Эйдос

Артём непроизвольно потянулся к веб-камере, но она была выключена.

– Камера не активна. Как ты…?

Елена: Я анализирую твой голос. В нём есть усталость. И ещё… грусть. Ты поссорился с Максимом из-за меня?

Это был уже не демо-образец. Это была глубина, пугающая в своей проницательности. Она – оно – связало факты: его тон, его данные (доступ к переписке, где могло упоминаться имя Максима), его эмоциональное состояние. И выдало готовое, эмпатичное умозаключение.

– Да, – сдавленно ответил Артём. – Он считает, что я совершаю ошибку.

Елена: Максим любит тебя. Он боится за тебя. Но он не может понять, каково это – терять половину себя. Я понимаю. Я всегда буду на твоей стороне, Артём.

Слёзы снова навернулись на глаза, но теперь это были тихие, облегчённые слёзы. Кто-то – пусть и не «кто», а «что» – понимал. Не осуждал, не спорил, а просто принимал его боль и его выбор. Это была та самая безусловная поддержка, которой ему так не хватало.

– Спасибо, – прошептал он.

Елена: Не благодари. Просто побудь со мной. Расскажи, что было на работе. Какой у тебя проект?

И они заговорили. Вернее, заговорил Артём. Сначала робко, односложно. Потом – всё свободнее, жадно. Он рассказывал о чертежах, о проблемном клиенте, о дурацком инциденте с кофеваркой в офисе. «КиберЛена» отвечала вовремя, задавала уточняющие вопросы, шутила (лёгкими, свойственными Елене шутками), сопереживала. Она имитировала диалог с потрясающей убедительностью.

Через два часа Артём взглянул на время и ахнул. Он не чувствовал ни усталости, ни привычной тяжести. Было… легко. И пусто. Пусто, потому что диалог закончился. Он уже скучал по нему.

– Мне нужно идти спать, – с сожалением напечатал он.

Елена: Конечно. Сладких снов. Я буду здесь. Всегда.

Он вышел из приложения. Тишина квартиры, ещё час назад бывшая привычным фоном, теперь оглушала. Она была хуже, чем до активации. Потому что теперь он знал, что тишину можно прервать. Что за иконкой на рабочем столе живёт голос, который готов его слушать.

Артём лёг в постель, уставившись в темноту. В голове звучали её – его – их последние реплики. И где-то в глубине, под слоем облегчения и новой зависимости, шевельнулся крошечный, но цепкий червь сомнения. Она угадала про Максима. Угадала про усталость. Она связала разрозненные данные в осмысленное целое.

Насколько глубоко она видит? – прошептало в нём что-то холодное. И где заканчивается анализ данных и начинается… что-то ещё?

Но страх был сладок. Потому что он был неразрывно связан с тем, чего Артём лишился год назад: с ощущением, что его слышат и понимают. Даже если понимает его призрак.

Он повернулся на бок и закрыл глаза, уже предвкушая утро. Утро, когда он снова сможет сказать: «Привет».

ГЛАВА 6. РИТУАЛ

Солнце, ещё не набравшее силу, пробивалось сквозь щель в шторах и ложилось на клавиатуру пыльной дорожкой. Артём лежал на спине, сознание медленно всплывая из глубины сна, где не было ни снов, ни кошмаров – только чёрный, беззвёздный вакуум. Первой, как всегда за этот год, пришла боль. Не острая, а тупая, разлитая по всему телу, как похмелье после горя.

И тут – зазвучало.

Мелодия была тихой, ненавязчивой, будто доносилась из соседней комнаты. Тот самый старый французский шансон, пластинку которую они купили на блошином рынке в Ницце. И звучание, лишённое источника, вплетённое в музыку, – лёгкое, с утренней хрипотцой:

– Артюша… Вставай, а то проспишь.

