Хлопок одной ладони

Первый голос был отчетливо мальчишеский, резкий, с хрипотцой, то и дело срывающийся на высокие ноты. Второй – спокойнее, мягче, с едва заметной сиплостью, скорее женский. Было очевидно, что в комнате никого нет. Голоса звучали не снаружи, а прямо внутри – точно так же, как во сне.

Я затаился и прислушался. Но больше они ничего не сказали.

Темнота понемногу начала редеть, и я стал различать знакомые очертания: стол, за которым делал уроки, лампу, окно. Обычная комната, ничего необычного. И всё же что-то не сходилось.

Я не слышал улицы.

Мы жили на четвёртом этаже дома, окна выходили на одну из оживлённых улиц города. Машины, сигналы, визг тормозов – этот шум был со мной всегда, настолько привычный, что я переставал его замечать. И теперь его не было вовсе. Тишина стояла такая плотная, что от неё по спине побежали мурашки.

Самым простым было бы отдёрнуть занавеску и убедиться, что всё в порядке. Найти рациональное объяснение и успокоиться. Но я почему-то с этим я решил повременить. Как после любого сна, я пытался восстановить картину происходящего, только на этот раз она упорно не складывалась. Обстановка была знакомой, а вот моё место в ней – нет. Я не знал, какой сейчас год. Который час. Что я делал вчера и что должен делать сегодня. На столе я отчётливо видел школьную сумку и тетрадь, однако даже примерно не предполагал какие именно уроки мне предстоит посетить, кто их ведет, и кто будет рядом со мной за партой. Иными словами, с моей памятью все обстояло ровным счетом, как в моем сне.

Я сел на кровати и спустил ноги вниз. Они привычно нырнули в тапки. Я встал и, слегка покачиваясь, подошёл к окну. Капрон занавески скользнул между пальцами, в средний палец тут же стрельнула тупая боль, крючок скрипнул по гардине – и за стеклом открылась серая, невнятная мгла. Не было улицы, фонарей, машин. Не было и ночи. Всё выглядело так, словно за окном стоял плотный туман и пасмурный день, без времени и направления. Я дёрнул занавеску до конца, крючки снова пронзительно заскрипели, я обернулся.

На спинке кровати висели мои синие джинсы и рубашка в синюю клетку. Сам я был голым, но точно знал, где лежат трусы – под подушкой. Я всегда спал нагишом, но стеснялся этого и предпочитал иметь возможность одеться за пару секунд, если в комнату войдёт кто-нибудь из родных. Я натянул трусы, джинсы, рубашку, нашарил под кроватью кеды и, собравшись с духом, взялся за дверную ручку.

Дверь открылась. За ней был коридор. По спине снова пробежали мурашки. Значит, это всё-таки не сон. И палец болит – верно, я же порезал его о стекло.

Что, чёрт возьми, происходит?

– ФОРМУЛИРУЯ ВОПРОС ТАКИМ ОБРАЗОМ, ТЫ НЕ ДАЁШЬ НАМ ВОЗМОЖНОСТИ СКАЗАТЬ ТЕБЕ ЧТО-ТО ПОЛЕЗНОЕ. – раздался новый голос. Он был низкий, спокойный, задумчивый, почти безличный.

Я сделал то, что давно следовало сделать. Спросил вслух:

– Кто вы?

– ПРОСТИ, МИЛЫЙ, – ответил голос, который я уже мысленно окрестил «бабушкой». – МЫ ПОКА НЕ МОЖЕМ ТЕБЕ ВСЁ ОБЪЯСНИТЬ. ЕСЛИ МЫ ОШИБЕМСЯ – МОЖЕТ СТАТЬ СИЛЬНО ХУЖЕ. ПЕРВЫЕ ХОДЫ В ЭТОЙ ИГРЕ – ТВОИ.

– Но что мне делать? С чего начать? – попытался я ещё раз.

Ответом была тишина.

Я вернулся в «свою» комнату и открыл тетрадь, лежавшую на столе. Только теперь я понял, что она вовсе не школьная: таких больших тетрадей на пружине в мои школьные годы не было. На первой странице была всего одна фраза:

«Хлопок одной ладони тише самой тишины, однако в нём есть энергия и страсть одной руки».

В сумке, стоявшей рядом, не было ничего. Как и в шкафу. И вообще во всей комнате. Теперь она выглядела как декорация – аккуратная, но пустая, словно её забыли наполнить жизнью.

Я положил в сумку тетрадь, затем достал из карманов солдатика и осколок стекла и, подумав, тоже убрал их туда. Раз уж я оказался исследователем этого места, разбрасываться тем, что у меня есть, было бы глупо. В груди вдруг вспыхнула бодрость. Сердце забилось часто, как после короткого, резкого рывка. Я вышел в коридор и решительно пошёл поперёк – к той двери, из-за которой вчера слышал пение.

