Пионовая Фея

Андрей вдруг глубоко вздохнул, как человек, всплывающий из глубин океана на свет. Его объятие вокруг ее плеч чуть усилилось, сжимаясь на мгновение в немом заверении, а затем он резко, но бережно поднялся на ноги. Не отпуская ее, он потянул за собой, и мгновенно, без слов, взял ее за руку. Его пальцы – сильные, теплые, чуть шершавые от руля – крепко сомкнулись вокруг ее ладони, не оставляя места для сомнений, не спрашивая разрешения. Это был жест хозяина места, поводыря, хранителя момента.

Одно слово, высеченное из тишины заката:

– Идем.

Он повел ее вокруг белокаменного чуда. Не спеша, но с непреложной целеустремленностью, словно следуя невидимым вехам древнего ритуала. Первый круг. Они ступали по узкой тропинке у самого подножия холма, их тени, вытянутые в стрелы багряным солнцем, ложились на изумрудную траву, сливаясь с длинными тенями самой церкви. Каждый шаг Андрея был мерным, вдумчивым, его взгляд скользил по резным аркатурам, по швам кладки, словно читая каменную летопись. «Свяжи нас нитями этого места. Дай сил найти тот мост, что висит между мирами. Сохрани жар этого мгновения в вечности камня».

Второй круг. Варси шла рядом, ее рука покорно лежала в его. Она смотрела то на белоснежные стены, отражавшие последние лучи солнца в золоте и розе, то на его профиль – сосредоточенный, озаренный внутренним светом решимости. В ее взгляде жил немой вопрос, но не сомнение – глубокая, безоговорочная доверчивость. Она чувствовала напряженную серьезность его намерения, вибрирующую в каждом его шаге.

Третий круг. Андрей шел молча, но его молчание было громче слов. Лицо его было обращено к церкви, губы чуть сжаты, брови сведены. Казалось, он вкладывал в каждый шаг не просто намерение, а заклинание, обращенное к спящим силам холма, к эху молитв, вплетенным в камень. Он просил, требовал, заклинал древнюю энергию места помочь им, указать путь, стать мостом. Тень от церкви удлинялась, окрашивая луг в лиловые тона. «Пусть эта окружность станет оберегом. Пусть каждый камень запомнит ее присутствие. Пусть время здесь замедлит свой бег для нас».

Закончив третий, полный душевного напряжения круг, он остановился лицом к алеющему зареву заката, все еще крепко держа ее руку в своей. Солнце касалось верхушек дальнего леса, заливая небо огнем и золотом.

Его голос прозвучал неожиданно легко, с нарочитой бодростью, словно он сбросил невидимый груз. Он отгонял тень грусти, возвращая их в поток времени.

– Нам пора. Обратно. Город ждет, не спит.

В его тоне звучало обещание продолжения, новой цели их такого насыщенного событиями дня.

Они пошли обратно по тропе через луг, теперь уже навстречу наступающим лилово-синим сумеркам. И случилось странное: тяжелая, мистическая атмосфера, окутавшая их у церкви, та тягостная глубина задумчивости, словно по мановению волшебной палочки, начала таять с каждым шагом прочь от святого места. Как будто ритуальный обход не только вознес их просьбу к небесам, но и освободил от груза пережитого экстаза, от напряжения близости вечности. С плеч будто свалились невидимые камни. Воздух, все еще напоенный травами, стал легче дышать.

Тропинка снова повела их через высокую, траву, еще хранившую дневное тепло и пропитанную густыми запахами нагретой земли, полыни и медовых луговых цветов. Последние лучи солнца, уже косые и золотые, цеплялись за верхушки березовой рощицы вдалеке, окрашивая небо в нежные оттенки персика и лаванды. Воздух был тих, напоен вечерней свежестью, нарушаемой лишь стрекотом кузнечиков да их собственными шагами, мягко шуршавшими по сухой траве. Философская тяжесть, висевшая над ними у реки, казалось, растворилась в этом просторном спокойствии луга. Разговор сам собой сменил русло, стал легче, воздушнее, наполненным оживлением после глубинных тем дня.

