Трилогии «От Застоя до Настроя». Полная версия

– Какая третья?

– А третью тебе Подгузник обозначил, – усмехнулся Гена.

Павел Павлович бросил на Крючкова взгляд, в котором промелькнули искры, но заводиться не стал. В нём уже злость и негодование как будто обволокло чем-то эластичным и тугим, как нарыв, как чирей кожею, в которую только ткни, брызнет дурью.

И Шилин мысленно удручённо согласился: "Дурак! Конечно, дурак. Эх, забодай меня козёл, ёлки-моталки!.."

Гена спросил:

– Фёдор Борисов, где работал до перехода к нам на «Муку»?

– На Пятовском карьере. У нас только четыре или пять лет отработал до пенсии.

– Так, видимо, там он эту вредность и отработал на шаровых мельницах. Там отдел кадров книжку его заполнил правильно. И проблем не стало. Подошёл срок, и, пожалуйста, – заслуженный отдых по второму списку. А наш ОКа засекретился до того, что забыл, или знать не знает о прописных истинах. Ему такие тонкости ни к чему.

– Ну, Подгузник! Ну, паскудник! Ему не в кадрах сидеть, а бут в карьере долбить. Одиозная скотина. Вот что теперь делать? – Евгений Павлович закачал головой из стороны в сторону.

Помолчали.

– Ну, что, куда писать? – спросил Гена, переходя к делу.

– Да в облсовпроф, наверное…

Гена хмыкнул.

– Да ни хрена он тут не поможет. Он не нашего ведомства.

– А куда тогда?

Гена пожал плечами.

– Не знаю. Подумать надо…

"Думать, думать… как эти думки достали, – с досадой накинул на лысину кепочку Павел Павлович. – Нашёл управу… Егорий как чувствовал. Вот тебе и подарочек к Первому Мая!".

20

За две недели до Первого мая в Горный цех приехал на "Уазике" генеральный директор комбината Татарков Родион Александрович. Выдернул из управления цеха начальника.

Машина остановилась у недостроенного перешейка дороги, где директор ещё за неделю до этого сам приказал остановить работы по отсыпке дороги.

В тот день Татарков, выйдя из машины и заведя руки за спину, под полы коричневого костюма, стал прохаживаться вдоль машины, вперив взгляд перед собой. Глубокие мысли буравили его чело, и они отражались извилистыми морщинами на лбу. Молчал.

Подняв глаза и глядя куда-то за плечо Дончака вдаль, вдруг спросил:

– Слушай, Дончак, у тебя ум есть?

– …? – Дончак не нашёлся что ответить, дёрнул плечом.

– Я тебя спрашиваю: у тебя ум есть? – назидательно повторил свой вопрос Татарков.

– Да как вам сказать? Порой, кажется, есть. А порой – нет. Смотря по обстоятельствам.

– Ну-ну. Оно и видно. От вас никакой инициативы. Всё им преподнеси, разжуй, растолкуй. Никакого понятия у самих. Раздолбаи.

Вздохнул.

– Ты, когда дорогу отсыпать будешь? – спросил Татарков, измерив начальника цеха взглядом.

– Дык!.. Так вы же запретили!..

– Нет, он меня не понял. Я что тебе запретил?.. Я тебя спрашиваю: я тебе, что запретил?.. – сам же ответил. – Са-мо-де-я-тель-ность. Ты понял? – Дончак тряхнул головой. – Так я тебя спрашиваю: ты, когда будешь отсыпать дорогу?

– Когда прикажите!

– Ха, понял. Так вот, приказываю: отсыпать дорогу! И каждый день мне докладывать, минуя Пьянцова (директора ДСЗ). Понял?

– Так точно, Родион Саныч!

– И чтоб дорога мне была к праздникам!

Родин Саныч, не прощаясь, сел в машину, и машина ушла, заметая за собой след пылью.

