Гномо-чудь

— Это… — Антон не нашел слов.

— Дорога, — с гордостью сказал Прол. — Магистраль. Великий Подземный Ход. Ну, или «поезд», как ты, наверное, назовешь.

— Он работает на… на магии? — выдохнул Антон.

— На пряхе, что есть в камне, в металле, в самой тяжести Земли, — пояснил Прол. — Мы не толкаем его. Мы… уговариваем путь стать короче, а вагон — скользить по нему. Смотри.

Он подвел Антона к одной из капсул. Двери раздвинулись бесшумно. Внутри было просторно, мягкое сиденье повторяло форму тела, панорамные окна. Прол прикоснулся к гладкой панели на внутренней стене. На ней вспыхнула карта — но не плоская, а в виде сложной, трехмерной сферы, испещренной линиями и точками. Антон с изумлением узнал очертания материков.

—Это… Земля?

— В разрезе, — кивнул Прол. — Желтые линии — наши магистрали. Глубинные. Очень глубокие. — Он ткнул пальцем в точку на Урале, и карта приблизила ее, показав сложную, многоуровневую сеть, похожую на корневую систему гигантского дерева. Их текущее местоположение было лишь одним из тысяч узлов.

— Насколько глубоко? — спросил Антон, голос его дрогнул.

Прол усмехнулся.

—Глубже, чем ваши самые глубокие скважины. Глубоко там, где камень перестает быть твердым и начинает течь, как мед. Где давление таково, что любой ваш механизм сплющит в лепешку. Наши предки научились договариваться с давлением, с жаром земных недр. Наши пути идут по стабильным слоям, по древним, забытым вами пустотам. Мы можем добраться отсюда, — он ткнул в Урал, — сюда, — его палец переместился к Андам в Южной Америке, — за время, которое вам понадобится, чтобы долететь на своем железном птице из Москвы до… до этого же места. Но без шума, без дыма, в полной тишине.

Антон чувствовал, как у него кружится голова. Это был не просто пещерный комплекс. Это была империя. Цивилизация, по технологическому (или магиотехническому) уровню, возможно, превосходящая человеческую, но развивавшаяся в абсолютно ином направлении — вглубь, а не вширь. Они оплели всю планету своей паутиной, и поверхность даже не подозревала об этом.

— Зачем? — прошептал он. — Зачем такая сеть?

— Для связи, для обмена, для единства, — серьезно ответил Прол. — Мы не разрозненные племена, Антон. Мы — единый Народ Рода Земного. От холодных камней под вашей Антарктидой до огненных глубин под Тихим океаном — везде есть наши очаги, наши чертоги. И все мы связаны Дорогой. Мы не хотим завоевывать поверхность. Нам она не нужна. Но знать, что происходит, быть единым целым под ней — это наша сила. И наша защита.

Он выключил карту.

—Валит хочет, чтобы ты это увидел. Чтобы ты понял, с кем имеешь дело. Ты не просто в пещеру попал. Тебя впустили в нервную систему целого мира. Сейчас мы не поедем далеко. Но я покатаю тебя до ближайшего Узла — города Глубинная Гавань. Это в двух часах пути. Увидишь, как живут те, кто не живет у самого порога в верхний мир.

Путешествие на «поезде» Гномочуди стало для Антона актом абсолютной веры. Не было рывков, шума, ощущения скорости. Просто плавное, почти неощутимое движение. За окнами мелькали не темные стены, а потоки света — то золотистого, то синего, то багрового — энергии, питавшей их путь. Иногда мелькали огромные пустоты, заполненные сталактитовыми лесами невиданных масштабов, или сияющие кристаллические поля. Это была не Земля в его понимании. Это был иной космос, внутренний, скрытый.

Глубинная Гавань оказалась городом, высеченным в гигантском воздушном пузыре где-то в толще континента. Здесь было свое небо — свод, испещренный искусственными светильниками, имитировавшими звезды и туманности. Были многоэтажные здания, вырубленные в стенах пустоты, соединенные ажурными мостами. Текли каналы с темной, спокойной водой, по которой скользили длинные, узкие лодки. И везде — жизнь. Тысячи, десятки тысяч чудинцев. Это был живой, дышащий, сложноорганизованный мегаполис под землей.

