Искусство видеть свет

- Подтверждение собственной дееспособности и полезности: 3 S.

- Материальный актив (подлежит конвертации в будущие S по мере использования): 1 S.

Итого зачислено: 6 S.

Явная выгода.»

Он откинулся на спинке стула, перечитал и почувствовал глубокое, тёплое удовлетворение, разливающееся по груди. Да, это было больше похоже на настоящий отчёт. Он отделил процесс (труд) от результата (доверие, статус, актив). Его Сияние росло не просто так, а как дивиденды от вложенных усилий. Всё было учтено, разложено по полочкам, обрело ясность и вес.

Но едва это чувство уютно устроилось где-то под сердцем, как из самой глубины вырвалась встречная, холодная мысль. А что, если он сделает что-то плохо? Не так? Не справится? Испортит? Мистер Флэнаган нахмурится, разочарованно качнёт головой и скажет: «Далеко тебе до генерала, парень. Не дорос ещё». Мать вздохнёт тем особенным вздохом, который режет по живому. Его хрустальный замок, только что казавшийся таким прочным, содрогнулся. По стенам поползли тонкие, звенящие трещины.

У каждой ценности, каждого актива есть и обратная сторона — риск. Цена ошибки. Возможно, в его безупречном Свитке должен быть и другой раздел? Раздел для списания испорченного доверия, потраченного впустую времени, разбитых надежд? А раз такого раздела нет, значит, одна-единственная ошибка может стать полной катастрофой, абсолютным банкротством его хрупкого, только что завоёванного статуса.

Радость померкла, сменившись липким, холодным беспокойством. Эта мысль была неприятной, пугающей, но неотступной. Она висела над ним весь вечер, как низкая, серая туча, предвещающая ливень. За ужином он был рассеян, машинально ковырял вилкой картошку, не слыша разговоров родителей. Отец что-то рассказывал про «негодяев-поставщиков, которые лес гнилой подсунули», а мать кивала, глядя куда-то в окно, в темноту. Рон же чувствовал себя как главный бухгалтер, который в самый разгар аудита обнаружил ужасающую ошибку в годовых отчётах — дыру, угрожающую существованию всей фирмы. Его идеальная система учёта оказывалась неполной, наивной. Она не учитывала главного — риска существования в мире других людей, их оценок, их разочарований.

Вечер тянулся мучительно. Он пытался читать, но буквы расплывались в глазах, холмы за окном казались не таинственными, а враждебными. Даже Финн, явившийся на порог и получивший свою законную миску объедков, не смог развеять его тревогу. Пёс, насытившись, лёг у его ног, но Рон не решался погладить его, будто боялся, что это простое действие как-то неправильно учтётся в его терзающей бухгалтерии.

Когда в доме наконец воцарилась ночная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в прихожей и далёким криком ночной птицы с реки, он не выдержал. Чувство было невыносимым — будто неучтённый долг рос внутри него с каждой минутой. Зажёг лампу, сел за стол и снова открыл папку. Чистая страница смотрела на него немым укором. Он долго сидел, сжав перо в холодных, никак не хотевших согреться пальцах.

Наконец, сделав глубокий, прерывистый вдох, сжав зубы, словно делая что-то очень болезненное и необходимое, он перевернул несколько листов. Не в начало, не к списку активов. А в самый конец папки, на свежие, пустые страницы. И там, почти не контролируя дрожь в руке, вывел новый, угрожающий, чёрный заголовок:

ВНУТРЕННИЙ АУДИТ

Раздел для учёта операционных расходов, рисков и потенциальных убытков.

Название вышло пугающим, именно таким, каким он его и чувствовал. Ниже, уже почти не глядя на то, что пишет, он вписал первую, горькую запись:

«Расход: чувство уязвимости и страх перед возможной ошибкой.

Причина: осознание несовершенства системы и зависимости от оценки окружающих.

Размер убытка: не определён. Потенциально — высокий. Угрожает устойчивости основных активов (доверие, статус).

Создан резерв: резерв осторожности увеличен до максимального уровня.

Компенсация: отсутствует. Чистый убыток.»

Он отшвырнул перо, как раскалённый уголёк. Оно покатилось по столу, оставив на полированном дереве маленькую, чёрную, как слеза, кляксу. Он закрыл папку, вжался в спинку стула и зажмурился. В комнате было душно от ночной жары, но его бил мелкий, внутренний озноб. Он не плакал. Он проводил аудит. И аудит показал отрицательное сальдо. В активы было зачислено Сияние за морковь и доверие. Но в пассивы, в тёмный раздел «Внутреннего аудита», ушло нечто большее — кусок детской безмятежности.

За окном не было видно ни одной звезды — низкие, тяжёлые облака плотным, непроглядным одеялом накрыли Волигтен. Где-то вдалеке, с реки, донёсся ещё один крик той ночной птицы — одинокий, пронзительный, тоскливый.

Рону вдруг до боли, до спазма в горле захотелось, чтобы рядом был Финн. Не как символ и не как «телохранитель». А просто большой, тёплый, дышащий, ни о чём не спрашивающий.

Но пса не было за дверью. Была только тишина, всепроникающий запах старого дерева и влажной земли из сада, и это новое, тяжёлое, взрослое чувство, которому он пока не знал названия.

Глава 3. Игра без правил

На следующее утро Рон проснулся с ощущением, будто ему вручили карту минного поля, где он теперь был главным сапёром. Страх из «Внутреннего аудита» не исчез — он кристаллизовался в холодную, ясную решимость. Ни один из этих ужасов не должен был стать явью. Он будет действовать на опережение, как опытный полководец, укрепляя свои позиции.