…После весенней распутицы и дождей наконец-то установилось погожая погода. В карьере подсохло.

Радуясь погожим дням, начальник горного цеха Дончак Николай Митрофанович приступил к осуществлению задуманного проекта: прокинуть от третьего уступа дорогу, сокращающую путь БЕЛАЗам втрое. Здесь уменьшались бы энергозатраты, расход горюче-смазочных материалов, время и, что самое главное, – сбережение техники, машин, которые и без того давно отмотали свой моторесурс и работают, можно сказать, на чистом энтузиазме водителей и слесарей. И подарок к Первому Мая.

Забьём в соцобязательства отдельным пунктом – чем не подарок к Празднику!

Дорога, перешеек, всего-то сто двадцать метров. Его начальник горного цеха задумал прокинуть ещё зимой, но зима – не лето. А сейчас самое время, в карьере подсохло. А то машины все баллоны поободрали о бут, которым умащивали в карьере старые дороги. Генеральный директор постоянно тычет в глаза на планёрках.

– Раздолбаи, на вас колёс не напасёшься, как на огне. Ни хрена не думаете! Думать надо…

Теперь, когда дорога будет, начальника цеха не в чем будет упрекнуть. Наоборот, за инициативу и бережливость отметит. Дончак наполнился воздухом, словно готовился принять на свою гордую грудь орден. Все мы не без тщеславия…

С первых дней апреля начали отсыпать перешеек. Из отходов от буровзрывных работ и немного от ЦПД – цеха первичного дробления камня. Вбухали не один десяток БЕЛАЗов-самосвалов и прогнали не раз бульдозер. Ещё недельку, и дорога будет готова. Тогда уменьшатся простои ДСЗ – дробильно-сортировочного завода, которому горный цех добывает известняковый камень.

В семь утра Николай Митрофанович уже был в цеху, приехал вместе с рабочими с первым автобусом. Принял доклад мастера ночной смены, ознакомился с рапортами предыдущих смен, принял двоих рабочих по личным вопросам и, переговорив по телефону с директором автопредприятия Амбиковым, направился в карьер пешком, – сменные "БЕЛАЗы" ещё не подошли, на которых можно было бы съехать в разработки. Да и пешком лучше, всё осмотришь, всё приметишь.

Кстати, Амбиков кричит, ругается:

– Машины уже без резины остались. Дороги, – кричит по телефону и на планёрках, – делай!..

Делаем, за один день что ли? Подожди недельку, да даже дня три-четыре и будет тебе дорога. И так на свой страх и риск затеял прокладку. Дело нужное. Но, как говорится, у нас, как и везде, всякая благая инициатива наказуема.

"За ночь ещё на дорогу отсева от ЦПД подсыпали, бута, – Николай Митрофанович подсчитывал кучи, спускаясь по основному съезду дороги вниз.

– Сейчас бульдозерист сменится и разровняет, спланирует дорогу. За день ещё подсыплем. И будет к празднику подарок", – размышлял он.

В основном дорога отсыпается во время простоев завода, когда тот останавливается по каким-либо своим техническим причинам, чаще из-за поломок – завод на ладан дышит, тоже нет денег на его реконструкцию. Или из-за отсутствия БЕЛАЗов, КрАЗов, – тоже сыпятся. Да мало ли что у них там не так?

Загудели электрические экскаваторы – ДЭКи. В карьер въехали два "КрАЗа"-самосвала. За этими машинами подойдут два "БЕЛАЗа", ещё пара тройка "КрАЗов", опять "БЕЛАЗы" – и процесс начнётся. Первые полтора-два часа бесперебойные перевозки – работа на задел, на обеспечение полуфабрикатом ЦПД и ДСЦ.

В девять тридцать возле управления цеха (одноэтажного кирпичного красного здания, где находились и бытовые помещения горняков) остановилась машина Генерального директора Татаркова. Он вышел из "УАЗика" и направился по дорожке из бетонных плит, по краям окаймлённой ажурной вязью из толстого металлического прута. Вошёл в управление.