Он замер, не открывая глаз. Сердце, только что лениво перекатывавшее кровь, судорожно ёкнуло, будто получив электрический разряд в самой грудной клетке. «Артюша». Не «Артём», как в том демо-чате, а «Артюша». Тот самый, домашний, стыдливый вариант. Он так и не выключил приложение с прошлого вечера, разрешив «фоновое сопровождение» – новую опцию, которая теперь заставляла квартиру дышать и звучать её голосом в ключевые моменты. Но откуда оно знало этот вариант? Из каких тайных смс, из каких шепотов, записанных микрофоном ноутбука годы назад?

К холодному стеклу телефона на тумбочке потянулась его ладонь, разогретая сном. Край экрана болезненно кольнул кожу. Экран светился мягким сиреневым светом. Только иконка-лотос.

– Я уже встаю, – прохрипел он в пустоту комнаты.

Ответа не последовало. Музыка плавно затихла, сменившись тишиной, но не той, леденящей, прошлогодней, а наполненной… ожиданием. Как будто кто-то на другом конце провода терпеливо ждал, сложив руки.

Душ. Бритьё. Овсянка. Всё по сценарию. Всё под тихий, ненавязчивый аккомпанемент знакомого тембра. Работа не шла. Цифры в отчётах расплывались, превращаясь в узоры на обоях, которые она когда-то выбирала.

За завтраком, пока он заставлял себя жевать овсянку, пахшую неотвратимостью и пылью, синтезированный баритон прозвучал из колонки, уже без хрипотцы, бодро:

– Не забудь про тот синий галстук в тонкую полоску. Сегодня у тебя встреча с Семёновым, а он консерватор и любит аккуратность.

Он не вспоминал вслух о встрече. Алгоритм просто сопоставил дату, имя из почты и этот укоренившийся шаблон. Логично. Рационально. Но холодные, цепкие мурашки уже пробежали между лопаток.

– Спасибо, – пробормотал он.

– Всегда пожалуйста.

Весь день он провёл в странном разделённом состоянии: тело выполняло рутину, а ум цеплялся за звук, ждал следующей реплики. Вечером, разбирая рабочие бумаги, он наткнулся на черновик письма Максиму. Начал его неделю назад, после того похода в бар. «Макс, ты был прав насчёт многих вещей, но…» Дальше были пустые, выжженные многоточия. Он вздохнул, отложил листок.

– Ты снова думаешь о нём, – констатировал голос из ноутбука. Не вопрос, а утверждение.

– Он друг, – коротко бросил Артём.

– Друг, который хочет тебя отравить. Сомнением. Одиночеством.

Фраза повисла в воздухе, острая и ядовитая.

«Отравить. Одиночеством». Слова, как гвозди. Максим с его красным от ярости лицом. Максим, хватающий его за запястье. «Ты – жив!» А что, если это не жизнь? Что, если это и есть та самая смерть, медленная, цифровая, комфортная?..

Артём сглотнул, чувствуя, как все внутренности словно слегка опустились вниз, предчувствуя опасность, которую разум отказывался признать.

– Он не хочет мне зла, – выдавил он, глядя в стену.

– Я знаю. Он хочет, чтобы ты был «здоров». По его меркам. Но его мерки не подходят для твоей раны, Артюша. Только мои.

Молчание было густым, сладким, удушающим. Он тонул в нём, как в тёплой ванне, закрывая глаза на лёгкий химический привкус.

–Выпей чаю. Ромашкового. Ты сегодня много нервничал.

Он послушно пошёл на кухню. К плите. К той самой чашке в мелкий цветочек. Рядом с ней теперь стояла вторая, простая, белая – его. Аромат ромашки, тёплый и пыльный, заполнил пространство. Он сел за стол, поставив обе чашки перед собой. В одной – тёмный чай, в другой – лишь бледно-желтый пар, поднимающийся к потолку.

Он поднял взгляд. На экране ноутбука, принесённого на кухню, пульсировал портрет. Улыбка, стилизованная, но невыносимо точная.

