Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале

– Бесконечны… – пробормотал Марвин. Его лоб затянулся тучами. В его мир чисел это слово явно не укладывалось.

– Попробуй, – сказал Хайнлайн, протягивая ему вилку.

Марвин осторожно разрезал ломтик паштета и положил кусочек в рот.

– Жуй медленно, чтобы ароматы смогли раскрыться.

Был ранний полдень, день выдался спокойным, дела складывались неспешно. Старая госпожа Дальмайер позавтракала во второй раз, случайных покупателей почти не появлялось. Еще один завсегдатай – низкорослый лысоватый комиссар уголовной полиции – вновь заглянул после долгого отсутствия и приобрел баночку акациевого желе и швейцарский ореховый сыр. Хайнлайн всегда с удовольствием разговаривал с этим приветливым полицейским – тот был не только гурманом, но и человеком глубоко образованным, с утонченным вкусом. Когда-то, на время покинув службу, комиссар открыл закусочную у вокзала, и Хайнлайн тогда давал ему советы и иногда сам снабжал его продуктами.

– Корицу улавливаешь только в послевкусии, Марвин, – объяснял он теперь. – Это лишь оттенок, но он любопытно выделяется на фоне трюфеля и подчеркивает сочетание мяты с красным перцем.

Глаза Марвина захлопнулись за толстыми стеклами очков; он склонил голову, перекатывая паштет во рту. Хайнлайн смотрел на него заботливо, почти по-отцовски.

– Не спеши. Настоящую еду нужно вкушать.

Раздался глухой грохот – дверь рядом с магазином с треском распахнулась. На тротуар, тяжело дыша, выскочил пес, а вслед за ним – Никлас Роттман, обеими руками удерживавший поводок. Вместо привычных тапок и спортивных штанов на нем теперь были тяжелые ботинки, туго зашнурованные, и черная форма охранного агентства, где он служил ночным сторожем.

Марвин проглотил паштет, и глаза его распахнулись.

– Ну как? – спросил Хайнлайн. – Что скажешь?

Своих детей у него не было. Но у него был Марвин. Мужчина с родимым пятном оказался хорошим наблюдателем. Он был прав – Хайнлайн и вправду относился к Марвину как к сыну. Тот был особенным, да, но природа не наделила его способностями к торговому делу.

– Вкусно, – кивнул Марвин.

– Вкусно? – с ухмылкой переспросил Хайнлайн. – И только?

Пожалуй, и гурманом Марвину стать было не суждено. Но он был еще молод – и свое место в жизни наверняка еще найдет.

– Вкусно, – повторил Марвин серьезно и слизнул остаток фарша из уголка губ.

– Главное, что тебе нравится. Все остальное…

Тарелка с лязгом опустилась на прилавок. Марвин смотрел в витрину, за которой Роттман, стоя на тротуаре, прикуривал сигарету, а его пес снова прильнул к молодому каштану. Хайнлайн глубоко вдохнул и последовал за Марвином, который уже с развевающимися полами халата шагал к двери. На улице он удержал парня за руку, перевел дух и обратился к Роттману:

– Ну зачем же это?

Форма Роттмана напоминала мундир американского полицейского; видимо, он и желал на него походить. Медля с ответом, он пристально оглядел Хайнлайна с головы до пят сквозь зеркальные пилотские очки, которые должны были якобы усилить его воинственный облик.

– Что? – наконец спросил он.

– Собака!

– Бертрам? – Роттман проследил взгляд Хайнлайна. – А что с ним?

– Обязательно ли ему мочиться прямо на это деревце?

– Он уже пописал. Теперь какает.

Начался час пик, у перекрестка возле дома в духе югендстиля уже собралась очередь. Из пробки вырулил небесно-голубой «Мерседес» и плавно припарковался на стоянке перед магазином.

– Этот каштан посадил Марвин, – сказал Хайнлайн.