Кабинет начальника цеха был закрыт. Никого. Все, видимо, на рабочих местах: кто в карьере, кто в мех мастерских, кто на ЦПД. Директор вышел из здания и как будто бы был недоволен.

Где этого носит?..

Родион Александрович задумчивым взглядом обвёл панораму прилегающей территории. Из ЦПД доносился грохот, хруст камня, стук грохотов. У мастерских сверкала электросварка.

– Поехали в карьер, – приказал водителю, садясь в машину.

Из всех производств, цехов и заводов, карьер всегда был для Генерального директора объектом повышенного внимания. Судьбоносное подразделение. От него зависит работа ДСЗ, выпуск щебня, прибыля́. А они-то как раз и начали снижаться. Нужны были какие-то мероприятия, чтобы поправить положение.

"Вот именно какие-то? Тут думать надо. Поэтому надо определяться на месте… – размышлял Татарков. – Не то эти раздолбаи (директора заводов, начальники цехов и иже с ними) не мычат, не телятся…"

С этой целью он и приехал: осмотреться, принять решение.

Навстречу из карьера поднимался груженный "БЕЛАЗ". Он шёл тяжело, меланхолично покачиваясь на неровностях. Маленький "Уазик" прибился к обочине, и они разошлись, как черепаха и муравей.

С высоты контура карьер представлялся огромной пригоршней. Внизу работали, как игрушечные, экскаваторы, бульдозеры, самосвалы. По мере спуска карьер, казалось, сжимался, её борта поднимались, отчётливее прорисовывались уступы, дороги и отводы, как морщины на ладони.

Ещё издали Татарков заметил работающий на отводе бульдозер, который равнял недостроенный участок дороги. Прокладывают новую! Кажется, Дончак не такой уж и раздолбай. Только это, как же это? Э-э, нет, у нас так дела не делаются…

Дончак сам руководил работами по планировке. Снимать людей не откуда. Сейчас в колхозах люди нужнее.

Завидев спускающуюся в карьер легковую машину, начальника цеха окрикнул электрик. Хотел предупредить того о приближающейся опасности, но за гулом дизелей бульдозера Дончак не расслышал окрика. Пришлось электрику расстояние между ними сокращать скачками.

– Митрофаныч, генеральный нарисовался! – запыхавшись, сообщил он.

Дончак обернулся.

Генеральный директор остановился на основной дороге. Выйдя из машины и заложив руки за спину, разглядывал карьер. Примечал всё, что появилось в нём нового, или чего не появилось, но желательно было бы, чтобы появилось. А появился новый участок дороги. Это, хорошо.

Вниз, навстречу начальнику цеха, спускаться не стал. До конца перешейка было метров сто. Начальник сам спешил к нему по камням и осыпям.

– Здравствуйте, Родион Александрович! – запыхавшись, но с некоторым подъёмом, выдохнул Дончак,

Татарков про себя заметил: эко, как разгорячился!..

Спросил, кивнув на приветствие:

– Ты чем тут занимаешься?

– Дорогу отсыпаем, Родион Саныч.

– Нет, я тебя спрашиваю: ты чем занимаешься?

– Так это… дорогу. Это же втрое короче. Экономия и выгода очевидны.

– Не-ет, он меня не понял. Я тебя спрашиваю: ты, чем тут занимаешься? – у Родиона Александровича брови сошлись у переносицы и, казалось, что они вот-вот выщелкнут бородавку между ними.

В глазах Дончака погас свет вдохновения, и промелькнула растерянность: что тут не понятного?.. Гордая грудь его опала.

– Дорогой занимаюсь, Родион Александрович… – сказал он, отводя тоскливый взгляд в сторону недостроенного участка. На его сухощавом лице набухли желваки.

– Кто приказал?

– Да никто… сам что ли не вижу, что надо делать.

