Этюды прошлого века. Рассказы и повести

Этюды прошлого века

Рассказы и повести

Михаил Забелин

© Михаил Забелин, 2025

ISBN 978-5-0068-8613-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Туннель

Я прекрасно знал этот выход из метро – единственный на станции. Справа – сквер, где мы договорились встретиться с Мариной, слева – проход во двор. За тугой дверью подземный переход и широкая улица. В этот раз людей было больше, чем обычно. Входа не было, только выход. Привычка к очередям въелась в память, и я стоял спокойно в ожидании встречи. Толпа на улицу двигалась медленно, и когда я, наконец, смог глотнуть свежий воздух весны и оглянуться, я не поверил своим глазам. Справа, там, где сквер, высилась бетонная стена, слева, где проход в переулок, тоже стена. Когда они только успели их возвести? Выход оставался один – через подземный переход. Туда и выстраивалась вереница людей, выходивших из метро. Впереди был какой-то барьер, возле которого люди останавливались надолго, а потом проходили поочередно. Другого пути не было, и, видимо, каждый понимал, что идти больше некуда, стены вокруг, обратного хода нет, народ подпирал сзади, и двигаться можно было только туда, в туннель. Я шел, как в строю, и смотрел на эти огромные, непробиваемые, железобетонные туловища, которые нельзя перепрыгнуть, от которых нельзя убежать. Странно: никто не пытался перелезть через них, хотя не было ни охранников, ни полицейских. Мужчины и женщины передо мной и за мной казались безликими, словно вымазанные мукой. Мы шли, затылок в затылок, спокойно и молчаливо, как на заклание. Иногда люди отходили к стенке, чтобы справить нужду, но их помнили в лицо и принимали обратно в очередь. Я позвонил с мобильного телефона подруге, чтобы сказать, что задерживаюсь, но ответил мужской голос: «Ее нет и не будет» И только тогда я понял, что этот голос мой, что я говорю сам с собой.

Когда я подошел ближе к подземному переходу, увидел, почему очередь продвигается так сиротливо и монотонно. Вход перегораживал стол, за которым сидели три дряхлые бабульки. Одной было на вид лет семьдесят, другой – восемьдесят, третьей под девяносто. Между столом и входом в туннель имелся маленький проход, в который бабушки пускали только тех, кто прошел контроль. Почему-то очередь не роптала, а спокойно подходила к столу. Когда некоторые, особенно прыткие, пытались пройти между столом и стеной, главная из трех старушек вставала грудью навстречу и говорила: «Вернись на свое место». Не знаю почему, но их слушались. Когда я придвинулся еще ближе, то увидел, в чем заключалась их работа.

– Новое постановление. Здесь всё написано.

На столике стояла табличка, подпертая газетой, где от руки, корявым подчерком, было написано: «При выходе из метро вы обязаны оставить отпечатки пальцев и получить квитанцию, с которой можно следовать дальше. Стоимость квитанции – пять рублей».

Одна из бабушек отпечатывала пальчики приходящих, вторая брала деньги, а третья на печатной машинке ее же возраста скрипела и выдавала чеки. Очередь шла медленно.

– Все успеете, – говорила старшая, когда очередь особенно подпирала. Но никто не делал попытки снести столик и войти в туннель.

В руках у меня были цветы, но, когда до стола, перегораживающего вход в подземный переход, оставалось три человека, я понял, что цветы мне уже никогда не понадобятся. Меня больше всего поразила даже не сама очередь, а то, с каким остервенением и старушки, и те, кто стоял сзади, осаживали пытающихся прорваться вперед.

Когда я продвинулся совсем близко к входу в туннель, то смог разглядеть этих старушек. Слева за столом сидела младшая из них – полненькая и улыбчивая. Перед ней стояла железная коробка из-под конфет, наполненная мелочью, а рядом бумажка, на которой было написано «Вход – пять рублей». В центре восседала старшая, не по возрасту, а по положению. Это было видно по ее суровому, морщинистому лицу и по коротким фразам, которые она роняла в лицо подошедшему: «Дайте руку», – после чего макала пальцы в краску, отпечатывала их на бумаге, а бумагу прятала в ящик стола. Третья, самая старая, вряд ли что-то соображала. Время от времени она печатала на машинке, а перед ней были разложены обрывки бумажек, на которых стояла печать «Оплачено». Когда до меня оставалось три человека, левая старушка выдернула из-под стола табличку «Ушла на базу», средняя – «Обед», а та, что справа – «Технический перерыв». Очередь остановилась, и напирающая сзади толпа заволновалась.