– Да ну? – Роттман неторопливо подошел, заложил руки за спину и встал прямо перед Марвином, широко расставив ноги. – Значит, он?

Судя по всему, он проводил немало времени у телевизора – преимущественно за просмотром американских сериалов про копов. Марвин приоткрыл рот, но издал лишь хрип.

– Что? – Роттман приставил ладонь к уху. – Не слышу.

– Дерево, – подсказал Хайнлайн. – Еще молодое, хрупкое. Было бы…

Он отшатнулся. Земля брызнула ему на отглаженные брюки. Пес принялся лапами закапывать весьма щедрый продукт своей пищеварительной системы.

– Там вон, в парке, – Хайнлайн указал через очередь машин, – есть площадка для выгуливания собак. Я бы предложил…

– А Бертрам хочет здесь. – Роттман выпустил дым через ноздри.

– Может быть, получится убедить животное перейти в парк?

– Попробовать можно. Он тебя точно послушает. – Роттман ткнул Марвина в грудь. – Да?

– Т… ты… – Марвин с трудом втянул воздух. – Ты просто…

– Ну? – осклабился Роттман. – Кто?

– М… м…

– Моряк?

– М… м…

– Давай уже, – наседал Роттман. – Может, маляр?

На лице Марвина проступили пятна, утлая грудь его под халатом учащенно вздымалась. Хайнлайн положил ему руку на плечо, но тот вырвался и шагнул вперед.

– Ты… ты – м… м…

– Уже ближе… – Роттман томно снял очки и стал разглядывать зеркальные стекла. – Слушаю внимательно.

– М… м…

Послышался сигнал клаксона. Водитель, в той же форме, помахал из окна Роттману.

– Мне пора на смену, – бросил тот Марвину. – А ты пока тренируйся.

Он дернул пса за поводок, собака взвизгнула – и оба скрылись в подъезде.

– Муда-а-а-ак! – взревел Марвин во все горло.

– Ну вот! – хохотнул Роттман эхом в дверях. – А говорил, не можешь…

Тяжелая дверь хлопнула с такой силой, что из лепнины над порталом посыпалась пыль, а витрина задрожала. Хайнлайн усадил рыдающего Марвина на скамью и увидел мужчину с родимым пятном, прислонившегося к капоту «Мерседеса». Очевидно, он наблюдал за сценой с самого начала. Хайнлайн извинился, попросил немного подождать и, вскоре принеся паштет, увидел, как Роттман вальяжно пересек улицу и забрался в фургон.

Согласно отлаженному ритуалу, мужчина с родимым пятном должен был бы поблагодарить и потянуться за столовыми приборами. Но на сей раз он нарушил привычный порядок. Отодвинул кофейный стул, пригладил волосы, скрывавшие пятно на лбу, начал вертеть большие пальцы перед животом и несколько секунд внимательно вглядывался в Хайнлайна. Затем глубоким и благозвучным голосом задал вопрос – простой, почти очевидный, но такой, который Норберту Хайнлайну никогда бы и в голову не пришел.

– Почему, – спросил он, – вы это терпите?

Когда вечером Хайнлайн поднялся в квартиру, его отец, переодевшись в шляпу и пальто, стоял у окна, дожидаясь такси, которое должно было отвезти его на Продовольственную ярмарку в Лейпциг, где у него якобы была важная встреча с представителем министерства торговли Испании. Успокоить старика удалось не сразу. Он отказался от ужина. Хайнлайн, не настаивая, уложил его в постель, сам тоже лег – и задумался над вопросом посетителя:

«Почему вы это терпите?»

Норберт Хайнлайн терпеть не мог насилия. Еще в детстве он избегал школьных потасовок, а с тех пор телесные стычки вызывали у него лишь отвращение. Даже если б он захотел, вряд ли был бы способен на такое – при росте метр восемьдесят четыре он весил меньше семидесяти кило, был не только худощав, но и почти лишен мышечной массы: вес его сосредоточивался лишь в округлостях на бедрах.