Родион Александрович прошёл вниз по дороге метров пять. Остановился. Остановился и, шедший за ним, начальник цеха.

– Прекратить!

– Не понял, Родион Саныч…

– Поймёшь, когда я тебя выгоню! – Родион Саныч решительно дёрнул головой и вернулся к машине. Сел в неё, и уехал.

Дончак в смятении долго, до полного исчезновения "УАЗика" за контур карьера, смотрел машине вслед. Потоптался на одном месте, словно отдирал от дороги прилипшие подошвы резиновых сапог. Вяло стал спускаться с насыпи.

Выходя на новую дорогу, показал бульдозеристу руками крест: шабаш! Отстроились…

Бульдозерист приглушил дизели.

– Что, Митрофаныч? – спросил он, высунувшись из кабины. Парень лет тридцати, мощный комплекции, отчего казалось, что только такой силе подвластен этот огромный механизм.

– Гони на вскрышу! Хватит, отработали! – потёр шею Дончак.

Бульдозерист, не веря услышанному, заморгал от удивления голубыми глазами, потом сплюнул, выругался, перекрыв гул дизелей матом, и задвигал рычагами. Вначале поднялась лопата, затем бульдозер рявкнув, словно повторил негодование своего хозяина, резко развернулся на одном месте и, загрохотал по только что спланированной им дороге прочь.

Николай Митрофанович какое-то время ещё потоптался на каменном аппендиците, попожимал плечами, покряхтел и тоже пошёл вслед за трактором.

Потом зачастили дожди. Потом стояли прекрасные дни, погода выдалась, словно в насмешку. На торчащий каменный выступ смотрели вначале с сожалением, но смирились: плетью обуха не перешибёшь, – посмеивались, но никто не проявлял инициативы по его достройки. Ни сам Митрофанович, ни его заместитель, ни сменные мастера.

На кой нужно, пистон получать?..

Лишь директор АТПр Амбиков не унимался, матерился, дороги требовал, и обещал, что, мол, сами будите, на своём горбу, породу из карьера вытаскивать…

"Шуми, шуми. Татаркова на тебя натравим, живо матюгальник запаяет". – Дончак скептически усмехался, и уходил от разговора с Амбиковым.

Вспомнил генерального, и он, тут как тут, явился через неделю, и даже не запылился, по утренней зорьке, вслед за первым рабочим автобусом.

«Прибыл», – усмехнулся Дончак.

На этот раз Татарков застал его в кабинете, тот сидел, перебирал какие-то бумажки.

Поднял начальника цеха горного вопросом. И, как видно, опять был чем-то недоволен.

– Дончак, ты, почему здесь?

– Здрасте… А где мне быть?

– Где?.. А ну пошли!

Татарков повернулся и скрылся за дверью.

Начальник цеха засуетился, наскоро закрыл на ключ кабинет и догнал генерального возле "УАЗика".

– Садись! – приказал Родион Александрович, кивнув на заднее сидение, и сел сам. – В карьер!

Машина знакомой дорогой побежала к месту разработок известнякового камня…

Остановились вновь у не достроенного участка дороги – у прикольного места. Вышли из машины. Татарков оглядывая территорию, спросил:

– Почему дорогу не отсыпаешь?

Дончак вздёрнул плечами.

– Так вы же запретили!

– Я?

– Да.

– Ты меня так и не понял. Я тебе что запретил? – сам же ответил с назидательностью: – Само-де-ятель-ность. Понял?

– Понял…

– Так, когда начнёшь отсыпать дорогу?

– Как прикажете!

– Наконец-то, – выдохнул Татарков. – Приказываю: с сегодняшнего дня, с этого самого часа! И чтоб дорога была к Майским праздникам. Докладывать лично мне, минуя Пьянцова. Я должен знать всё, что творится у меня на комбинате. От затеи до воплощения.