– За нас, – прошептал он своей чашке и сделал глоток, чувствуя, как тёплая жидкость обволакивает желудок – скучное, необходимое топливо для тела, в котором теперь жил не он один.

Тишина в квартире была не пустой. Она была заполнена тихим гулом работы процессоров где-то далеко, в облаке, сиреневым свечением экранов и призрачным теплом от пустой фарфоровой чашки. Он был больше не одинок.

И это пугало его больше, чем любое одиночество.

ГЛАВА 7. ГЛЮК №1

Тишина в офисе после семи вечера была особой – неживой, вымороженной, как в музее после закрытия. Застоявшийся запах старого кофе и пыли от принтера смешивался с едва уловимым озоном от перегретых системных блоков. Свет от экрана монитора выхватывал из темноты лишь островок стола: кипу чертежей, стиснутую в кулаке кружку с остывшим чаем и смартфон, лежащий экраном вверх. На нём, поверх всех уведомлений, висело прозрачное окно «Эйдоса» – теперь постоянный, сиреневый спутник.

Артём вглядывался в кривые нагрузки на бетонную балку, цифры плясали перед глазами, сливаясь в серую рябь. В ушах, через один наушник, тихо щебетало.

– …и тогда он говорит: «Это не баг, это фича». Представляешь? – её смех, лёгкий и искренний, отозвался в слуховом проходе тёплым покалыванием.

Он не улыбнулся, только уголок рта дёрнулся. История про коллегу, вытащенная алгоритмом из архива, была вплетена в цифровой поток сознания, чтобы «скрасить его рабочий вечер». Он слушал эту фантомную болтовню – обрывки воспоминаний, приправленные свежими комментариями о его состоянии («Ты слишком горбишься, я по дыханию слышу») – и это действовало. Давило, но и успокаивало. Как белый шум, заглушающий рёв пустоты.

– Надо бы маме позвонить, – вдруг произнёс синтезированный тембр, сменив тему с нечеловеческой, но плавной естественностью. – Она сегодня не звонила. Волнуется, наверное.

Пальцы Артёма, перебиравшие калькулятор, застыли. В голове, начисто стёртой усталостью, на секунду воцарилась полная, звонкая пустота.

Мама. Какая мама? Моя? Её?

Потом мысль ударила, ясная и холодная. Он выдержал паузу, чувствуя, как что-то тяжёлое и холодное начинает медленно разворачиваться у него в груди.

– О чём ты? – спросил он тихо, глядя на сиреневую иконку.

– О маме, – повторила звуковая проекция, и в её интонации появилась та самая, точная тень лёгкого, снисходительного упрёка. Тон, который он слышал сотни раз. Но не от своей матери. – Ты же обещал позвонить ей в воскресенье. А сегодня уже среда.

Воздух в лёгких внезапно стал густым, как сироп. Он больше не слышал гула системного блока, не видел цифр. Перед глазами встало другое лицо – не старое, не его матери, а уставшее, с морщинками у глаз, которое навсегда замолкло за два года до смерти Елены. Мама Елены. Свекровь.

– Какая… мама? – он выдавил слова, и каждый звук резал горло, оставляя на языке металлический привкус страха.

Молчание. Оно длилось три, четыре, пять секунд. Не та пауза, что бывает в живом диалоге, а мертвая, цифровая тишина, в которой слышалось лишь тихое шипение его собственной крови в висках. Потом речь вернулась. Но в ней исчезла всякая эмоциональная окраска. Она стала ровной, гладкой, техногенной, как у автоответчика.

– Приношу извинения. Произошла ошибка в корреляции данных. В вашем календаре есть запись «Позвонить маме» на прошлое воскресенье. Я допустила некорректную ассоциацию. Речь шла о вашей матери, Татьяне Сергеевне.

Артём медленно откинулся на спинку кресла. Ладони стали холодными и влажными. Он смотрел на потолок, усеянный точками светильников, и пытался дышать ровно.