Будучи человеком толерантным, Хайнлайн признавал за каждым право на собственное мнение и находил вполне естественным стремление отстаивать личные интересы. Но всему есть предел, дно, – одно лишь приближение к угрозе насилием было для него равносильно капитуляции человеческого разума. Подходя к шестидесяти, Хайнлайн научился распознавать тот момент, когда слова перестают действовать, и тогда он отступал, не вдаваясь в споры.

Вопрос мужчины с родимым пятном предполагал, что он сдался. Но сам Хайнлайн рассматривал это иначе. Никлас Роттман был, без сомнения, грубым и неприятным типом, но имел действующий договор аренды. Тут ничего нельзя было поделать, оставалось лишь принять ситуацию и постараться к ней приспособиться. На разум Роттмана рассчитывать не приходилось, этого человека можно было только избегать. Кто-то счел бы это трусостью, малодушием или же стремлением избежать конфликта. Но для Хайнлайна главным было защитить Марвина.

Он вздохнул и уставился в потолок. Прислушался к скрипу досок, журчанию старых труб и завыванию телевизора. И в который раз подумал: «Если б только в доме не было такой слышимости…» Но с этим приходилось жить.

Раздался лай.

Да. И это тоже придется перетерпеть.

Глава 6

– Я немного опоздал, – выдохнул Хайнлайн, переводя дыхание. Толкнув боком стеклянную дверь, он внес в пансион пластиковый ящик.

Кеферберг, стоявший за обшитой деревом стойкой регистрации, едва поднял глаза, но тут же вновь погрузился в папку со счетами. Хайнлайн водрузил доставку рядом с пальмой в кадке, утопающей в пухлом ковре. В ящике позвякивали полдюжины баночек с айвовым желе, гречишным медом и вареньем из зеленых помидоров. Хайнлайн, кряхтя, распрямился и в преувеличенно театральном жесте потер себе копчик.

– За масло сделаю тебе особую цену, – выдохнул он. – У него срок годности только до выходных.

– Эспрессо? – осведомился Кеферберг, не отрывая взгляда от своей папки.

– Нет, – отклонил предложение Хайнлайн, кивнув в сторону своей лавки, едва видной за стеклянной дверью. – Паштет еще в духовке, я немного ошибся с приготовлением теста; нужно спешить. И Марвина не хочется надолго оставлять одного.

Кеферберг что-то проворчал – нечто смутно напоминающее согласие. Он был на несколько лет старше Хайнлайна – сухощавый, всегда безупречно одетый господин в белоснежной рубашке, сером шерстяном безрукавном свитере и коричневом галстуке, все еще носивший позолоченные запонки на манжетах и очки на тонкой цепочке, небрежно перекинутой за шею.

– Счет, как всегда, в конверте, – сказал Хайнлайн, указав на ящик. – Хотя салями подорожала, оставим все же прежнюю цену.

– Но если тебе поставка обходится дороже, – заметил Кеферберг, – ты должен и надбавку передавать дальше, Норберт.

– Мы договаривались, Иоганн. Договоры надо соблюдать.

Кеферберг поправил очки на переносице.

– Сборы за мусор, – произнес он, глубоко вдохнув и захлопнув папку, – опять выросли.

За его спиной тикали маятниковые часы. На стенах висели старинные фотографии города в тяжелых рамах. Дверь в зал с утренним буфетом была слегка приоткрыта. На длинном, белой скатертью покрытом столе выстроились в ряд тарелки с сыром и колбасой, мисочки с вареньем и тщательно расставленные корзины с фруктами. Запах свежесваренного кофе и теплых булочек струился наружу и вплетался в аромат накрахмаленного белья, одеколона и роз, расставленных в хрустальных вазах по всему холлу.