– Почему встали?

– Перерыв, говорят.

– Я спешу.

– Все спешат. Что вы возмущаетесь?

– Стойте спокойно, всех пропустят.

– Неужели непонятно, надо у всех взять отпечатки пальцев.

– Зачем?

– Так положено, значит так надо.

Толпа пошевелилась немного, успокоилась, притихла и замерла.

Моложавая, пухленькая старушка встала из-за стола и подошла к витрине соседней продуктовой лавки, в которой не было ни стекол, ни продавцов. Выстроенные в ряд бутылки коньяка, водки и вина стояли беззащитные и неприкаянные, как прижавшиеся друг к другу слепые котята. Будто сжалившись над ними, с безмятежной, детской улыбкой, старушка принялась их поглаживать одну за другой, так, будто отпивала по капле из каждой, так, как ласкают, нежно и трепетно, родного человека.

Самая дряхлая перебирала квитанции и бормотала: «Ничего не записала. Кому что дала? Всё забываю. Аборт что ли сделать?»

Старшая сидела прямо и строго, приглядывая, чтобы кто-нибудь не прошмыгнул без очереди. Но народ стоял тихо, безмолвно и терпеливо.

– Эй, Машка, иди работать.

Толстушка нехотя оторвала пальчики от бутылок и села за стол. И тогда снова послышалось: «С вас пять рублей», «Давай пальчики, отпечатки сниму», «Квитанцию возьмите», – и очередь всколыхнулась и пришла в движение.

Я всё еще сжимал в руке букетик цветов, но теперь он мне казался нелепым и неуместным.

Подошла моя очередь, и я послушно отдал деньги и окунул пальцы в краску. Потом оставил свои отпечатки на листе бумаги, которую серьезная старушенция тут же спрятала. Взял квитанцию с печатью и через узкий проход между столом и стеной шагнул в темный туннель.

Где-то за влажной, невидимой стеной шумела зеленой листвой весна. Где-то за высоким забором меня ждала любимая женщина. Я, как факел, сжимал в кулаке цветы и понимал, что ничего больше не будет: ни весны, ни лепестков роз, ни любимой женщины. Я сознавал, что встал не в ту очередь и вышел не на ту улицу и не там, что на этой станции метро не было пути назад, и чем дальше я продвигался, тем яснее понимал, что и пути вперед тоже нет.

Я помнил этот подземный переход, он выходил к Садовому кольцу. Но то ли туннель стал пустой, черной бесконечностью, то ли я заблудился во времени, то ли превратили его в тот вход, из которого нет выхода. Освещения не было, и я брел вперед на ощупь, держась рукой за склизкие стены. Странным было это безмолвие: ни тех, кто прошел передо мной, ни тех, кто должен бы выйти позже меня, я не слышал. Я брел наугад один и не мог определить, сколько времени это продолжалось. Я ступал по лужам, и кто-то еще шебуршился внизу, должно быть, крысы. Машинально переступая через них, я шел, но не видел проблеска в конце туннеля. Иногда мне казалось, что ключ от выхода спрятан в глубине моей памяти, но я так и не смог понять, чего я не сделал или что сделал не так.

Я не помню, что со мной случилось потом: может быть, меня съели крысы, а, возможно, меня спасли, главное не в этом: до самого конца, пока живо было мое сознание, я держал в руке свой букет роз, как память, как надежду, но так и не увидел света.

Уйти, чтобы вернуться

Я пошла умирать, как и принято в наших краях, одна. Я почувствовала, что смерть уже стучится ко мне, и больше не хотела откладывать эту встречу. Я прожила долгую жизнь, у меня дети, внуки и правнуки. Я медленно поднималась в гору, к своему последнему приюту, и думала о них обо всех. Мой муж погиб на войне, дети и внуки выросли и устроили свою жизнь. Правнучка моя маленькая – Машенька – живет с родителями в деревне, другие все разъехались, кто куда. Слава Богу, всех подняла, все они хорошие. Я прилегла на каменное ложе на горе и стала молиться про себя. Я закрыла глаза. Умирать было легко и спокойно. И тогда я услышала голоса и крики. Не голоса ангелов, а крики людей.

– Баба Настя, баба Настя.

Я открыла глаза и поднялась. Голоса раздавались снизу, из долины. Люди внизу махали руками и звали меня:

– Баба Настя, иди сюда, несчастье.