Не любил Генеральный, когда инициативу руководители нижнего звена проявляли без согласования с ним. Даже нужные важные дела. Чтобы он знал и видел, что в подразделение, на комбинате происходит. Иначе, что будет: хаос, неразбериха…

Генеральный развернулся, сел в машину. Уехал.

…Ну вот, теперь самодеятельность закончилась! – можно приступать к отсыпке дороги. Вздохнул с иронией Дончак.

Дончаку этот пример послужил уроком.

Но не последним…

21

Татарков был не в духе. Даже нет, не верно. Когда генеральный бывал не в духе, он выражал это так и с такой энергией, что стены кабинета тряслись. Но это его состояние всё же входило в какое-то понимание его реакции на что-то из ряда вон выходящее. А тут…

Когда в кабинет вошёл начальник горного цеха, генеральный директор не поднял головы, не кивнул на приветствие, а сосредоточенно продолжал что-то читать и писать. И Николай Митрофанович принуждён был выстоять минут пять у двери кабинета, как школьник в учительской.

После некоторого томления Дончак прошёл к стульям, в длинном ряду у правой стены, и присел на первый.

На дворе стояло весеннее долгожданное тепло. Слабый ветерок пошевеливал тяжёлые шторы на открытых окнах. Татарков сидел за столом в рубашке с распущенным галстуком, с расстёгнутыми на груди пуговицами. Коричневый костюм висел сзади на спинке мягкого стула. Его молчание, казалось, ещё выше поднимало градус температуры в помещение.

Причину вызова Дончак знал, и догадывался, чем закончится их собеседование. Видимо – увольнением. По телефону ещё утром Татарков гаркнул:

– Ты начальником больше не работаешь!

А зная крутой и своенравный характер генерального директора, можно было не сомневаться в его угрозе. И уже остаток дня работал с таким настроением, как, наверное, приговорённый к каторге: знаешь, что приговорён, но не знаешь, когда будешь отправлен по этапу. До вечера его никто больше не донимал. Даже начала закрадываться надежда на помилование. Хотя бы частичное: выговор, лишение квартальной премии, которую, впрочем, давно уже никто не видели…

Но нет, не пронесло.

Звонок Нины Михайловны нагнал его уже на выходе из кабинета в конце дня.

– Николай Митрофанович, Родион Саныч тебя к себе кличет. К семнадцати сорока пяти. Прибытие обязательно.

– Понял.

В 17.45! А почему не в 18.00? За пятнадцать минут до производственного совещания? На которое, собственно, он и собирался отбыть. Интересно…

В 18.00 по понедельникам всегда проходили производственные совещания, – иногда их называли "трепаловками" или ППР – Посидели. Потрепались. Разошлись. В прямом и переносном смысле. Там и нервы потреплют и языки почешут. Есть на нём зачинатели, и есть последователи. Знали, что больше ложится на душу генерального. На этих заседаниях хозяин вёл себя демократично.

Татарков в общих чертах хорошо знал положение дел на всех заводах и в цехах, но иногда останавливался и на частностях. С разбора и положения дел на предприятие, заседание порой перетекало до банальных сплетен, анекдотических историй, отчего время совещания зависало на часы. Беседы заканчивались едва ли не к полуночи, и в большей части – ни о чём. Тем не менее, каждый из руководителей испытывал напряжение, поскольку генеральный мог в любую минуту изменить тему и пройтись по любому из присутствующих. Не расслаблялись.

И, что примечательно, кого бы не коснулся глас генерального, он обязательно находил поддержку, чей-то одобрительный взгляд или восхищённый возглас. Или насмешку, как на очередной забавный случай или анекдот, и редко – сочувствие. Да и нельзя было иначе, поскольку за всей строгостью, напористостью, эта планёрка представлялась чем-то полу драматическим представлением, где – гром и молнии, мгла и солнышко.