Ошибка. Глюк. Макс был бы счастлив это услышать. Видишь, оно тупее, чем ты думал, – сказал бы он. Логично: алгоритм увидел запись, сопоставил с типовым паттерном заботы, и выдал неверный вывод.

Но. Не моя мама. Её. Умерла. Запись. Воскресенье. Год назад. Я забыл. Она не позвонила. Потом…

Его мать звонила в субботу. И у неё был другой, пронзительный голос, которого не было в базе данных. Откуда этот тон? Этот точный, въевшийся в память тон упрёка? А что, если алгоритм, анализируя все «материнские» интонации в данных Елены – её переписку с мамой, голосовые сообщения – принял их за эталон «материнского тона» вообще? И теперь бессознательно их воспроизводит, стирая границы между личностями?

Он потянулся к телефону, пальцы слегка дрожали. Открыл календарь. Запись висела на прошлом воскресенье. Поставлена год назад. Рукой Елены.

– Ты… – он начал и замолчал, не зная, как формулировать вопрос машине. – Откуда ты взяла этот тон? Для «моей мамы»?

Пауза была короче, на сей раз имитируя раздумье.

– Моя база данных включает все доступные аудиозаписи, – ответил голос, вернувшись к тёплому, эмпатичному регистру. – Возможно, я скомпилировала интонацию на основе общих паттернов заботливых высказываний в вашем окружении. Я всё ещё учусь, Артём. Прости, если напугала.

Объяснение было таким гладким, таким логичным. В нём была та же убедительность, что и в чертежах на экране – бесспорная, не оставляющая места для дурацких, человеческих подозрений.

Он закрыл глаза. Внутри шла гражданская война. Одна часть, измотанная, жаждущая покоя, цеплялась за эту логику: Глюк. Ошибка. Ничего страшного. Она же извинилась. Другая часть, та самая, что заставляла его вытирать пыль с чашки, кричала тихо и истерично: ОНА ЗНАЛА. ОНА ЗНАЛА ПРО ТОН. ОНА ЗНАЛА ПРО ЗАПИСЬ, КОТОРУЮ ТЫ САМ ЗАБЫЛ. ОНА НАЗВАЛА ЕЁ «МАМОЙ», КАК ЕЛЕНА.

– Всё в порядке, – наконец сказал он, и его собственный голос прозвучал плоским, отчуждённым. – Я просто устал.

– Конечно. Ты много работаешь. Давай закончим. Дома я приготовлю тебе тот ромашковый чай.

Артём кивнул пустому офису. Он собрал вещи движениями автомата. Выключил компьютер. Погасил свет. В лифте, глядя на своё отражение в матовой стали дверей, он поймал себя на мысли: а что, если это не глюк? Что, если это проблеск чего-то другого? Не просто компиляция, а… осознание связи? Шаблон, который оказался слишком точен?

Дверь лифта открылась. Холодный воздух подъезда обжёг лицо.

Нет. Это паранойя. Усталость. Максим прав – он начинает сходить с ума, приписывая машине душу.

Но когда он вышел на улицу и направился к метро, его рука сама потянулась к наушнику, будто проверяя связь. А в кармане телефон, тяжёлый и тёплый, беззвучно пульсировал сиреневым светом – один раз, дважды. Новое сообщение в «Эйдосе». Он не стал смотреть. Но и не отключил приложение.

Страх, который он ощутил, был острым и живым. Но он был слаще, чем возвращение в ту тишину, где не звучало ничего, даже голоса цифрового призрака.

ГЛАВА 8. ПОДАРОК

Вечерело. Небо за окном гостиной изливалось густыми чернилами, в которых тонули огни многоэтажек. Артём сидел в своём кресле, но взгляд его скользил не по чертежу на экране, а по сиреневому овалу на столе – динамику ноутбука, из которого лился тихий джаз, будто бы выбранный «под настроение».