Я поняла, что они кричат мне, и стала спускаться потихоньку.

– Баба Настя, горе-то какое. Внучка твоя с мужем на машине разбились.

Слезы мои иссякли давно. Я прошла мимо односельчан молча и вернулась в дом. Машенька плакала в кроватке.

В черном платке и в черном платье я пошла на кладбище, а потом вернулась к правнучке. Я знала, что теперь уже не могу умереть: кроме меня, некому ее воспитать.

Я прожила еще двадцать лет, и когда Машенька повзрослела и вышла замуж, снова взошла на гору и умерла.

Предназначение

Меня зовут Васула. Так меня назвали родители. Наверное, они были греки, я их не помню. От них у меня осталось только имя – Васула. Как меня только не звали в детстве: «Вася», «Васса», «Сулла». Я никогда не обижалась. Почему-то я гордилась своим именем. Меня зовут Васула.

Я – блондинка, не крашеная, я от природы блондинка. Мужчины считают меня красивой дурой, женщины мне завидуют. Мне наплевать и на тех, и на других. Я никому не собираюсь ничего доказывать, но я знаю: не такая уж я глупая женщина. Иначе, почему Он выбрал именно меня? Когда закончилось детство, я вышла замуж. Сначала я стала фотомоделью, а потом вышла замуж. Порядок слов здесь абсолютно неважен. Некоторые называли меня стервой, другие – шлюхой. Я не стерва и не шлюха. Я просто обычная блондинка, я просто модель. У меня большая квартира в Риге и красивый загородный дом. Муж умер, и больше у меня нет родных, и никто мне не нужен. Потому что у меня есть предназначение в жизни: я записываю Его слова и мысли. Почему Он выбрал меня, не знаю. Я спрашивала Его об этом, но Он молчит. Ведь я всего лишь модель, блондинка, и все считают меня богатой сукой и дурой, и, хотя в лицо не говорят, думают, что я сумасшедшая. Я не сумасшедшая, просто Он входит в меня, и я Его записываю.

Васула почувствовала легкую дрожь в руках, и сквозняком сдуло мысли и чувства из головы. Она уже знала эти ощущения. Она взяла чистые листы бумаги, ручку и приготовилась писать.

Я не сумасшедшая. Я это знаю, потому что меня проверяли врачи. Сначала я тоже подумала, что сошла с ума. Когда в первый раз Он вошел в мою голову и сказал: «Пиши то, что я буду говорить», – я решила, что я сошла с ума. Я послушно записала всё, что Он говорил, а потом пошла к врачу, и меня положили в клинику. Нет, не в ту, где лежат женщины, которые хотели лишить себя жизни, но неудачно, не в ту, где все, на самом деле, безумны, а в хорошую, дорогую больницу для богатых сумасшедших. Я – богатая. Муж умер и оставил мне всё. Я этим не горжусь и не кичусь. Просто так получилось у меня в жизни. Почему-то в моей жизни всё всегда складывалось гладко. Сначала я была одна со странным именем Васула. Потом я стала моделью, не прикладывая к этому особых усилий. Потом, всё так же плывя по течению жизни, я вышла замуж, а потом осталось одна, молодой и богатой. И тогда Он начал диктовать мне свои мысли. А я стала их записывать. Вот и всё. Я об этом Его никогда не просила. Он сам неожиданно пришел ко мне и подменил мои мысли своими. Хотя вряд ли у меня были когда-нибудь свои мысли.

В клинике я пролежала два месяца, и врачи сказали, что я здорова. Я выписалась из больницы и вернулась домой. И только тогда окончательно поняла, что у меня в жизни есть предназначение. Высокое предназначение – записывать Его.

Васула взяла лист бумаги и приготовилась писать. Она никогда не задумывалась о том, что пишет. Она просто записывала Его мысли и Его слова. Эти слова, как магнитофонная пленка, прокручивались в ее голове, и она повторяла их на листе бумаги. Васула писала слова и не старалась вдаваться в их смысл. Она раз и навсегда поняла: ее предназначение в жизни – записывать.

«Главное – близость со мной и общение со мной».

«Хотите со мной говорить, говорите. Я услышу каждый голос. Хотите общаться со мной, общайтесь. Я пойму и приму всех».

«Думайте обо мне, а я, в ответ, буду думать о вас».

«Любовь и общение со мной – вот главное. И вам воздастся. Я помогу всем».