Скрипели ступени. Мужчина с родимым пятном спускался по изогнутой лестнице, ведущей к комнатам для гостей. На нем был, как обычно, тот же слегка помятый костюм, неизменно дополняемый ремешковым портмоне на запястье. Поздоровавшись с Хайнлайном, он был почтительно препровожден Кефербергом в буфетный зал. Тот уверил его, что всегда к его услугам, и, закрыв за ним дверь, оставил гостя в покое завтракать.

– Он последний, – вздохнул Кеферберг. – Пожилая супружеская пара из Тюбингена покинула нас вчера. На следующие выходные было три брони, но две уже отменили. Из-за счета… – Он указал на ящик, кашлянул и большим пальцем ослабил ворот рубашки. – За последние три поставки мы так и не рассчитались, я знаю…

– Это не к спеху, не беспокойся, – мягко перебил его Хайнлайн. – Мне известно, что у тебя трудное время, Иоганн. Здесь нужна выносливость, ты ведь сам знаешь. – Он ободряюще кивнул Кефербергу на прощание. – Настоящее качество всегда вознаграждается.

* * *

– У вас найдется минутка?

– Разумеется, – отозвался Хайнлайн, как раз убирая посуду и направляясь к стойке, чтобы приготовить второй эспрессо. Мужчина с родимым пятном сидел на своем обычном месте – за столиком у правого окна – и жестом пригласил его занять стул напротив.

– Паштет сегодня был особенно изыскан, – сказал он, когда Хайнлайн присел. – А филе косули… в чем вы его мариновали? Неужто в джине?

– Не совсем, – улыбнулся Хайнлайн. – В женевере.

– Ах, конечно же! – отозвался гость, с особым нажимом выкатив р, которое задержалось во рту чуть дольше обычного. – Женеверрр! – Покачал своей увесистой головой. – Какой я, однако, глупец…

– Ну что вы, это было…

– Адам Морлок.

– Простите? – Хайнлайн заморгал, сбитый с толку, а затем заметил протянутую к нему руку. – Хайнлайн, – ответил он, пожимая ее. – Норберт Хайнлайн.

– Я знаю, – кивнул тот, кто представился как Адам Морлок. Его ладонь была столь велика, что рука Хайнлайна словно исчезла под его крупными пальцами. – Очень приятно, господин Хайнлайн.

За витриной машины тягуче пробирались сквозь вечернюю пробку. У стоянки такси курили водители, привалившись к капотам своих автомобилей; у стойки возле закусочной галдящие подростки бросались друг в друга картошкой фри.

– Я должен извиниться за вчерашнее, – сказал господин Морлок. – Если я позволил себе лишнее…

– Что вы! – возмущенно запротестовал Хайнлайн.

– Мне не следовало задавать вам тот вопрос.

Снаружи резко взвизгнул клаксон: такси резко затормозило за желтым фургоном «Фольксваген» с распахнутыми задними дверями, припаркованным во втором ряду. Госпожа Лакберг, хозяйка соседней копировальной лавки, выгружала из машины ящики и затаскивала их внутрь.

– Я вмешался в ваши личные дела, господин Хайнлайн, – произнес Морлок. Он извлек из кожаного портмоне несколько банкнот, аккуратно подсунул их под солонку, с кряхтением поднялся и пригладил пиджак поверх своего внушительного живота. – Обычно я так не поступаю. Разве что…

Он взглянул на Хайнлайна проницательными глазами небесного оттенка. Тот вопросительно поднял голову:

– Да?

– Разве что, – повторил мужчина с родимым пятном, Адам Морлок, – меня об этом попросят.

Глава 7

– Et voilà![4] – С изяществом жонглера Хайнлайн поставил тарелку на стол, уложил рядом завернутые в салфетку приборы и чуть подвинул фарфоровую вазочку. – Ваши petits pâtés[5], госпожа Дальмайер!