Вернувшись через несколько часов к Валиту, Антон был другим человеком. Шок от масштаба сменился глубочайшим, почти религиозным почтением и жгучим интересом.

— Ну что, — спросил Валит, когда они снова сидели в его келье, — ты все еще хочешь быть мостом? Теперь ты понимаешь, что мост этот висит над пропастью, которая глубже любой океанской впадины?

— Теперь я понимаю это лучше, — тихо сказал Антон. — И теперь я хочу этого еще сильнее. Потому что если такой мир может существовать, не ломая мой, то, возможно, есть надежда и для нас, наверху. Научиться не брать, а договариваться. Не выжимать, а слушать.

Валит долго смотрел на него, и в его взгляде впервые промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее уважение.

—Хорошо. Завтра начнем. Ты будешь спать здесь, в келье для гостей. Утром Прол начнет учить тебя основам речи Рода и письменности на сланце. Потом пойдешь в сады, помогать собирать светящиеся лишайники. Работа руками успокаивает ум и открывает его для нового. А вечером… вечером мы с тобой поговорим о том, что такое «пряха» и как ваша «физика» выглядит в ее свете. Ты привез идеи. Давай посмотрим, смогут ли они прижиться в нашей почве.

Антон кивнул. Усталость накатывала на него тяжелой, но приятной волной. Это была усталость не от бессмысленной суеты, а от перенасыщения смыслом. Он смотрел на каменные стены, за которыми простирался целый континент, не нанесенный ни на одну карту поверхности, и чувствовал не страх, а невероятное облегчение. Он нашел то, что искал. Не убежище, а Вызов. Не тайну, а Знание. Он был дома. В самом странном и самом реальном месте на Земле. Домой, в Гномочудь.

Глава 4

Пробуждение в мире без солнца было особым, почти мистическим опытом. Антон открыл глаза в небольшой, высеченной в камне келье, где его уложили спать. Не было ни лучей света, пробивающихся сквозь шторы, ни утреннего шума города за окном. Была лишь мягкая, неяркая иллюминация, исходившая от самого потолка — сеть прожилок светящегося мха, которая пульсировала почти незаметно, будто дыша. Воздух был прохладным, свежим, с едва уловимым запахом влажного камня, пряных кореньев и чего-то металлического, но не ржавого, а чистого, как запах озона после грозы. Тишина была абсолютной, но не гнетущей — это была тишина наполненного пространства, как тишина в сердцевине горы.

Его разбудил легкий стук в каменную дверь. Вошел Прол, держа в руках что-то вроде плоской чаши из темного дерева, наполненной густым, дымящимся бульоном с кусочками незнакомых грибов и корнеплодов.

—Доброе утро, или, как говорим мы, «Доброго зова Рода», — улыбнулся он. — Поешь. Начало дня определяет его течение. А сегодня течение будет познавательным.

Еда оказалась на удивление вкусной — насыщенной, с глубокими, сложными нотами. После завтрака Прол повел Антона по лабиринту уже отчасти знакомых тоннелей. Они шли не в сторону величественных залов или станции магического поезда, а куда-то в бок, в более «прикладные» районы этого подземного мира.

— Ты будешь жить по нашему распорядку, — пояснял Прол по дороге. — Утро — физический труд. Это основа. Руки, трудясь, готовят почву для ума. День — учеба. Вечер — практика, размышление или совет со старейшинами. Сегодня твоя задача — сады лишайниковые.

«Сады» оказались гигантской, многоярусной пещерой, своды которой были покрыты не сталактитами, а ровными, ухоженными «грядками» из сетчатого материала, похожего на кору. На них росли пышные «ковры» светящихся организмов — не просто мхов, а сложных симбиотических культур. Одни излучали белый, холодный свет, другие — теплый желтый, третьи переливались синевой. Воздух здесь пах сладковато и свежо. Десятки чудинцев, мужчин и женщин, работали на легких ажурных лесах, аккуратно срезая созревшие «побеги» особыми серповидными ножами или перенося сосуды с питательным раствором.

— Это наши солнца, наши лампы и наши хлеба, — сказал Прол, вручая Антону простой инструмент и плетеную корзину. — Биосветильники. Они живут на смеси каменной пыли, влаги из глубинных источников и… внимания. Им нужна правильная вибрация, правильная песня. Частично это делают резонаторы, — он указал на странные кристаллические «камертоны», вмурованные в стены, которые тихо пели, не слышной уху, но ощутимой кожей нотой, — частично — руки садовода. Собирай только те плети, что светятся ровно и тускнеют у самого основания. Аккуратно, не рви. Думай о свете, который они дают.