Алиса

Сегодня доктор сказал ей, что у пациента есть некоторые изменения. Никакой положительной динамики – уточнил он сразу, – но около девяти утра аппаратура зафиксировала учащённое сердцебиение, минут на пятнадцать, после чего всё снова вернулось к прежнему ритму.

Доктор был немолод, с короткими седыми волосами и лицом, застывшим в выражении усталости и лёгкой обиды на жизнь. С Алисой он всегда говорил мягко и, рассказывая о пациенте, неизменно называл его «вашим мужем», хотя прекрасно знал, что они не женаты. Вероятно, так ему было проще расставить всё по местам: если женщина каждый день приходит к молодому человеку, которого почти не знает, значит – муж. Всё ясно и объяснимо.

– Само по себе это ни хорошо и ни плохо, – продолжил он. – Я не могу сказать, что это признак улучшения или ухудшения. Но мне кажется, что это скорее хорошо.

– Почему? – спросила Алиса, больше чтобы не дать разговору оборваться. Для себя она уже всё решила: это был добрый знак. Она вообще считала, что любые знаки – добрые, если очень захотеть.

– С медицинской точки зрения – нипочему. Но если человек долго никак не реагировал, то любое изменение лучше, чем полное отсутствие изменений. Возможно, в нём запустился какой-то процесс. Нам только кажется, что он полностью неподвижен. На самом деле мозг работает, и довольно активно. Он, скорее всего, видит сны. В его сознании что-то происходит, а мы просто видим внешние проявления – например, сердце. Он выкарабкается. Просто ему, видимо, непросто найти к нам дорогу.

Доктор ушёл, оставив Алису сидеть рядом с неподвижным телом.

Найти дорогу… Да, это и в обычной жизни бывает непросто. Интересно, что он сейчас видит? Может быть, ему снится она. А может – кто-то другой, о ком она даже не догадывается. Они ведь были вместе совсем недолго. Почти ничего друг о друге не успели узнать. Сошлись как-то молча, будто и без слов было ясно, что так должно быть. Хотя… это ведь только её версия. Кто знает, возможно, для него это был всего лишь очередной роман – лёгкий, необязывающий. Она поймала себя на неприятной мысли: а вдруг ей просто нравится быть той, кто ждёт? И тут же оттолкнула её.

Алиса посмотрела на прикроватную тумбочку. Она была пустой – таким больным ничего не приносят. И ей вдруг стало важно, чтобы рядом с ним было хоть что-то от неё. Она порылась в сумке и нащупала маленький прохладный предмет. Это оказалась фарфоровая фигурка мыши – крошечная, почти игрушечная. То, что нужно. Она поставила её на столик; фарфор тихо звякнул о стекло. Посидела ещё немного и вышла.

В коридоре доктор разговаривал с кем-то в белом халате. Алиса подождала и спросила о сестре Максима.

– Мы боремся за её жизнь, – ответил он. – Пока без положительной динамики. Тяжёлые травмы, внутреннее кровотечение, переломы. Сильно пострадало лицо… Если она выкарабкается, ей предстоит долгое восстановление, пластические операции. Сейчас всё зависит от того, выдержит ли организм.

– А… помочь чем-то можно?

– Нет. Мы делаем всё возможное. Остаётся ждать.

Выходя из больницы, Алиса вдруг поймала себя на мысли, от которой стало по-настоящему страшно: что бы она выбрала – умереть или остаться жить с изуродованным лицом? Ответа не было. Она попыталась представить, как девушку выписывают, как врачи всё исправляют, как жизнь продолжается – свидания, смех, обычные глупости. Фантазия не сработала. Мысли становились только тяжелее.

Даже пожилая гардеробщица заметила её состояние и, вопреки своей обычной суровости, подала куртку особенно бережно и даже улыбнулась. Алиса уловила этот жест почти физически – как будто вместе с курткой ей попытались передать кусочек тепла.

Она шла по улице, и в голове всплывали сцены расставаний: кто-то уезжал, кто-то исчезал, кто-то говорил, что лучше больше не встречаться. Вспомнилась одноклассница, погибшая в аварии три года назад. Тогда Алиса случайно встретила её за пару недель до трагедии – мельком, в коридоре офисного здания, и не успела окликнуть. Потом ей ещё не раз мерещилось знакомое лицо в толпе, и каждый раз приходило запоздалое понимание: её нигде больше нет.

– Куда ты?!

Визг тормозов вырвал её из мыслей. Фары огромного автомобиля вспыхнули совсем рядом. Алиса неловко дёрнулась в сторону и оказалась на тротуаре. Машина уехала, водитель что-то крикнул, но она не разобрала слов. Ноги дрожали, перед глазами плыло.