Пожилая дама с любопытством склонилась над крошечными пирожками, обвернутыми в румяную золотистую корочку, которые Хайнлайн выложил кольцом на листьях зеленого салата с кубиками дыни вокруг маленькой чашечки с желе из шиповника.

– Ах, господин Хайнлайн… – Ее сморщенное лицо внезапно озарилось. – Да вы волшебник!

– Ну что вы, – скромно отмахнулся он. – Все, что необходимо, – это рагу из телятины, артишоки, черные трюфели и капля, – он щелкнул пальцами, – амонтильядо. Кстати… – Хайнлайн насторожился, подался вперед и с видимым изумлением вгляделся в пожилую особу. – Возможно, мне это лишь показалось… но, по-моему, вы с каждым днем лишь молодеете?

– Ах, боже, перестаньте, вы мне льстите, – произнесла госпожа Дальмайер, покраснев до самых корней своих фиолетовых кудрей, хотя подобные речи звучали почти дословно из года в год. – Не смущайте старую каргу такими вздорными фразами!

* * *

За ночь погода резко переменилась. День был прохладен, сквозь свинцово-серое небо мело мелким моросящим дождем, стучащим по витрине. Пока Хайнлайн направлялся к стойке, чтобы заварить для старушки японский зеленый чай, из кухни появился Марвин с полным ведром воды и шваброй, которые он волоком тащил к двери возле винного стеллажа – той самой, что соединяла торговый зал с жилым коридором.

– Н-нужно к-кое-что пр-прибрать, – пробормотал он на вопрос Хайнлайна и безуспешно попытался распахнуть дверь плечом. Когда тот помог парню, ему в нос ударил резкий, едкий запах из коридора – источник которого он вскоре обнаружил под почтовыми ящиками. Судя по тому, что на старых каменных плитах красовалась не только куча, но и изрядная лужа, пес, похоже, избавился сразу от обеих нужд.

– Подожди. – Хайнлайн перехватил ведро, едва ли не расплескав его. – Я сам. А ты, будь добр, принеси мне щетку и совок.

Пусть Марвин и числился помощником, но Хайнлайн не позволил бы, однако, обречь юношу на столь унизительное задание. Поборов подступившую тошноту, он взял швабру. Марвин принес все необходимое, и когда Хайнлайн, побелевший от отвращения, сгребал зловонную массу на совок, где-то наверху захлопнулась дверь – и по лестнице, громыхая тяжелыми ботинками, сошел Никлас Роттман в форменной куртке и со сдержанным презрением, игнорируя и Марвина, и запах, и сам факт того, что Хайнлайн в этот момент стоял на коленях перед пометом.

Вместо этого, приближаясь, он стал жаловаться на шум, доносившийся из квартиры Хайнлайна, – мол, тот мешает его матери насладиться заслуженным послеобеденным отдыхом.

– Мой отец плохо слышит, – объяснил Хайнлайн, все еще стоя на коленях. – Поэтому радио должно играть с определенной… громкостью.

– Под это треньканье мама и глаз сомкнуть не может!

– Это классическая станция, и я не стал бы называть это…

– Это раздражает!

Роттман встал перед Хайнлайном, расставив ноги и выставив вперед грудь, не скрывая своей враждебности. Хайнлайн выпрямился, высыпал содержимое совка в ведро и с трудом подобрался к вежливому заверению, что обязательно позаботится о громкости.

– Должного порядка, в конце концов, вправе ожидать каждый добросовестный квартиросъемщик, – буркнул Никлас Роттман, поправляя кожаный ремень на форменной куртке, уже дотягиваясь до дверной ручки.

– Господин Роттман?

– Что?!

Хайнлайн кашлянул.

– Собака…

– А что с ней?

И только последними силами воли Хайнлайну удалось выдержать этот тяжелый, нечеловечески холодный взгляд – терпение его было на исходе. Незадолго до того, как опустить глаза, он заметил, как Роттман почти театральным жестом коснулся лба, будто осознал что-то только теперь.