Первым объектом для завоевания доверия стал домашний камин. Увидев, как мать в пятый раз за утро пытается разжечь его, производя больше едкого дыма, чем тепла, и напоминая пострадавшего от своей же диверсии лазутчика, он решительно подошёл.

— Мама, разрешите влезть в оперативный штаб. Я попробую, — сказал он, стараясь звучать уверенно, как отец, говоря о фермах моста. — Папа объяснял, что тут нужна не сила, а хитрость. Сложить поленья крепостью из кубиков, чтобы воздух гулял свободно.

Мать, с лицом, измазанным сажей, будто она только что выбралась из дымохода, посмотрела на него с удивлением, смешанным с усталой надеждой. Но через десять минут, следуя его указаниям («Это бревно — центральная башня, а эти щепки — разведчики на подступах!»), огонь наконец занялся ровным, весёлым, потрескивающим пламенем. Мать не сказала ни слова. Она просто положила руку ему на плечо и слегка, почти невесомо сжала. Этот молчаливый знак, это тёплое прикосновение значило для него больше, чем любая похвала. Первый страх — «разочаровать маму» — был побеждён. Внутри у него что-то звонко и чётко щёлкнуло, будто сдвинулась важная шестерёнка в механизме его уверенности.

А вот Финн в тот день вёл себя как самый настоящий, неподкупный шпион. Он не просто ждал у калитки, а в нетерпении вертелся, подталкивал Рона носом к двери и смотрел умными, тёмными глазами, полными какого-то тайного знания. Сегодня их путь лежал не к Флэнагану и не к реке, а на большой луг за часовней, где уже кипело странное, шумное действо.

Несколько деревенских мальчишек гоняли по полю что-то похожее на мяч, но сшитое, судя по всему, из старых штанин и набитое сеном. Игра напоминала футбол, но какой-то очень вольный, будто правила придумывали на ходу и тут же о них забывали. Воротами служили просто две кучи камней, а главный судья, рыжий и конопатый, просто орал что есть мочи: «Эй, это же вне игры! Да ты сам вне игры!».

Рон замер на краю, чувствуя знакомый, леденящий холодок неловкости. Ему ужасно хотелось присоединиться — этот шум, этот дикий, радостный хаос манили, как магнит. Но ноги будто приросли к земле. Он не знал их правил. Он вообще никогда толком не играл в футбол — в городе для этого не было места, да и компания была иной. Финн, предательски махнув хвостом, улёгся в тени раскидистого бука и начал вылизывать лапу, сделав вид, что его тут вообще нет и его мнение по этому вопросу нейтрально.

Мяч, пущенный кем-то со всей дури, неуклюже подпрыгнул и покатился прямо к его ногам.

Наступила тишина. Рыжий визгун, оказавшийся капитаном, уставился на Рона.

— Эй, ты чего замер, как пень? — крикнул он. — Отдавай мяч, а то сам получишь! У нас тут не салочки!

— Я… я не очень умею, — честно признался Рон, и голос у него предательски задрожал, выдавая весь его ужас.

— Не умеешь? — парень фыркнул, но не со злостью, а с неподдельным изумлением. — Да тут и бабушка моя научится! Ладно, стой смирно. Я, Ванька, тебя за две минуты в боевую единицу превращу!

Так началось самое странное и шумное обучение в жизни Рона. Ванька, он же Иван, сын соседки миссис О’Брайен, оказался неудержимым ураганом. Он тыкал пальцем, командовал, критиковал и объяснял одновременно: «Бей левой! Нет, правой! Коленку сгибай! Ой, да что ж ты как девчонка, на цыпочках!». Мяч у Рона то влетал в кусты, вызывая неодобрительный взгляд проснувшегося Финна, то перекатывался на жалкие полметра. Остальные мальчишки — долговязый Шон, крепыш Майкл и вертлявый маленький Томми — сначала ржали, потом скучали, потом стали просто носиться вокруг, затеяв свою, отдельную игру.

Финн, до этого лишь ворочавшийся во сне, внезапно вскинул голову. Из тех самых кустов донёсся подозрительный шелест. Пёс метнулся тудасо скоростью выпущенной из лука стрелы, раздался его радостный, придушенный лай, и он выволок из зарослей не только мяч, но и огромный, до неприличия грязный и мокрый от слюней лопух, который тут же с гордостью уложил к ногам Рона. «Полезный актив, — казалось, говорил его взгляд. — Обменяешь на что-нибудь? Всё-таки я поработал».

Рону казалось, что его щёки вот-вот закипят от стыда. Это был не страх ошибки, как с печью. Это было что-то похуже — чувство полной, беспомощной, выставленной на всеобщее обозрение неполноценности. Его хрустальный замок, такой прочный против взглядов взрослых, трещал по всем швам под напором этой простой, шумной, физической реальности, где нельзя было отсидеться за вежливостью и аккуратным почерком.

Вдруг Ванька прекратил кричать и прищурился, изучая Рона, как незнакомый механизм.

— Ладно. Теория не помогает. Практика нужна. Знаешь, что главное в футболе?

Рон, готовый ко всему, только покачал головой.

— Чтоб команда была! А у нас как раз не хватает до полных. Значит, будешь стоять на воротах.

— На воротах? — переспросил Рон, надеясь, что это какая-то сложная местная шутка.

— Ага! Самая почётная работа. Просто стоишь и ловишь, если в тебя летит. Проще некуда! Стой ровно, как свечка! — орал Ванька. — А то у тебя поза, как у цапли, которая забыла, зачем в воду зашла! — Потом он вдруг прервался, почесал затылок и добавил уже гораздо тише, будто себе под нос: — Хотя у моего деда такая же была…