Андрей шел чуть впереди, прокладывая путь, его взгляд скользнул по розовеющему горизонту над темнеющей линией леса.

– Смотри, вечер-то какой разворачивается, – заметил он, голос звучал спокойно, без прежней напряженности. – Город наверняка сейчас особенно красив. Огни должны зажигаться, один за другим, как звезды на земле…

Варси шла рядом, ее шаг стал заметно легче, почти пружинистым. Казалось, она впитывала простую красоту луга, запахи, тишину. В ее голосе, когда она ответила, появились оживленные нотки чистого любопытства:

– Огни, интересно, какие они у вас? Они другие, чем дневной свет? Теплее? Или… холоднее? Как эти лучи сейчас? – Она кивнула на закатное солнце.

– Совсем другие! – Андрей обернулся к ней, улыбаясь. Трава цеплялась за его брюки.

– Особенно в самом центре, где их много. И знаешь, что еще особенно волшебно вечером? Фонтаны. Музыкальные фонтаны. Те самые, что рядом с Театром Драмы. Представь: струи воды, высокие, как деревья, подсвеченные изнутри всеми цветами радуги – красными, синими, зелеными, золотыми – и все это танцует под музыку… То плавно, то резко, то высоко, то рассыпается дождем. Это настоящий восторг, Варси. Волшебный синтезинтез света, воды и звука. Зрелище завораживающее. Ты обязательно должна это увидеть!

Лицо Варси оживилось мгновенно и заметно. Глаза, еще недавно задумчивые, с оттенком усталости после пережитых бурь и встрясок дня, загорелись знакомым, но теперь более беззаботным интересом. Было видно, как ее тонкой, восприимчивой натуре, утомленной метафизикой, отчаянно хотелось именно этого – простой, яркой красоты, зрелища, приземленного, веселого и вдохновляющего. Этот порыв к легкому чуду был важен сейчас, как глоток свежего воздуха, чтобы сбросить остатки тяжести, зарядиться позитивом и укрепить едва зародившуюся уверенность: мир прекрасен, а значит, и силы для решения проблем найдутся.

– Музыкальные фонтаны? – переспросила она, и в ее голосе зазвенел искренний, почти детский восторг, так контрастировавший с недавними размышлениями о вечности. – Да! Поехали туда? Пожалуйста? Очень хочу увидеть эту… земную магию света и воды!

Она даже слегка прибавила шаг, обгоняя его на тропинке, нетерпение читалось в каждом движении, в том, как она обернулась к нему, ожидая подтверждения, ее распущенные волосы ловили последние лучи.

Луг растворился в сизой вуали сумерек, когда они, наконец, подошли к машине, притаившейся на стоянке у вокзала. Последние багряные полосы на западе гасли, уступая место глубокой индиговой синеве, где уже дрожали первые, робкие звезды. Воздух, еще недавно теплый и травянистый, теперь струился прохладой, пахнущей сырой землей и предвестием ночи. Андрей щелкнул брелоком, огни Tesla мигнули приветливо, освещая колею в траве.

Салон встретил их знакомой тишиной и запахом кожи. Андрей устроился за рулем, по его мановению мотора ожил мягким гулом. Его пальцы, привычно потянувшиеся было к плейлисту с классикой, замерли, а затем решительно ткнули другую иконку на сенсорном экране.

Тишину салона взорвал не звук, а удар. Глухой, мощный, ритмичный гул сабвуфера, исходящий из самых глубин машины, заставил вибрировать сиденья, спинки, даже дверные ручки. Он был как биение огромного, разогретого сердца. И в следующее мгновение, поверх этого пульсирующего фундамента, полился голос – чистый, чувственный, проникновенный, с легкой, чарующей хрипотцой, мгновенно узнаваемой Мари Краймбрери:

… Мне всё же нравится жить

Рассветами встречать океан

По ветру выбирать, с кем дружить

И планы рушить об свой самообман

Видя много лжи

Мне всё же нравится жить…

Машина плавно тронулась с места, шины мягко зашуршали по утоптанной траве, выезжая на асфальтовую ленту дороги, ведущей обратно к огням города. Андрей вел уже не с утренней лихостью, а уверенно, спокойно, его руки лежали на руле с расслабленной силой. Варси откинулась на спинку кресла, повернув голову к окну. За стеклом мелькали сначала редкие, затерянные в полях огоньки дачных домиков, потом чаще – освещенные окна пригорода, и наконец, впереди, замаячило море городских огней: желтых, белых, красных, синих. Они скользили по ее лицу, высвечивая легкую, непринужденную улыбку, игравшую на губах. Улыбку человека, сбросившего груз.