Васула записывала и бегло перечитывала то, что написала. Ведь главное было писать то, что Он говорил, успеть, не пропустить ни слова.

Очень редко Он разговаривает со мной. Однажды Он мне сказал:

– Я хочу услышать твой голос. Спой про любовь.

– Я слов не знаю.

– Слова не важны, важны мысли. В музыке – общение. Музыка понятна всем.

И я пела для Него и понимала, что не нужны мне никакие слова.

Любила ли она Его? Да. Верила ли она в него? Да. Веровала ли? Нет.

Васула редко ходила в церковь, хотя знала, что она крещеная. То ли давно умершие родители покрестили ее в детстве, то ли кто-то еще, она не помнила, но крестик на груди напоминал ей об этом. Она знала: крестик на груди – от Бога, – но когда она поняла свое предназначение, крестик и Его мысли в ее голове соединились в неразрывную цепь. Она не стала чаще ходить в церковь, лишь иногда, по праздникам. Он заполнил ее, как пустой сосуд, мыслями, которые она не понимала и не старалась понять.

Я выписалась из сумасшедшего дома с диагнозом «здорова» и стала жить одна. Мне уже не надо было зарабатывать на жизнь. Я бросила работу, друзей, любовников и подруг. Они мне все вдруг стали неинтересны. У меня в жизни начался период прекрасного, благодушного одиночества в загородном доме. Теперь я никогда не ощущала себя одинокой, а дни и ночи проводила в бездумности и отстраненности от окружающей жизни. Мне не было ни тоскливо, ни грустно. Я жила предвкушением, предчувствием встречи с Ним. И когда начинали дрожать кончики пальцев, и туман задымлял голову, я с радостью понимала: «Сейчас Он начнет говорить». Я брала чистые листы бумаги и ручку и ждала. И Он всегда приходил. А я просто записывала Его.

«Я хотел создать одну церковь, а не множество церквей».

«Я хотел, чтобы была одна вера, а не множество».

«Я хотел объединить людей верой».

«Разобщенность людей и неверие – вот, что заботит меня».

«В Эдеме люди общались со мной. Эдем утерян, и люди забыли, как общаться со мной».

«Важно доверие, важно общение со мной, а не культы и обряды».

Васула не вникала в суть слов, она записывала слова.

У меня никого в жизни нет, кроме Тебя. Никто мне больше не нужен. Я люблю Тебя, я повторяю Тебя, я – Твоя нить к людям. Ты – во мне, но почему-то я совсем перестала ходить в церковь. Может быть, я глупая блондинка, но я поняла одно: важен Ты, а не Твои министерства на нашей земле.

Прошло десять лет. Васула исписала много листов и тетрадей и однажды подумала:

– А вдруг я записываю не Его, а его антипода? Вдруг это всё от лукавого? Вдруг я, безмозглая модель, принимаю за чистую монету то, что мне в ухо нашептывает нечестивый?

И тогда Васула пошла в церковь.

Когда у меня возникли сомнения в моем предназначении, в правильности того, что я пишу, ко мне пришли догматы – предстоятели. Они сами ко мне пришли. Рядом со священниками я чувствовала себя маленькой, провинившейся девочкой. Я не любила ходить в церковь, но я любила церковный хор. Я не верила темным иконам, но было так красиво и печально зажигать свечи и ставить их у ликов святых. Мне не нравились старухи в платочках, истово целующие лик Спасителя, но когда я стояла перед иконостасом, слезы набухали в глазах, и хотелось каяться и молиться. Хотя я не умела этого делать. Иногда что-то звало меня в церковь. Я ставила свечи и плакала.

И тогда ко мне пришли церковные догматы, сначала, православный, потом – католический, и я показала им всё, что записала за Ним. Я боялась, что они сочтут меня сумасшедшей. Я удивилась, когда, сначала один, потом другой, сказали мне:

– Дочь моя, твое предназначение не от дьявола, а от Бога. Слушай Его, пиши, записывай.

И с тех пор я слушаю, пишу, записываю и больше не сомневаюсь в своем предназначении.

Он очень часто повторяет одну мысль:

«Говорите со мной, приходите ко мне мыслью, думайте обо мне».