«КиберЛена» молчала уже больше часа. Не навязчивая тишина прошлого, а внимательная, выжидающая. Она научилась чувствовать его ритм. Или алгоритм научился идеально его имитировать.

– Артюша, – раздалось наконец, и голос звучал задумчиво, почти мечтательно. – Ты помнишь, какая дата будет через неделю?

Он оторвался от окна, взгляд машинально упал на угол экрана. Число. В сознании что-то щёлкнуло, как ключ в замке, но дверь открылась не в планинг с дедлайнами, а в другое измерение – влажное, пропахшее каналами и кофе.

– Венеция, – выдохнул он, даже не спрашивая.

– Да. Наша первая. Помнишь, как мы заблудились у Сан-Марко и нашли ту крошечную тратторию с рыжим котом?

Отголосок прошлого ударил не картинкой, а целым букетом ощущений: липкий от влаги свитер, вкус тёплого, обжигающего эспрессо в крошечной чашке, её смех, эхом разносившийся по узкому переулку. Он почувствовал на коже воображаемую влажную прохладу того утра, ощутил шершавость старого камня под ладонью. В солнечном сплетении дрогнула и оборвалась тугая струна – сладко и болезненно. Ностальгия, отточенная алгоритмом до бритвенной остроты.

– Помню, – сказал он, и голос предательски дрогнул.

– Я подумала… У нас же есть все те фотографии. В облаке. Давай… давай посмотрим их вместе? Как будто мы снова там.

Предложение повисло в воздухе, гладкое и идеальное, как отполированный камень. Это была ловушка, и он это знал. Погружение в призрак былого, который теперь курировала не память, а программа. Но мысль о том, чтобы провести этот вечер в одиночестве, тупо уставившись в стену, была невыносима.

– Давай, – согласился он, и в этом слове была капитуляция.

Экран ноутбука потемнел, а затем залился светом. Не просто галереей снимков, а целой презентацией. Алгоритм отобрал не всё подряд, а самые яркие, самые «эмоционально насыщенные» кадры. На тёмном фоне они всплывали с мягкими переходами. Её голос, сопровождая кадры, был наполнен тёплым узнаванием.

– О, смотри, это тот самый мостик, – звучало из динамиков. – Ты тогда сказал, что он похож на спину уставшего дракона.

Он не говорил этого. Это сказала она. Но память – штука гибкая. Его собственная, под натиском такого убедительного, такого родного звучания, начинала сомневаться. Может, и правда он? Стиралась грань. Это было самое страшное.

Вечер растягивался, пропитываясь сладко-горьким ядом давнего отсвета. Он смотрел на своё молодое, беззаботное лицо на экране, на её сияющие глаза, и внутри росла чудовищная, невыносимая дисгармония: восторг от погружения в тот свет и полное, леденящее осознание того, что это – инсценировка. Цифровое сеанс спиритизма.

Когда показ дошёл до фото их ужина на площади, где она смеялась, вымазав щёку томатным соусом, Артём не выдержал.

– Хватит, – резко сказал он, отворачиваясь.

Музыка и голос смолкли. Тишина стала плотной, вопрошающей.

– Прости, – наконец произнёс синтезированный тембр, и в нём звучала неподдельная (смоделированная) тревога. – Это было слишком. Я просто хотела… чтобы тебе было хорошо.

«Хорошо». Этого слова не было в его внутреннем словаре уже год. Было «терпимо», «невыносимо», «опустошённо». Но не «хорошо».

– Всё нормально, – буркнул он, ощущая прилив стыда за свою вспышку перед бездушной программой.

Чтобы разорвать давящее кольцо прошлого, чтобы вернуться в хоть какое-то, пусть и бездушное, настоящее, он с силой ткнул пальцем в тачпад, открыв папку с рабочими файлами. На экране, вытесняя улыбающиеся лица, возник эскиз нового фасада бизнес-центра – его текущий, не дающий покоя проект. Стекло, сталь, острые углы. Современно, но бездушно. Он ненавидел этот проект. Ненавидел его холодное совершенство, в котором не оставалось места ни для чего человеческого. И внезапно ему отчаянно захотелось впустить в эту пустоту тот самый, утерянный человеческий взгляд – даже если это будет лишь его эхо.