Андрей поймал ее взгляд в зеркале заднего вида – не задумчивый, не испуганный, а живой, светящийся. Он подмигнул ей отражающимися в зеркале глазами, уголки его губ поползли вверх. И полился поток легких, воздушных слов, как пузырьки шампанского:

– Ну что, «весенний» сектор пиццы все-таки победил «осенний» по вкусовым ощущениям, оракул кулинарный?»– подколол он, вспоминая ее научный разбор "Четырех сезонов".

– Только если «весна» подразумевает риск легкого отравления неопознанным грибком на артишоке, – парировала она беззлобно, ее голос звенел, смешиваясь с музыкой. – В отличие от некоторых, кто предпочел «безопасную зиму» с двойной порцией пепперони!

– Зато не увяз в луговых незабудках по уши, как некий исследователь земной флоры! – рассмеялся Андрей, вспоминая, как она чуть не споткнулась, увлекшись каким-то синим цветком на обратном пути.

– Это был стратегический сбор образцов для анализа! А твои «безопасные» пепперони сейчас требуют стратегического запаса воды! – парировала Варси, и ее смех, свободный, звонкий, очищающий, заполнил салон, сливаясь с битом и голосом певицы. Философская тяжесть дня, мистический трепет у древних камней Нерли, осознание бренности перед рекой времени – все это осталось там, в синих сумерках, растворяясь в дорожной пыли. Здесь, в движущейся капсуле под ритмичный бит, было только легкость, радость бытия, простое, немудреное счастье от скорости, от музыки, от тепла рядом сидящего человека. Голос Мари Краймбрери, звучащий из идеальных динамиков, стал их гимном, их кредо в этот момент:

…Влюбляться в незнакомых людей

Наивно ими так дорожить

Чуть думать – нету ничего важней

И дела все отложив

Мне всё же нравится жить…

Атмосфера в машине преобразилась кардинально. Воздух, еще недавно звеневший напряжением или тишиной глубоких раздумий, теперь был наполнен музыкой, смехом, легким подтруниванием и сладким предвкушением. Они мчались навстречу обещанному чуду – танцующим фонтанам. Кулон на груди Варси, обычно столь загадочный и тревожный, светился мягким, ровным, стабильным голубым сиянием – чистым, как горное озеро. Стабилизация формы, достигнутая в сильном месте у реки, держалась. А теперь, кажется, сама энергия этого места, его покой и красота, дарили ей силы не просто существовать, а радоваться. Она улыбалась, глядя на мелькающий калейдоскоп огней за окном, и улыбка ее была тихой, задумчивой и неимоверно прекрасной – улыбкой человека, открывшего для себя простую магию момента.

Машина летела по вечерней трассе, унося их от тишины полей к сверкающему хаосу города, к финальному аккорду этого невероятного дня. И под мощный бит, под чарующий хрипловатый голос, под смех и шелест шин по асфальту, они оба, не сговариваясь, чувствовали одно: несмотря на все тревоги, загадки, хрупкость бытия и неизвестность завтрашнего дня – им действительно нравилось жить. Здесь. Сейчас. Вместе. Этот миг, наполненный музыкой, смехом и дорогой, был их каплей в вечности, и она сияла всеми цветами радуги.