– Бертрам – натура чувствительная. Он терпеть не может дождя. Ну где-то же, – он указал взглядом на залитые плитки, – где-то же ему надо справлять свою нужду.

Роттман рванул дверь и, не оглядываясь, растворился в струях дождя, направляясь к инкассаторской машине, дожидавшейся его у тротуара.

– Мудак, – выплюнул Марвин.

– Марвин, – осек его Хайнлайн, – мы не будем…

Дверь с грохотом захлопнулась.

– …не будем опускаться до такого уровня, – договорил Хайнлайн, когда гул в подъезде стих. – Брань никому не поможет. Не руганью решаются проблемы, а аргументами. Тот, кто кричит громче, необязательно прав. И если один вопит, другой не обязан отвечать ему тем же. В конечном счете главное в том, что…

– Девятнадцать, – пробормотал Марвин.

– Прости, я не понял! – вскрикнул Хайнлайн. – Я ведь стараюсь тебе объяснить! Немного внимания – разве я многого требую?

Он замолчал. Марвин, прежде пристально изучавший витиеватые узоры на потрескавшихся плитках, с испугом глядел на него.

– Прости, – вздохнул Хайнлайн. – Я вовсе не хотел тебя отчитывать. – Колени его костюмных брюк были запятнаны и влажны, из совка в правой руке стекала бурая масса и капала прямо на лакированные ботинки. – Ну вот, – ободряюще кивнул он Марвину, – сейчас я все это закончу и пойду под душ. А ты присмотри за госпожой Дальмайер – она, наверное, уже дожидается своего чая сенча.

Он запнулся, как бы вспомнив что-то, и добавил:

– Но раз уж мы здесь… – Извлек связку ключей из кармана и открыл почтовый ящик. – Ах, как прекрасно! – воскликнул он, озаренный внезапной радостью, вытащив мягкий на ощупь, чуть вздувшийся конверт. – Лупита написала! Взгляни только, Марвин, как она выросла!

Марвин, как раз убиравший со стола госпожи Дальмайер, поставил тарелку на прилавок и ринулся рассматривать фотографию. На ней была изображена, с прижатой к щеке большой чашкой, темноглазая девочка из Сомали с тонкими запястьями и огромной улыбкой, сидевшая под пальмой, на фоне выбеленной известковой лачуги.

На ней была школьная форма – темная юбка, белая блузка и высокие гольфы до колен. Над головой вздымалась черная грива кудрей, и лишь тонкий серебристый ободок пытался обуздать их вольный размах.

Хайнлайн перевернул снимок. Его губы слегка разошлись в отцовском умилении, когда он стал разбирать неровные детские каракули: «Папочке Норберту от Лупиты с любовью». Он положил фото на прилавок, развернул письмо от матери Лупиты – как всегда, написанное на ломаном английском – и начал читать вслух:

– Они покрасили стены школы, а осенью собираются перестелить крышу, и… – Хайнлайн умолк. Его лицо постепенно омрачалось. – Колодец вышел из строя. Приходится носить воду в канистрах из соседней деревни – три километра туда и обратно. Им нужна новая помпа. Ну что ж… – Он выловил из конверта платежную квитанцию. – Всю сумму мы, конечно, не осилим… но поучаствовать все же должны.

Дождь за окном усилился, хлеща по тротуару и стеклам. Люди, пригнувшись, пробегали мимо, натянув капюшоны чуть ли не до бровей. Перед закусочной гнулись под ветром раскрытые зонты.

Марвин взял тряпку, подошел к окну и принялся яростно тереть мраморную столешницу. Вдруг замер и всмотрелся в ее поверхность.

– Никогда не забывай, насколько мы привилегированны, – произнес Хайнлайн. – Мы и не осознаём, как нам повезло. Это нельзя…

– Пять, – пробормотал Марвин.

– Ну, как скажешь, – вздохнул Хайнлайн.