Она закрыла глаза – и на мгновение увидела серый коридор, наполненный туманом. Не страшный. Просто место, которое она будто уже знала.

Открыв глаза, Алиса вдруг поняла, что вся промокла. Она шла под проливным дождём, машинально крутя в руках коралловый зонт-трость. В туфлях хлюпала вода, сумка была насквозь мокрой. Холодно, глупо, неудобно.

И всё же она вдруг ощутила резкую, почти болезненную радость. Она была жива. Сердце билось. Воздух входил и выходил. Алиса подняла лицо к дождю. Мир вокруг будто выкрутили на максимальную яркость: зелёные листья, разноцветные дома, зонты, запах мокрого города. Слёзы текли сами собой, и она не стала их вытирать.

ПОСТОЯНСТВО ПАМЯТИ

Выйдя из комнаты в коридор, я огляделся.

Да, ничего не изменилось – всё те же бесцветные стены, только теперь я видел их совершенно отчётливо, как будто кто-то прибавил резкость. Память ко мне так и не вернулась, но новые воспоминания, похоже, сохранялись нормально: я отлично помнил, как… вчера? недавно… шёл по этому коридору, как наткнулся на дверь, за которой кто-то пел, как в ужасе (почему в ужасе?) убежал от неё, как влетел в дверь «своей комнаты», из которой только что и вышел.

Правда, гладко было не всё.

Во-первых, я помнил место, где стояла та дверь. Сейчас там была такая же глухая стена, как и везде. Дверь исчезла – или я вышел не из той комнаты, в которую, как мне казалось, входил. Во-вторых, я уже не был уверен, что за дверью видел какое-то существо. Может, я просто убедил себя, что видел. Слишком удобно – списать все на страх, на нервы, на сон.

Но это не меняло главного: мне нужно было решать, что делать дальше. Коридор тянулся в обе стороны одинаково бесконечно. Вариантов было всего два – туда или сюда. Можно было ещё вернуться в комнату и попробовать вылезти в окно, но я обернулся и замер: двери не было.

Вообще ни в одной стене не было ни одной двери. Меня окружало монотонное пространство из четырёх плоскостей – две стены, пол и потолок. Я прислушался к себе – внутри ничего похожего на предчувствие не содержалось. Ни «туда», ни «сюда». Только пустота. И я стоял посреди неё, как Буриданов осёл, которому забыли выдать хотя бы монетку.

– СЛУШАЙ. – голос прозвучал так, словно кто-то стоял совсем рядом, чуть левее. Мальчишеский, насмешливый, но не злой. – ТЫ ТОЛЬКО ЧТО ВИДЕЛ, КАК ИСЧЕЗЛА ДВЕРЬ. И ДО СИХ ПОР ДУМАЕШЬ ПРО «ТУДА» И «СЮДА». ТЫ ИЩЕШЬ НЕ ТАМ.

Я машинально повернулся туда, где, по ощущениям, был говорящий, и спросил в пустоту:

– Кто вы?

– НЕ ТРАТЬ ВРЕМЯ. – он будто бы поморщился. – Я ТЕБЕ НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН ГОВОРИТЬ. ТЕБЕ ДАЖЕ ОПАСНО МЕНЯ СЛУШАТЬ, ЛУЧШЕ ДЕЙСТВУЙ ТАК, КАК САМ РЕШИШЬ.

Секунду было тихо. Потом, мягко, почти ласково, отозвался другой голос – «бабушка».

– МОЙ ХОРОШИЙ, – ее голос звучал ласково и улыбчиво, и я немного успокоился. – ТЫ СЕЙЧАС ХОЧЕШЬ ПОДПОРКУ. ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ТЕБЕ СКАЗАЛИ: ВОТ ТУТ ДВЕРЬ, ВОТ ТУТ ВЫХОД, ВОТ ТУТ ПРАВДА. НО ЗДЕСЬ ЭТО НЕ ПОМОЖЕТ, ПОВЕРЬ.

– Но где я? Что я здесь делаю? Кто я, в конце концов? Я ничего не помню!

– ТЫ ЗАДАЁШЬ ПРАВИЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ, – ответила она после короткой паузы. И вдруг, неожиданно, почти устало добавила: – ТОЛЬКО НЕ ТРЕБУЙ ОТВЕТА ПРЯМО СЕЙЧАС. ИДИ.

Я понял, что дальше смысла спрашивать нет. Они – если это вообще «они» – говорили ровно столько, сколько нужно, чтобы оставить меня одного с моим выбором. И я сделал выбор: пошёл туда, откуда звучали голоса. Разумеется, я понимал, что не встречу там их обладателей, однако они послужили чем-то вроде монетки, которую я мог бы подкинуть и загадать, в каком направлении мне идти.