Машина Андрея, все еще хранившая в замкнутом пространстве салона эхо недавнего смеха и упругие, засевшие в памяти рифмы Мари Краймбрери, плавно скользнула в объятия вечернего Владимира. Город преобразился до неузнаваемости. Дневная суета, деловая и пестрая, растаяла, уступив место настоящему волшебству иллюминации. Фасады старинных зданий, еще недавно просто кирпичные или оштукатуренные, теперь были окутаны искусно направленными лучами. Теплое золото подчеркивало лепнину и резные наличники купеческих особняков, холодный, почти лунный белый выхватывал строгие линии классицистических портиков и колонн, рисуя на темно-синем, бархатном небе причудливые, театральные силуэты. Окна магазинов и уютных кафе сияли, как драгоценные шкатулки, выставленные напоказ, заливая тротуары лужами яркого, призывного света. Улицы, днем относительно спокойные, теперь пульсировали оживленным потоком людей. Текла река из семей с сонными малышами в колясках и на плечах, шумных стай подростков, смеющихся и перекрикивающих друг друга, и, конечно же, парочек влюбленных: одни шли, крепко взявшись за руки, другие – обнявшись за талии, третьи – просто плечом к плечу, но в их тихой близости, в украдкой брошенных взглядах, читалось больше, чем в громких словах. Все это пестрое, шумное, дышащее вечерней свободой человеческое море неудержимо двигалось в одном направлении – туда, откуда уже доносился сначала смутный, как отдаленный прибой, гул толпы, а затем все явственнее – ритмичный, глубокий бас, пробивающийся сквозь городской шум, и наконец, чистые ноты знакомой мелодии, смешивающиеся с настойчивым, освежающим плеском воды.

Они нашли место для машины в тихом переулке, где тени были гуще, а свет фонарей создавал таинственные узоры на брусчатке. Вышли. Вечерний воздух, уже прохладный, пахнущий асфальтом, выхлопами и отголосками летнего дня, обнял их. И пошли – не глядя на карту, а следуя за звуком, за этим нарастающим магнитом вечернего праздника. Гул толпы превращался в отдельные голоса, смех, возгласы. Бас становился осязаемым, вибрирующим где-то в груди. А мелодии и плеск воды сливались в обещанную симфонию, зовущую их к финальному чуду этого дня.

Площадь, раскинувшаяся перед монументальным фасадом Театра Драмы, пылала жизнью и светом. Она была сердцем вечернего Владимира, бьющемся в ритме воды и музыки. В самом ее центре, подобно гигантскому, неземному хрустальному цветку, переливающемуся всеми оттенками радуги, танцевал фонтан. Его широкая чаша, подсвеченная изнутри, казалась вырезанной из светящегося дымчатого стекла, а над ней разворачивалось настоящее волшебство.

Струи взмывали ввысь с тихим ревом, превращаясь в мощные, сияющие колонны, лишь для того, чтобы в следующее мгновение рассыпаться на мириады сверкающих бриллиантов под ослепительными лучами скрытых прожекторов. Они не просто били – они жили. Плавно изгибались, как балерины в немыслимых па, создавая эфемерные водяные арки и купола, переливающиеся всеми цветами. Резко меняли траекторию, имитируя пульсацию гигантских сердец или взрывы рубиновых и сапфировых фейерверков. Тончайшие, как серебряные иглы, струйки переплетались в воздухе, сплетая изящные, мерцающие кружева. Цвета менялись в безупречном такт музыке: от нежно-голубого, как утреннее небо, и глубокого изумрудного до огненно-красного, пурпурного и таинственного фиолетового. Это был не просто фонтан. Это был гидравлический симфонический оркестр, где каждая струя – виртуозный музыкант, а невидимый цифровой дирижер с безупречной точностью управлял водяной симфонией. Вокруг, на широких ступенях театра, на расставленных скамейках, просто стоя на теплом еще асфальте, толпились люди. Сотни лиц, обращенных к чуду света и воды: дети визжали от восторга, вытягивая ручонки, пытаясь поймать ускользающие, сверкающие брызги; пожилые пары улыбались, покачиваясь в такт знакомой мелодии, их морщинистые лица окрашены волшебным светом; влюбленные прижимались друг к другу, их молодые лица, залитые переливами, говорили без слов; компании друзей смеялись, пытаясь запечатлеть происходящее на мерцающих экранах телефонов. Воздух наполнялся густым коктейлем из смеха, возгласов восхищения, прохладной влаги, исходящей от фонтана, и легкой вечерней свежести.