* * *

Когда вечером он поднялся к своему отцу, за окнами обрушивался на землю почти тропический ливень. Вечерняя трапеза прошла практически в молчании. Старик выглядел на удивление бодрым и, казалось, вполне отдавал себе отчет в происходящем, но на лицо его легла тень помутнения и тоски. Он доел свой ужин быстрее, чем обычно, высказал мимоходом сыну замечание насчет сердец артишоков, которым, дескать, не помешала бы еще пара минут на сковороде, и, с трудом оторвавшись от стула, попытался было спуститься вниз, в лавку, чтобы подготовить холодный буфет к заседанию окружного штаба СЕПГ[6]. Лишь с большим трудом Хайнлайну удалось уговорить его прилечь.

Затем он направился в свою комнату, сел за столик возле узкой кровати и принялся писать письмо своей подопечной из Сомали:

Дорогая Лупита!

Большое спасибо за твои милые строчки. Как прекрасно, что школу перекрасили! А скоро, надеюсь, вам заменят и крышу.

Помнишь, я рассказывал тебе о деревце, которое мы с Марвином посадили? Так вот, на нем уже появились первые бутоны! Завтра я буду готовить bouchées – это такие маленькие пирожки с начинкой из паштета, которые можно съесть за раз целиком. Даже приборы не нужны!

В качестве начинки – или, как говорят французы, farce – я подумываю о сочетании куриной печени, копченой ветчины и белых трюфелей. Разумеется, особенно последние – весьма недешевое удовольствие. Паштету, как ты знаешь, необходима благородная начинка, а потому мои дела с деньгами в последнее время немного… напряженные.

Вот почему я, увы, смогу лишь частично поучаствовать в сборе на новый насос для колодца (ежемесячные переводы, разумеется, я продолжу).

Но, дорогая моя Лупита, деньги – не всё в этом мире. Есть вещи куда важнее. Позволь я выражу их в небольшом стихотворении:

Делай все с любовью – без расчета,

Сердцем, а не ради мнимых благ.

Пусть ладонь твоя – как зов к полету —

Дарит свет, не требуя наград.

И тогда воздастся тебе прибылью:

Сияньем и радостью обильной.

Вот и всё, любимая Лупита. Слушайся маму и папу, учись усердно. Цель достигается не силой. Терпением, добротой и умом можно достичь всего.

С любовью, твой папа Норберт

P. S. Марвин передает тебе сердечный привет.

Глава 8

– Вот оно! – воскликнул сияющий Адам Морлок. – Святая святых!

Он вежливо попросил Хайнлайна разрешить ему заглянуть на кухню. С почти благоговейным выражением провел пальцем по длинному, отполированному до блеска рабочему столу, под которым на металлической раме были нагромождены кастрюли, сковороды и миски всех мыслимых форм и объемов.

– Значит, вот здесь и рождаются ваши изыски, – пробормотал Морлок, окидывая взглядом стенные шкафы из сверкающей нержавеющей стали и целую армию половников, шумовок и ножей, выстроившихся под полками с приправами, что тянулись вдоль кафельной стены. – Настоящая мастерская. Мастерская подлинного художника…

– Что вы, право, – смущенно возразил Хайнлайн, чуть покраснев.

– Сколько здесь всего! – восторгался Морлок. – И у всего свое место!

– Само собой. Чтобы творить, нужно прежде навести порядок.

Морлок наклонил свою увесистую голову, прищурил левый глаз под родимым пятном и задумчиво уставился на Хайнлайна.

– Значит, порядок – основа творчества, – произнес он, словно раздумывая вслух. – Мне нравится эта мысль. О, как она мне нравится!

Его гнусавый голос гулко раздавался в кафельных стенах, словно он обращался не к пустой кухне, а к переполненной аудитории, и говорил не о поварских инструментах, а о высших материях – в окружении внимающих ему студентов.