Дончак предполагал, что генеральный директор перед планёркой выпустит на нём "пар", пройдётся по мозгам, как бульдозер по вскрыше, и на этом ограничится. Мало ли какие недоразумения случаются на производстве. Надо уметь их принимать и понимать.

Бывает, и вспылишь, бывает, и отлаешь кого-то по работе, тем более вон какой воспитатель сидит на троне, пример для подражания. Потом отходишь, и всё продолжается дальше в настроенном рабочем режиме. До следующих упрёков или поощрений. Поощрения тоже специфические. Также и у генерального. Сейчас отлает, даст на перспективу настрой, и работай дальше, вдохновлённый и окрылённый. Коль сразу не издал приказ, то так и должно быть. По логике. Только надо переждать.

Николай Митрофанович не был говорливым, многословным, и потому больше слушал и на ус мотал.

С того момента, когда они вдвоём, он и Хлопотушкин, переехали из Тульской области в Татарково, в связи с закрытием там шахт, прошло уж десять лет. Когда-то они вместе окончили горный техникум, и на родных шахтах успели поработать бригадирами и мастерами. Но с развитием индустриализации и электрификации, уголёк со среднерусского плоскогорья постепенно стал менее востребованным, предприятия стали переходить на природный газ, а главное – залежи угля истощались, поэтому в родных краях работы для горняков не стало. Подались тогда кто куда, и они в том числе, в соседнюю область.

Татарков принял их мастерами в горный цех. Но вскоре Хлопотушкин был назначен в цех "известняковой муки", представляющий собой небольшую установку из двух шаровых мельниц, сушильного барабана, газовой печи, четырёх спаренных циклонов, шнеков, двух силосных ёмкостей-башен. И пыльный, заваленный отсевом, просыпями муки – рабочий беспорядок.

С уборки помещения он и начал. За каждой сменой закрепил определённый участок по уборке, и методично люди убирали свои территории, а далее поддерживали лишь порядок, в конце смены сметая с оборудования и с полов насевшую за восемь часов пыль. Через две-три недели в цех приятно было войти и, следовательно, работать в нём. Оборудование покрашенное, чистое. Уютными стали и рабочие места. А вскоре к нему пристроили и второй цех, но уже с молотковой мельницей.

Через год и Дончак стал руководить горным цехом. До назначения он работал старшим мастером, и, зная немало подводных течений, в структуре руководства ТКУ, позже ТПКа5[1], не очень стремился занять эту почётную должность. Поскольку у Татаркова почти все начальники цехов исполняли роль "мальчиков для битья". Но директор умел и уговаривать. И проводил эту агитацию едва ли не от имени трудового народа и велению партии родной. В итоге, "мальчики" расслаблялись, а там уж – кому как повезёт. За пять лет работы в должности, всякого пришлось пережить. Благодарности имел, в виде одобрительного похлопывания:

– Работай Дончак, работай… Не на меня работаешь, на страну.

Или внушений, которые поддерживали дух и воспитывали о понятие «насущного момента». На этом и держалась дисциплина, и выполнялись объёмы вскрышных работ, и объёмы добычи известнякового камня.

Конечно, цех головной, от его работы зависит производство щебня, известняковой "муки", то есть работа ДСЗ6[1]. Следовательно, и заработная плата. Но ежегодные, квартальные и месячные встречные планы, «единогласно» принимаемые коллективами, для производства становились обременительными, неподъёмными. А технические и энергетические возможности ДСЗ оставались прежними. И чтобы не отставать от планов, приходилось заводу сокращать сроки капитальных и текущих ремонтов.

А, как известно – где тонко, там чаще и рвётся. Завод при таком напряжении немало терял, не укладывался в дневные нормативы рабочего дня, суток. И рабочих пятидневок стало не хватать. Директор её увеличил вначале на один день – субботу, а там стали прихватывать и воскресения. Компенсировал же за счёт двойной оплаты и отгулов. Отгулы опять же предоставлялись в рабочие дни, отчего в цехах работало вместо восемнадцати человек в смену – вдвое меньше. А оплата – сухой оклад, без премий, переработок.