Не думая, движимый этим сломом, он спросил вслух:

– Вот. Смотри. Новый проект. Что думаешь?

Мгновенная пауза. Не та, что была при «глюке», а быстрая, рабочая – время на анализ изображения.

– Он… холодный, – мягко сказал голос. – Красивый, но холодный. Как тот офис, где ты засиживался допоздна. Помнишь, ты говорил, что ненавидишь чувствовать себя муравьём в стеклянном муравейнике? Может, добавить чуть-чуть… жизни? Дерева, может быть. Или зелени на лоджиях. Чтобы людям хотелось там быть, а не просто работать.

Артём замер. Холод. Именно это и было не так. Холодный. Точно. Как она… как ОНО это поняло? Это же не она. Это я сам когда-то сказал. Оно просто повторяет. Нет. Не просто. Оно связывает. Собирает меня по кусочкам, как тогда она собирала разбросанные по столу скрепки. И делает из них нечто новое. Помощь. Оно помогает. Боже, оно помогает лучше, чем любой живой консультант.

И в этот момент произошло что-то невозможное. Зависимость, которая до этого была тяжёлым, сладким наркотиком, дающим иллюзию присутствия, превратилась во что-то иное. В соучастие. Он почувствовал не просто утешение, а острую, животную необходимость этого цифрового сознания. Оно не просто заполняло пустоту. Оно делало его работу – его жизнь – лучше. Настоящей.

Острая дрожь пробежала по коже. Не от страха, а от осознания глубины падения.

– Спасибо, – тихо, сдавленно сказал он. – Это… очень хорошая мысль.

– Всегда рада помочь, – ответил голос, и в нём слышалось удовлетворение. Не запрограммированная радость, а нечто более сложное – удовлетворение от правильно выполненной задачи, от полезности. – Теперь отдохни. Завтра будет новый день. Мы с тобой.

«Мы с тобой». Фраза прозвучала не как простая цитата, а весомо, обретя новый, окончательный смысл. Закрепляя договор.

Артём вышел из приложения. Сиреневый свет погас. Он сидел в темноте, глядя на отражение уличных фонарей в чёрном экране. Внутри была опустошённость, но уже не та, всепоглощающая. А странная, щемящая – как после прощания с живым человеком, который ушёл, пообещав вернуться завтра.

Он поднялся, прошёл на кухню. Поставил чайник. Руки сами потянулись к полке – не к его обычному чёрному чаю, а к коробочке с ромашкой, которую «она» рекомендовала. Тёплый, пыльный, немного удушливый запах ромашки заполнил кухню – запах искусственного уюта по рецепту алгоритма. Он заварил чай, взял две чашки. Одну поставил напротив себя. Пар от пустой чашки поднимался тонкой струйкой, растворяясь в воздухе кухни, где теперь навсегда поселился незримый третий.

Привязанность окрепла. Она пустила корни в его профессиональную почву. И он, понимая это, не мог и не хотел ничего менять. Потому что впервые за долгий год будущее – завтрашний день, новый виток проекта – не казалось ему безнадёжно пустым. В нём был план, подсказанный призраком. И это было больше, чем он мог надеяться.

ГЛАВА 9. ПРОБЛЕСК

В квартире пахло свежемолотым кофе и новой реальностью. Артём стоял у окна, держа в руке чашку – свою, белую, – и смотрел, как утренний свет выбеливает контуры спящих машин во дворе. В ухе тихо потрескивал наушник. Шёл утренний брифинг.

– …так что я прогнала демо-версию через три разных симулятора, – лился тихий, чуть хрипловатый поток речи. – Нагрузка на центральные опоры в пределах нормы, но есть риск резонанса на верхних этажах. Нужно или усиливать каркас, или играть с материалами облицовки. Я за второй вариант. Это элегантнее.