Работа была монотонной, но не скучной. Требовалась концентрация, легкие, точные движения. Антон, чьи руки привыкли к клавиатуре и мышке, сначала чувствовал себя неуклюжим. Но постепенно, наблюдая за плавными, экономичными движениями чудинцев вокруг, он втягивался. Он учился различать оттенки свечения, чувствовать упругость живого «ковра». Это был странный, почти медитативный труд. И по мере того как он работал, он начал замечать детали. Например, то, что многие из садоводов носили на поясах не только инструменты, но и небольшие, сложные устройства из кристалла и металла, которые иногда тихо щелкали или меняли цвет.

— Прол, — спросил он во время короткого перерыва, когда они пили воду с добавлением какого-то освежающего мха, — а как вы… выходите наверх? Не через такие пещеры, как та, где я вас нашел? Это же долго и неудобно.

Прол хитро прищурился.

—Прямой ход? Для быстрого взгляда или срочного дела? Нет, конечно. «Каменное Горло» — это как парадные, но забытые ворота в заброшенный квартал. Мы пользуемся другими входами. Скважинами.

— Скважинами?

—Узкими. Вертикальными. Быстрыми. Хочешь посмотреть? После смены сходим. Есть недалеко от смотровой площадки Устья.

После работы, когда Антон уже чувствовал приятную усталость в мышцах и невероятную ясность в голове (воздух в садах, видимо, обладал и тонизирующими свойствами), Прол повел его по новому ответвлению. Они поднялись на несколько уровней по спиральной рампе и вышли в круглую комнату с высоким, куполообразным потолком. В центре комнаты в полу зияло отверстие диаметром не более метра, огороженное невысоким бортиком. Рядом на стене висел пульт с несколькими кристаллическими пластинами-кнопками и рядом крючков, на которых висели странные «костюмы» — облегающие комбинезоны из темного, матового материала, похожего на неопрен, но с вплетенными в ткань мерцающими нитями.

— Это подъемная скважина, — пояснил Прол. — Она ведет почти к самой поверхности. На глубину около ста метров по прямой. Но не выходит наружу. Выход — камуфлированный, под движущимся камнем, или в дупле старого дерева, или под водой небольшого родника.

— И как это работает? — Антон с любопытством заглянул в темную дыру. Ничего не было видно, только уходившая вверх абсолютная чернота.

— Гравитационная пряха, — сказал Прол, как если бы объяснял, как работает лифт. — Внутри ствола создается зона управляемого притяжения. Надеваешь скафандр, — он потрогал один из комбинезонов, — он взаимодействует с полем. Хочешь вверх — поле тянет тебя к поверхности. Хочешь вниз — меняет полярность. Скорость регулируешь вот тут, — он показал на запястье комбинезона, где была вплетена небольшая контрольная панель. — Быстрее, чем любой лифт. Без тросов, без двигателя.

— И вы часто этим пользуетесь?

—Разведчики, наблюдатели, сборщики особых растений или минералов, которые есть только на поверхности. Иногда — чтобы просто… глянуть на звезды, — в голосе Прола прозвучала легкая, почти ностальгическая нотка. — Мы рождены в глубине, но память о небе, о солнце, живет в родовой памяти. Это как далекая, красивая сказка. Выходят немногие. И всегда с великой осторожностью. Мир наверху слишком быстр, слишком ярок и слишком опасен. Он может ослепить и оглушить. Но наблюдать за ним… это важно. Чтобы знать.

Прол решил показать принцип на небольшой учебной скважине, которая вела в соседний грот. Антон с волнением надел комбинезон. Материал был невероятно легким, но плотным, идеально подгоняясь по фигуре. Когда Прол активировал пульт, вокруг отверстия вспыхнуло едва видимое сияние — переливчатое, как масляная пленка на воде.

— Шагни в поле, — сказал Прол.

Антон сделал шаг.И почувствовал, как его мягко, но неумолимо потянуло вверх. Не было ощущения падения или подъема в лифте — было чувство, что gravity itself стала для него направленной силой. Он плавно поплыл вверх по узкой, темной трубе, скорость легко регулировалась легким поворотом запястья. Через двадцать секунд он оказался в небольшой пещерке на уровень выше, откуда вел проход обратно к Пролу. Это было ошеломляюще просто и гениально.