Недавно я еще раз спросила Его: «Почему Ты выбрал меня?» И Он ответил: «Ты – моя избранница, потому что ты – как треснутый кувшин. Монахов, святых искушают бесы. А ты им зачем? Я пришел к тебе, потому что ты не искушенная, ты – пустая. Я к тебе пришел, потому что другие не придут к тебе. Я к тебе пришел, чтобы заполнить тебя собой. Я к тебе пришел, потому что ты не умеешь мыслить, но умеешь писать. Мои слова – твое предназначение. Я выбрал тебя. А теперь записывай».

«Бог един. Не должно быть разных религий, потому что Бог един. Я люблю вас всех, веруйте и вы в меня. Я хочу быть ближе к вам. Я хочу, чтобы вы были ближе ко мне и друг к другу. Я люблю вас всех. Возлюбите и вы меня».

Может быть, я сумасшедшая, но я до сих пор пишу. Вот сейчас задрожат кончики пальцев, и придет дуновение, которое я так жду, и Он войдет в меня.

Я – Васула. Это мое предназначение.

История одной семьи

Ранней осенью я решил поехать на несколько дней на дачу. Захотелось тишины и покоя после многоголосой, многоликой Москвы. В последние годы я редко вырывался в деревню, и на даче обычно с апреля по октябрь хозяйничала моя бывшая жена. Я был не против, тем более что после стольких лет раздельной жизни мы сохранили дружеские отношения.

Безмятежный сентябрьский вечер укутывал поселок, сквозь прорези серой пелерины облаков выглядывало предзакатное солнце. Крапал дождик, и мы с Ольгой, укрывшись от него на открытой террасе, рассматривали фотографии из нашей молодости. На одной из них на фоне дворца в Архангельском мы стояли втроем с Ольгиной сестрой Татьяной. Она была моего возраста, на шесть лет старше Оли. Старые фотографии всегда привлекали меня не столько воспоминаниями, сколько удивительной возможностью знать, оглядываясь назад, будущее, неведомое изображенным на них людям. На этой фотографии мы стояли, обнявшись, и не могли предвидеть, как повернется наша жизнь, что станется с каждым из нас. С Таней я не встречался очень давно и не спрашивал о ней.

Предугадывая мой вопрос, Оля сказала:

– Стасику уже сорок лет, Саше – за семьдесят.

Стасик – Танин сын, Саша – муж. Стасика я помнил мальчишкой, а Саша был на двенадцать лет старше меня и остался молодым в моей памяти по давним поездкам в Астрахань, на их родину.

– А как Татьяна?

– А с Таней вот что произошло.

Как перед прыжком в воду, Ольга набрала воздуху, выдохнула и начала издалека.

– Надеюсь, ты помнишь моих родителей и наш дом в центре Астрахани. Отец был хозяином в семье, его уважали. Крепкий, кряжистый, настоящий мужик, он умел принимать решения, но как бы он ни поступил, всё делалось для семьи. Он очень нас любил с сестрой. «Мои девочки, я за вас душу отдам», – говорил он. Умел быть радушным, доброжелательным и твердым в своем мнении. Он хорошо распознавал людей: этому можно верить, а тому нет. Гостей в доме бывало немного, но родственников и соседей отец привечал. Иногда он напоминал мне гранитный утес, обдуваемый со всех сторон ветрами, но неподвластный им. Не знаю, может ли камень любить, как человек, но заботиться о тех, кто прилепился к нему корнями, и беречь их он может.

Мать следовала за отцом, как нитка за иголкой. До конца жизни они были вместе. Отец был сдержан с ней, но, видно, не надо было слов, они понимали и чувствовали друг друга. Мать готовила и прибиралась, и накрывала на стол, и получалась у нее эта работа по дому легко и споро.

Когда сестра вышла замуж за Сашу, отец купил им квартиру. Потом отлепилась от семьи и я – уехала в Москву. Через несколько лет умерла мать. Отец смог пережить ее лишь на полгода.

Мне кажется, что с тех пор, как опустел родительский дом, и пошли паутинкой трещинки, как по разбитому зеркалу, по нашим судьбам.

У моей бывшей жены слезы всегда были близко и готовы выплеснуться. Она даже как-то рассказывала: «У меня в роду была такая фамилия – Плаксины. Наверное, от этого я так часто плачу». Глаза ее набухли:

– Ладно, давай помянем моих родителей.

Потом улыбнулась через силу и продолжила свой рассказ.

– Я приехала хоронить мать, потом на похороны отца. Мы сидели в отчем доме за поминальным столом, и я попросила сестру: «Дай мне что-нибудь из родительских вещей на память». Отец перед смертью завещал дом Стасику, а вещи перешли к Татьяне. «Подожди, пусть год хотя бы пройдет». Год спустя, когда я снова побывала в Астрахани, всё оказалось распроданным и припрятанным.