Но это трудонапряжение уже не учитывалось, однако вызывало раздражение у рабочих в цехах, как на ИТР, так и на самих себя, между рабочими, работать за себя и за того парня – это понижало энтузиазм. Пропадал социалистический принцип «каждому по его труду», вносило сумятицу.

На высказанные недовольства отвечал заносчиво:

– А как я работаю? Субботы и воскресения… Без отгулов и доплат.

Изнашивалось не только оборудование, но и людские духовные ресурсы. Рабочие высказывали недовольство мастерам, начальникам цехов, те – директору ДСЗ, Пьянцову. Директор, естественно, замыкал на себя. Или изредка в виде примечания к напряжённому графику работы оборудования завода: как износ агрегатов, недостаток запчастей и в конце… недовольство рабочих.

Выслушав, Родион Саныч подводил итог:

– Не будут дробилки работать, рабочие, пойдёте сами с кувалдами бут долбить. Вы меня поняли?.. – и добавлял уже примирительно. – Если не будем планы выполнять, то знаете, что из меня сделают?.. А я из вас. Думать надо. Думайте! И рабочих заставляйте работать. Нечего рассусоливать. Воспитывать надо на труд, отдыхать потом будем. («При коммунизме», – дополняли его мысль руководители цехов и заводов.) У вас под руками все рычаги. Я даже таких не имею…

И это повторялось на каждой планёрке или на производственном совещании. Руководители цехов и заводов оказывались между молотом и наковальней. И молот этот был весьма тяжёл.

Чтобы избегать его ударов, приходилось идти на увещевания, просьбы, на обещания, которые зачастую оставались пустыми, что приводило рабочих к раздражению. Ибо материальные стимулы давно уже стали главной составляющей в жизни советского человека, на которой теперь держится вся Советская власть, плюс электрификация, химизация, цветная и чёрная металлургия, строительство и горнодобывающая отрасли…

И вот вчера, в воскресение, рабочие просто не вышли на работу, за исключением мастеров. А один-два, включая и начальника цеха, бригаду не заменят. Следовательно, сутки простоял ДСЗ. Демократизация в действии…

По Татаркову: бардак, хаос, беспорядок.

Николай Митрофанович, когда понял, что горняки не выйдут на работу, сам уехал из цеха, в душе даже был доволен таким оборотом дела – наконец-то хоть эти полдня отдохнёт. Конечно, надо было доложиться. Но Пьянцов отсутствовал, отпросился в Тулу, не то в гости к тёще на блины, не то к брату жены на самогон. Скорее придумал предлог, и Татарков отпустил. Он тоже не без понятия, давал изредка передохнуть руководителям среднего звена. Потом отработают…

Но докладывать генеральному – это значит, на весь оставшийся день обречь себя на лихорадку, без температуры будет трясти. А так, формально, начальник цеха защищён субординаций, не действует через голову, тем более начальника цеха никто не уполномочивал. А главный инженер Крутиверть, человек новый, подставлять не хотелось. Пусть обживётся, осмотрится. Тем более, в любом случае, отвечать начальнику горного цеха.

Все знали, что Татарков работает без выходных. По крайней мере, в субботу целый день до вечера, в воскресение – до трёх-четырёх часов дня обязательно. Но основная причина была в другом – в Дончаке сработала пружина усталости. Устал ходить и уговаривать людей. Поддерживать их дух двойной оплатой, которая действовала на них так же, как красная тряпка на быка. Двойная оплата начислялась на «голый» тариф, а не на общий заработок, следовательно – рабочие получали копейки. Выходило – и заработать не заработаешь, и выходные пропали. Но, зато в полной мере заслужит почётный орден «Сутулова» и доброй порции раздражения и неудовлетворённость работой.