— И так — по всей планете? — спросил он, возвращаясь.

—Нет, не везде есть выходы наверх, — покачал головой Прол. — Только в безопасных, глухих местах, далеких от ваших крупных поселений. И каждый выход тщательно маскируется и охраняется. Это наши глаза и уши. И… клапаны безопасности.

Вечером, после скромного, но сытного ужина в общей трапезной, где на Антона уже смотрели не как на диковинку, а скорее как на странного, но принятого ученика, его снова пригласили к Валиту. На этот раз в келье горел не только свет мха, но и небольшой кристаллический шар на столе, излучавший теплое, живое сияние, как камин. Запахло чем-то вроде травяного чая с медом.

— Прол говорит, ты хорошо работал в садах, — начал Валит, разливая темный ароматный настой в две каменные чаши. — И что интересовался скважинами. Это хорошо. Значит, ум твой не только впитывает, но и ищет связи. Ты спрашивал, как мы выжили, уйдя под землю. Это долгая история. Но сегодня можно начать.

Он откинулся на своем седле, его глаза, отражавшие свет шара, ушли вглубь веков.

—Это было не одно решение, не один день. Это был долгий, мучительный уход. Ваши предки пришли с новым богом, который требовал поклонения только себе и отрицал всех духов рек, камней, лесов, которых чтили и мы, и ваши же языческие пращуры. Сначала пытались говорить. Наши старейшины и ваши жрецы спорили у священных рощ. Но ваша вера была… агрессивной. Она не терпела соседства. Потом пришли с мечами и крестами. Стали рубить наши священные деревья, ставить на капищах свои кресты. Предлагали выбор: креститься или уйти. Некоторые из нас… поддались, ассимилировались среди вас. От них, кстати, в вашем роду у многих осталась наша кровь — отсюда и легенды о «крепких, низкорослых, умелых людях». Но ядро нашего народа, самые стойкие, сказали «нет».

Валит сделал глоток.

—Уйти. Но куда? Леса вырубали, земли захватывали. И тогда самые мудрые из пряхов и камневедов сказали: «Есть мир под миром. Мир, который они боятся и не понимают. Мир темноты и тишины. Уйдем туда. Возьмем с собой семена, споры, яйца живности, знания о камне и руде. И начнем сначала». Это был акт отчаяния. Первые годы… это были годы слез, ужаса и гибели. — Голос Валита стал тише, суровее. — Мы жили в сырых, холодных пещерах, куда едва проникал свет. Многие умерли от тоски по солнцу, от болезней, от страха. Дети плакали, просясь наверх. Старики умирали, не вынося тяжести камня над головой. Мы были на грани вымирания.

Он помолчал, давая Антону прочувствовать тяжесть тех времен.

—Но мы выжили. По трем причинам. Первая — память. Мы пели песни о солнце, о лесах, о звездах. Мы рисовали их на стенах. Мы сохранили в душах образ внешнего мира не как потерянного рая, а как далекой, прекрасной прародины, которую нужно помнить, но к которой не обязательно возвращаться. Вторая причина — воля. Мы решили, что если уж мы избрали этот путь, то сделаем подземный мир своим домом, а не тюрьмой. Мы начали изучать его с яростью отчаяния. И нашли… помощь.

— Помощь? — переспросил Антон.

—Да. Духи Земли. Или, как вы бы сказали, природные силы, эманации, энергетические поля. Мы всегда чувствовали их слабее, чем на поверхности, но здесь, в тишине и изоляции, мы научились их слышать четче. Камень не мертв, человек Антон. Он медленный, но живой. В его толще текут реки энергии, есть свои течения, свои «ветры». Наши пряхи научились настраиваться на них. Мы нашли теплые пещеры, где из трещин бил пар — не от магмы, а от глубинных геотермальных источников. Мы научились направлять это тепло. Мы нашли кристаллы, способные накапливать и мягко излучать свет. Мы вывели грибы и лишайники, питающиеся не солнцем, а каменной радиолярией и теплом. Это была не магия в вашем сказочном понимании. Это была… глубокая, интуитивная био- и гео-инженерия. Слияние с миром, в который мы погрузились.