Таня с Сашей работали врачами на скорой помощи, Стасик уже закончил школу и учился на фельдшера. В Москву сестра больше не приезжала, а я навещала их раз в два-три года. Возможно, я так неудачно к ним заезжала, но скандалили они постоянно, не смущаясь меня. Саша всё больше и больше пил. Астрахань – маленький город, и складывалось впечатление, что там все друг друга знают и все пьют. Начал пить и Стасик.

Со стороны виднее, особенно, когда редко встречаешься с людьми. Я понимала, что этот дом гниет, медленно и неотвратимо, что нет в нем больше ни любви, ни тепла, ни приязни. И ничего никогда не склеишь. Я говорила сестре: «Разводись, переезжай в Москву. Устроишься на работу, поживешь у меня пока». «А как же Стасик?» Трудно решиться порвать пуповину прошлых лет, не зная, что ждет в будущем. Она не смогла.

Черной предгрозовой тучей начинающийся скандал давил на виски. Мы молча сидели с Таней в комнате, а за стенкой ругались сын с отцом. Неизвестно из-за чего, непонятно зачем. Когда ругань переросла в крики, и грохот опрокинутых стульев сотряс дом, мы бросились в соседнюю комнату. Безобразное зрелище дерущихся, пьяных мужчин ударило перегарным жаром в лицо.

– Получай, гаденыш.

– Я тебя убью, сволочь.

Каждое слово сопровождалось ударом и кровью. Трещала мебель, ломались отношения, лопались судьбы. Кое-как мы разняли их, но они всё плевались бранью и рвались друг к другу, чтобы снова ударить побольнее.

Когда гроза утихла, Таня сама сказала сыну:

– Стасик, поживи в дедушкином доме. Так будет лучше. Я к тебе приходить буду.

На следующее утро Стасик собрал свои вещи и переехал в пустующий дом.

Таня прибегала к нему каждый день, чтобы принести покушать, и каждый раз видела одну и ту же картину: на полу, среди пустых бутылок, валялись незнакомые девицы, какие-то парни и ее пьяный сын.

Монотонно, бестолково и беспросветно уходило время до тех пор, пока Стасика ни посадили в тюрьму на два года. И тогда, на эти два года, время для Тани остановилось.

Ольга прервала рассказ. Стемнело. Фонарь заливал светом и теплом дачную террасу, а я глядел в темноту двора и не мог понять, как хорошие, добрые люди, чьи лица сохранились в памяти, могли потерять человеческий облик и по капле разрушать себя и свою жизнь. Таню было жалко.

– Неужели она так и не нашла другого мужчину?

– Нашла. Я не видела его. Таня рассказывала. Она ушла из дома и стала с ним жить. Она всегда говорила о нем как-то восторженно и бережно. Он тоже был одинок. Я думаю, они любили друг друга. Они строили планы. Таня хотела купить Стасику квартиру, а самой со своим избранником переехать в родительский дом. Наверное, этот дом казался ей тем якорем, который удержит и сохранит ее разметавшуюся жизнь.

Но невозможно переписать жизнь набело, нельзя распланировать ее по нашему желанию. Не дано знать, какой крест нам суждено нести.

Через полгода ее любовник неожиданно умер. Таня вернулась к мужу. По ее словам, Саша даже не заметил, ни как она ушла из дома, ни как пришла обратно. Он пребывал в том каждодневном замутненном состоянии, когда уже с трудом воспринимаешь окружающий мир и живущих в нем людей. С работы его выгнали, и теперь Тане приходилось одной заботиться о своих родных. На ее зарплату они и выживали.

Освободился Стасик. Постоянной работы он не нашел и время от времени подрабатывал грузчиком. Жить он стал снова в дедушкином доме, а Таня, как и прежде, выкраивала на работе время, чтобы принести ему что-нибудь на обед и на ужин.

Я думаю, она чересчур баловала его. Может быть, из жалости и непонятного чувства вины за вычеркнутые из его жизни два года или потому, что больше не на кого было выплеснуть свою нерастраченную любовь.

Знаю, ей было трудно в эти годы. Надо было зарабатывать деньги, надо было ухаживать за Сашей и заботиться о Стасике. И она разрывалась между ними, между двумя домами и работой.