся исключительно на немецкой кухне. Налюбовавшись вдоволь Кёльном, они

взяли напрокат машину и поехали посмотреть на другие города, находящиеся не так далеко. Хотя здесь, в Германии, все казалось близко. Маше не очень нравились большие города. Она отдавала предпочтение маленьким, самобытным, в которых не изжились еще старые немецкие традиции.

В небольшой городок Трендельбург, насчитывающий всего пять с небольшим тысяч жителей, брат с сестрой прибыли под вечер. Расслабленные, умиротворённые, сидели они на улице за столиком одного небольшого кафе.

– Мы с тобой как Гензель и Гретель! – хихикнула Маша, – Такое чувство, что вот- вот наткнемся на пряничный домик.

И действительно, домики в Трендельбурге были миниатюрные, окрашенные в тепло- сливочные цвета разных оттенков.

– Не забывай, в пряничном домике жила самая что ни есть злая ведьма. И она, между прочим, хотела съесть брата, а не сестру, – Алексей шутливо поежился.

Но Мария уже не слышала его.

– Смотри, – она кивнула в сторону густо растущим деревьям старого парка, – Смотри, там дама какая- то стоит и смотрит прямо на нас. Красивая очень и платье, как в старину носили.

– Там никого нет, – Алексей внимательно вглядывался вдаль, – Эй, сестрёнка, неужто тебе снова стали являться призраки?

– Да нет же! – Маша раздраженно встала, – Она совсем не призрак. Я могу их отличить от человека из плоти и крови. Ты разве не видишь её?

Алексей покачал головой и тоже встал.

– Она уходит, – Маша двинулась к парку, – Пошли за ней. У меня чувство, будто она хочет мне что- то сказать.

Незнакомка уходила в сторону парка, оглядываясь иногда и придерживая руками длинную чёрную юбку.

– Я вижу её! – воскликнул Алексей, – Странно, как я её сразу не заметил.

Они быстро пошли по каменистой улочке, ведущей к парку. К их общему удивлению, сам парк был обнесён высокой каменной стеной, сложенной из валунов, хаотично наброшенных друг на друга. Будто неведомый великан забавлялся, швыряя камни в растущие сплошной стеной деревья.

– Как же она прошла здесь? – удивилась Маша.

– Извините, – обратился Алексей на корявом немецком к проходившему мимо мужчине, – Вы не подскажете, как нам пройти в этот парк?

Мужчина удивленно посмотрел на них, потом ответил:

– Чуть подальше есть ворота.

Алексей поблагодарил, но немец удержал его, коснувшись рукава куртки.

– Я бы не советовал вам гулять там в одиночестве. Замок Трендельбург не самое приятное для прогулок место.

Алексей весь обратился в слух и прохожий, понизив голос, продолжал:

– Это знаменитый замок Рапунцель. Говорят, там до сих пор обитает ведьма. Это, конечно, все сказка, но люди всякое там видели. Лучше приехать с экскурсией, когда много народа. Жители города не ходят здесь.

Едва успев произнести последние слова, мужчина быстро пошел к красивым разноцветным домикам, а Маша, до этого нетерпеливо топтавшаяся рядом, спросила у брата:

– Что он сказал?

– Машка! – Алексей не сводил глаз с густой чащи за грудой камней, – Там замок Рапунцель. Я слышал о нём, но совсем забыл, что он здесь, в Трендельбурге. Похоже, сегодня мы найдем не только пряничный домик.

Они быстро миновали открытые ворота и вошли в парк. Песчаная дорога извивалась между деревьев, оплетенных каким- то непонятным колючим кустарником. Лес был мрачный и тёмный, единственное, что скрашивало его- небольшие низенькие кустики нежно- голубых колокольчиков.

– Рапунцель, – вдруг произнес Алексей.

– Ты что? – Маша глянула на брата.

– Эти колокольчики, – охотно пояснил брат, – Они так называются- рапунцель. По сказке братьев Гримм эти цветы любила употреблять в пищу мать принцессы. Они и правда съедобные, если хочешь, можешь откусить листочек.

– Нет, не хочу, спасибо, я плотно пообедала в кафе.

Минут через пять дорога, сделав ещё один извилистый поворот, вывела их прямо к сумрачному средневековому замку.

– Замок Рапунцель! – ахнула Маша, – Смотри, вот башня.

Она возвышалась над ними, серая, неприветливая, только в самом верху темнело узкое оконце, где по- видимому и томилась несчастная принцесса.

– Это оттуда Рапунцель сбрасывала свои волосы?

– Видимо так, – ответил Алексей, – Попробуем обойти вокруг?

– Здесь жутковато как-то, – Маша огляделась вокруг, – Столько кустарников, настоящий бурелом. Почему бы все это не вырубить?

– Полагаю, здесь всё сохранено в первозданном виде. Так больше верится в сказки.

Он наступил на плоский камень и наклонился, чтобы осмотреть его.

– Смотри, Маша, – его голос стал вдруг тише и озабоченней, – Здесь знак.

Он стряхнул землю с камня и Маша увидела выдолбленный круг с крестом внутри.

– Что это значит? – спросила она.

– Черная месса, – ответил Алексей, поднимаясь, – Здесь и правда жила ведьма или её подражатели.

Маша невольно уцепилась за руку брата, всё таки спокойнее было чувствовать, что он здесь, рядом. Страх начал постепенно вползать в её душу, заставляя оглядываться и вздрагивать.

– Лучше бы мы нашли домик Белоснежки и семи гномов, – проговорила она тихо.