— И третья причина? — тихо спросил Антон.

—Третья… — Валит усмехнулся, и в усмешке было что-то горькое и мудрое. — Третья причина — это вы. Люди с поверхности.

Антон удивленно поднял бровь.

—Да, — кивнул Валит. — Ваша агрессия, ваша экспансия заставили нас сжаться, как сталь в горне, и закалили нашу волю. Но позже, когда мы уже немного освоились и начали тайком наблюдать… мы увидели вашу изобретательность. Сначала это были простые вещи — колесо, плуг, гончарный круг. Потом — мельницы, часы, механизмы. Мы смотрели и думали: «Как интересно! Они решают проблемы силы, движения, времени, но делают это через внешние приспособления, через механику. А что, если применить эти принципы не к железу и дереву, а к силам, что мы научились чувствовать в камне?» Ваша наука, ваш технический прогресс, пусть и грубый, шумный и разрушительный, стал для нас… источником вдохновения. Катализатором. Мы не копировали ваши машины. Мы поняли ваши принципы и переложили их на язык нашей «пряхи». Ваше электричество подсказало нам, как лучше управлять энергией кристаллов. Ваша механика — как создавать более эффективные резонансные структуры для управления давлением и гравитацией. Мы стали развивать свою Гномочудь, оглядываясь на вас. Вы были нашим огромным, невольным, а часто и опасным, полигоном идей.

Это было ошеломляющее откровение. Цивилизация, которая казалась такой чуждой и древней, на самом деле развивалась, в каком-то смысле, в диалоге с человечеством. Не в прямом контакте, а в наблюдении, в анализе, в творческом переосмыслении.

—И все эти сотни лет… вы просто наблюдали? Никогда не вмешивались?

—Редко. Очень редко, — сказал Валит. — Если видели, что кто-то из ваших, одинокий и отчаявшийся, как ты, но без твоего любопытства, может погибнуть у самого нашего порога — могли незаметно подтолкнуть к спасению. Рождались легенды о «спасителях из леса», «старичках-лесовичках». Иногда, если на поверхности назревала слишком уж разрушительная беда — большая война, эпидемия рядом с нашими входами — мы могли чуть усилить природную преграду, обвалить дорогу, чтобы отсрочить беду. Но никогда — напрямую. Наше правило: невмешательство. Мы — тень. Отзвук. Сон земли.

— Но теперь вы позволили мне остаться. Нарушили правило.

—Правила существуют, пока они полезны, — философски заметил Валит. — Мир меняется. Ваш мир теперь связан воедино. Он шумен, слеп и опасен по-новому. Он может наткнуться на нас уже не с мечом, а с сейсмическим зондом или буровой установкой, которая пробурит не там, где надо. Ты… ты другой. Ты пришел не завоевывать и не обращать. Ты пришел смотреть. И ты предложил обмен. Это новая модель. Может быть, хрупкая. Может быть, опасная. Но в изменяющемся мире стоит пробовать новые модели. Ты — эксперимент, Антон. Для нас. И, возможно, для вас.

Антон чувствовал, как на него давит груз этой ответственности. Он — эксперимент. Мост-эксперимент.

—Что я должен делать? — спросил он просто.

—Учиться. Работать. Жить с нами. А потом… потом мы посмотрим, какие мысли родятся на стыке двух миров в твоей голове. Может, ты принесешь нам какую-то идею, которая поможет решить нашу проблему с вентиляцией глубоких рудников. Может, ты, поняв наши принципы, сможешь придумать, как мягко отвадить буровую вышку от нашего города, не причинив никому вреда. Возможности откроются в процессе. А теперь иди отдыхать. Завтра Прол начнет учить тебя азам языка Рода. Без языка ты глух и нем.

Путь обратно в свою келью Антон проделал в глубокой задумчивости. Он смотрел на мерцающие стены, на бесшумно скользящих по тоннелям чудинцев, на сложные, красивые узоры на дверях. Это не было примитивным подземным царством. Это была высокоразвитая, возможно, более зрелая, чем человеческая, культура, прошедшая через горнило изгнания и выковавшая свою уникальность в глубокой тьме. И они видели в человечестве не просто варваров, а невольных муз, опасных, но творческих соседей.