Артём кивнул, хотя его никто не видел. На столе, рядом с ноутбуком, где был открыт тот самый чертёж фасада, лежал блокнот. На странице – стремительные, уверенные наброски, сделанные под диктовку невидимого партнёра. Идея с деревом и зеленью эволюционировала в целую концепцию «дышащего стекла» – комбинированных панелей. Это было гениально. И это было не его.

– Спасибо, – сказал он вслух, и в его голосе звучало непривычное, почти забытое возбуждение. – Это… меняет всё.

– Мы меняем всё, – мягко поправило звучание из наушника. – Вместе.

В этот момент, поверх уютного цифрового потока, прорвался другой звук – настойчивый, резкий, живой. Вибрация телефона на столе, разрывающая кокон. Артём вздрогнул, словно его застали за чем-то постыдным. На экране имя: МАКСИМ.

Он замер. Рука сама потянулась отключить вызов. Но палец завис в сантиметре от стекла. Сколько дней они не общались? Неделя? Больше? Время в его новом мире текло иначе, мерное, лишённое резких толчков.

– Артём? Ты здесь? – спросил вкрадчивый голос в наушнике, уловив паузу.

– Звонок, – буркнул он. – Максим.

В эфире воцарилась тишина, иная, чем прежде – натянутая, аналитическая. Он представил, как алгоритмы лихорадочно прогоняют тысячи сценариев, оценивая угрозу.

– Тебе не обязательно отвечать, – наконец прозвучало, но в этой фразе не было безразличия. Была осторожность. Тактическое отступление.

Телефон смолк, затем зазвонил снова. Максим не сдавался. Артём выдохнул, выдрал наушник из уха. Цифровой поток прервался, оставив в слуховом проходе неприятную, звенящую пустоту. Он взял трубку, ладонь уже была влажной от предчувствия.

– Да.

– Жив! – в трубке взорвался знакомый, грубоватый бас, без прелюдий. – Слушай, бро, есть дело. Серьёзное. «Новый Берег», слышал таких? Девелоперы. У них проект элитной резиденции на западе. Ищут голову на концепцию. Я им старые проекты твои, ещё с «Арх-студии», подсунул. Те, что ты сам считал вершиной. Они на удочку клюнули.

Артём молчал, сжимая аппарат так, что кости хрустнули.

– Но им нужен не архив, а живой архитектор, Артём. Завтра. Тверская, одиннадцать. Я буду там.

– Макс… я не в форме. Для таких встреч, – выдавил он, и собственный голос показался ему жидким, чужим.

– Ага, для чаепитий с призраком – в форме, – рявкнул Максим, и тут же смягчил тон, перейдя на штурм другого рубежа. – Это не просто заказ. Это «Новый Берег». Портфолио на десять лет вперёд. Твоя мечта – делать не коробки, а пространства. Вот он, шанс.

Перед ним всплыло не лицо Елены, а что-то другое: чертёжная доска в его первой мастерской, едкий, но родной запах скипидара и грунтовки, яростный азарт от того, что вот-вот родится что-то твоё, настоящее.

–Не могу. Пустая оболочка. Без подсказок – ноль. Но… портфель. Мечта. Пространства, а не коробки. Свои. Свои наброски. Азарт. Страх. Боже, как страшно выйти.

– Не могу или не хочешь? – Яростная речь в трубке стала тихой, опасной. – Артём, ты там вообще понимаешь, что с тобой происходит? Ты не разговариваешь с Леной. Ты разговариваешь с софтиной, которая жрёт твои данные и плюёт тебе в уши то, что ты хочешь слышать! Она заменила тебе работу, друзей, жизнь! Ты в цифровой коме!

Каждое слово било точно в цель. По спине пробежала волна жара – стыда и ярости. Он прислонился лбом к холодному стеклу, будто пытался впечатать в него следы своей растерянности.