– Там тоже была ведьма, – ответил Алексей, – Почти во всех сказках братьев Гримм фигурирует ведьма. Между прочим, если ты прочтёшь их сказки раннего издания, то увидишь, что они очень кровожадные. Милейшие Гензель и Гретель спалили ведьму в огне заживо, сестрам Золушки вороны выклевали глаза, Спящей Красавицей прекрасный принц, прежде чем разбудить поцелуем, мягко говоря, воспользовался. Такие сказки детям никак нельзя читать. Это, скорее, тёмные предания, дошедшие до нас с глубины веков и записанные собирателями старины.

Тем временем они осторожно продвигались вокруг замка, изредка поглядывая вверх на застывшую мрачную башню. Все чаще стали попадаться камни с нарисованными на них знаками чёрной мессы. С трудом протиснувшись между

ветвей кустов, брат с сестрой вышли на поляну. Она была окружена мраморными плитами, напоминающими могильные. Вместе они образовывали идеально ровный круг. На каждом из них был знак, а в центре, на большом валуне, наполовину утопленном в земле, была начерчена тетрограмма, заключенная в круг.

– «Соломонова печать», – пробормотал Алексей, – Очень сильный каббалистический знак.

Они понемногу стали отступать назад, не желая находиться в эпицентре действия всех этих ведьмовских символов. Маша не успела вскрикнуть, как Алешка вдруг налетел на неё, сильно пригнул к земле, так, что она упала.

– Ты что? – полузадушенная им, выдавила она и с трудом подняла голову. Вокруг потемнело, непонятная чёрная туча неслась к земле. От удара о большой камень в центре земля, казалось, содрогнулась. Туча распалась, рассыпалась на мириады летающих мышей. В центре хаоса стояла та самая женщина, что они видели ранее.

Разглядев её поближе, Маша поняла, что не так она и красива, как ей показалось вначале. Иссиня- чёрные развевающиеся волосы, мертвенно- бледное лицо, пустые и бездонные, как два колодца, глаза. Но голос её был ласков и добр:

– Иди же сюда, моя Рапунцель.

С ужасом Маша поняла, что незнакомка обращается к ней. Она в ужасе замотала головой:

– Я не Рапунцель.

– Иди ко мне, я позабочусь о тебе. Ты будешь жить вечно, молодая и красивая, такая, как сейчас.

Маша с трудом выбралась из- под брата, который замер, как парализованный. Не в силах противостоять ласковому голосу, она двинулась вперёд. Не видела, как брат непослушной рукой пытался остановить её, ухватить за ногу, но тело не слушалось его, подвело в самый ответственный момент.

– Машка, не смей, – прохрипел он.

Новый вихрь налетел, как спасенье. Машу отбросило в сторону, она сильно ударилась о землю, но это помогло ей прийти в себя. А с тела Алексея слетело оцепенение и он, вскочив на ноги, бросился к сестре. На поляне, между ними и чёрной ведьмой стояла вторая женщина. Она посмотрела на брата с сестрой и те замерли, пораженные. Женщина была прекрасна. Золотые длинные волосы водопадом струились по спине, ярко- зелёные глаза светились на

нежно- розовом, как лепестки роз, лице.

– Готель, – сказала она мягким чарующим голосом, – Ты начала свою охоту?

Готель расхохоталась:

– Афета! Надо же, кто появился в моей скромной обители. Я не звала тебя. Убирайся!!!

– Я могу остановить тебя, Готель, – так же спокойно сказала Афета.

– Не можешь! Ты слишком милосердная, – это слово она произнесла презрительно, словно оно было оскорблением, – Нет у тебя такой силы, чтобы убить меня.

– Ты права, Готель, убить тебя я не могу. Но я могу лишить тебя твоей силы. Ты снова хочешь в образе нищенки бродить по церквям, восполняя жизненную силу от энергии прихожан. Это унизительно, не находишь? Отпусти брата с сестрой и я

не трону тебя.

Алексей во время всего этого разговора отступавший назад, увлекая за собой Марию, прошептал:

– Никак не могу понять, что они говорят.

Маша удивленно уставилась на него, но ничего не успела сказать, как Афета повернулась к ним, взмахнула изящной ручкой и серебряный луч ослепил их, ударил и понес куда- то. Маша в который раз за этот день плюхнулась на землю, едва открыв глаза, увидела сидящего рядом Алексея.

– Не ушиблись? – над ними стояла прекрасная золотоволосая Афета.

– Что ты лопочешь все время? – воскликнул начинавший раздражаться Алексей.

– Да, прости меня, – теперь она говорила на чистейшем русском языке, – Я забыла, что ты не можешь нас понимать.

– Но я то понимала, – возразила Маша.

– И ты не догадываешься, почему? – улыбнулась ведьма, протягивая Маше холодную белую руку и помогая ей подняться, – Готель тебя учуяла сразу, как ты появилась в городе, вот и ходила вокруг да около.

– Учуяла меня? В каком смысле учуяла меня? Я не понимаю…

– Кажется, я понимаю, – проговорил Алексей в задумчивости, – Маша всегда видела то, что другие не могли и чувствовала то, что другим недоступно. Она понимает ваш язык… Она привлекла колдунью Готель… Она…

– Ведьма! – это слово выкрикнула Маша и Афета положила руку ей на плечо.

– Белая ведьма, – с улыбкой сказала она, – Не нужно приравнивать всех к одной. Как все люди разные, так и ведьмы тоже. Слово «ведьма» происходит