В своей келье он подошел к небольшой нише в стене, где лежал привезенный им рюкзак. Он достал блокнот и ручку (бумага и чернила здесь были редкостью, но ему позволили оставить его) и начал писать. Не отчет, а поток мыслей.

«День первый в Гномочуди. Или второй, если считать первое посещение… Они называют это Чертогами Рода Земного. Работал в светящихся садах. Принцип симбиоза с лишайниками-биофотосинтетиками поражает. Видел их транспортную сеть — гравитационные скважины. Это не магия, это… прикладная геофизика, доведенная до уровня искусства. Понял главное: они не отвернулись от мира. Они ушли в его суть, в его подкладку. И оттуда наблюдали за нами. Наша история, наши войны, наши открытия — все это было для них гигантским, трагическим, но плодотворным экспериментом, который они изучали. Мы для них — бурлящая, необузданная, часто глупая, но невероятно изобретательная поверхностная цивилизация. Они — глубинная, тихая, мудрая, перенимающая и переосмысляющая наши прорывы. Я — точка контакта. Первая добровольная точка за многие сотни лет. Страшно. Но иначе нельзя. Если я сбегу сейчас обратно в свой плоский мир, я предам и их доверие, и собственное прозрение. Завтра начинаю учить их язык. Надо начать с названий вещей. Камень, свет, путь, сила…»

Он писал до тех пор, пока глаза не начали слипаться. Положив блокнот, он погасил светящийся мох над ложем легким прикосновением (еще один удивительный навык, которому научил его Прол). В темноте, абсолютной и уютной, он лежал и слушал. Слушал тишину. Но теперь он знал, что это не тишина пустоты. Это была тишина огромной, сложной, живой системы. Системы, которая дышала, думала и создавала прямо сейчас, под ногами всего человечества. И он был теперь ее крошечной, но осознающей частицей.

Сон настиг его быстро, и на этот раз ему не снились кошмары о плоском мире. Ему снился медленный, величественный танец кристаллов, растущих в глубине, и далекий, как воспоминание, свет звезд, который они, гномочудь, ловили не глазами, а резонаторами в самом сердце камня.

Глава 5

Прол оказался строгим, но терпеливым учителем. Язык Рода, или «глубинная речь», как называл его сам Антон в мыслях, был сложен. В нем не было падежей в привычном понимании, зато была развитая система «каменистых» суффиксов, обозначавших свойства материала, плотность, возраст и даже эмоциональную окраску, которую предмет вызывал у говорящего. Глаголы спрягались не по временам, а по степени завершенности действия и его связи с общим замыслом «Рода» — вселенной в их понимании. Антон спотыкался, его язык отказывался выговаривать гортанные слоги, а попытки описать что-то простое, вроде «я хочу пить», вызывали у Прола смех: «Ты сказал "моя сущность испытывает тягу к жидкому минералу, текущему с шестого уровня" — это протокол осушения шахты, а не просьба!».

Но постепенно, через дни, ставшие неделями, Антон начал улавливать логику. Работа в садах, на кухне (где гигантские кристаллы, нагреваясь от внутреннего тепла Земли, служили плитами), помощь в сортировке руды для «прядильных» станков — всё это погружало его в контекст. Он перестал быть просто наблюдателем; он стал, пусть и неумелым, винтиком в огромном, слаженном механизме подземной цивилизации.

Его допускали всё дальше. Однажды Прол привел его в помещение, которое называлось «Зал Отзвуков». Это была не библиотека в привычном смысле. Сотни ниш в стенах, а в них — не книги, а плоские, отполированные до зеркального блеска сланцы, размером от ладони до двери. Они были разного цвета: темно-серые, базальтово-черные, зеленоватые, с прожилками золота и серебра. Воздух здесь был особый — сухой, статичный, пахнущий озоном и древней пылью. В зале царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь редким, тихим щелчком и мерцанием света из какой-нибудь ниши, где, видимо, кто-то работал.

— Это Хранилище Памяти, — тихо сказал Прол, его голос, обычно такой бойкий, здесь звучал почти благоговейно. — Не все сланцы — просто тексты. Самые древние, самые ценные… они хранят не буквы, а отпечатки. Воспоминания, увиденные глазами камня, пропущенные через разум пряхов-летописцев. Их можно… оживить.

— Как видео? — прошептал Антон, чувствуя, как у него учащается пульс.