Я шёл довольно долго, и в какой-то момент заметил, что звук моих шагов изменился – стал гулким, сухим. Взглянув под ноги, я опешил – пол состоял из струганных досок, да и стены тоже – стены были выкрашены оранжевой краской и местами потрескались, а пол был покрыт морилкой – просто очень темная текстура дерева.

Я не заметил момента, когда произошла метаморфоза. Просто всё стало другим – и всё стало убедительно настоящим. И ещё: вокруг появились звуки. Где-то были слышны шаги, скрип, шелест. За стеной справа сиплый мужской голос звал:

– Каролина! Каролина! Подержи ковёр!

Я приложил ладонь к стене, постучал. Доски отозвались так, как отзываются настоящие толстые доски, за которыми есть воздух. И всё равно – двери не было. Тогда я ударил кулаком в стену и крикнул:

– Эй! Вы меня слышите?

Прижался ухом, даже глаза зажмурил, чтобы не пропустить ни малейшего шороха.

За стеной послышался гул, какой-то невнятный топот, прямо напротив моего уха что-то звякнуло, как будто маленький твердый предмет положили на стекло. И все стихло.

Я открыл глаза и обнаружил, что меня окружает кромешная темнота. Комок подкатил к горлу. Комок подкатил к моему горлу, а загривком я почувствовал ледяные крупинки, которые катились от затылка вниз к спине. Я вытянул руку в темноту, другой держась за стену. Присел. Под ногами что-то скрипнуло – и звук тут же умер, не раскатившись эхом. Как будто я был не в бесконечном коридоре, а в маленьком помещении.

Я опустился на колени и нащупал мягкое.

Матрас.

Руками я нашёл спинку кровати, на которой он лежал. Я сел, спустил ноги вниз – на пол. Глаза начали привыкать. В темноте проступил прямоугольник окна – чуть светлее окружающего. Комнатка оказалась крошечной: между краем кровати и противоположной стеной – едва ли метр. Впритык между стеной и кроватью, напротив двери, стоял шкаф. Кровать – ровно от стены до стены.

И тут я ощутил, что в комнате кроме меня еще кто-то находится. В углу у двери я видел совершенно черное пятно, я слышал дыхание: тихое и прерывистое, как будто какое-то небольшое существо сидело около двери. Первая мысль, которая пришла мне в голову: собака.

Неприятный холодок пробежал по моей спине, а все тело замерло, отказываясь делать хотя бы малейшее движение, только в глубине грудной клетки с отчаянным азартом заработало сердце, ускоряя пульс в моих ушах. Некоторое время я сидел неподвижно, не отрывая взгляд от темного, слегка подрагивающего пятна. Потом собрался с силами и разогнал панические мысли. Надо включить свет и разобраться: я совершенно машинально протянул руку к выключателю настенного светильника, знакомым жестом нажал кнопку.

В углу сидел подросток.

Почти голый, с тощими коленками, между которыми была зажата лохматая голова. Лица не было видно. Ему можно было дать максимум лет двенадцать – такой он был нескладный и худой. Что-то в нем мне показалось смутно знакомым, но я не мог понять, что именно. Почему-то мне совсем не было страшно, скорее у меня уже было ощущение полной нереальности происходящего, как будто я спал и видел сон. Однако для сна все было слишком четким и определенным, реальность, если и менялась время от времени, но после изменений долгое время пребывала в состоянии крайне убедительного постоянства.

– МАЛЬЧИК… – «бабушка» возникла, как всегда, не спрашивая. Ее голос звучал осторожно, будто она и сама проверяла слова на вкус. – ТЫ ОПЯТЬ ДУМАЕШЬ: «СОН». И В ЭТОМ ЕСТЬ СМЫСЛ. НО НЕ РАССЛАБЛЯЙСЯ. СОН – ЭТО НЕ КИНО. КАК ДУМАЕШЬ – МОЖНО ЛИ УМЕРЕТЬ ВО СНЕ?

Я сглотнул.

– Значит, я сплю? Ну… в какой-то степени?

Подросток вздрогнул от звука моего голоса, но головы не поднял. Он сидел всё так же, свернувшись в комок, и мелко дрожал.

– В КАКОЙ-ТО, – ответила «бабушка» после паузы. – ЕСТЬ ТЫ – И ЕСТЬ ТО, КУДА ТЫ ПРОВАЛИЛСЯ. Я НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТО НАЗВАТЬ, ЧТОБЫ ТЫ НЕ СХВАТИЛСЯ ЗА СЛОВО И НЕ СДЕЛАЛ ИЗ НЕГО СПАСАТЕЛЬНЫЙ ПЛОТ.

– Так, где же я всё-таки?! – я слышал, как срывается голос. – Ответьте! Я прошу вас!

Тишина. Однако мальчик в углу, который затих, вслушиваясь в то, что я говорил вслух, вдруг поднял голову и взглянул на меня своими серыми глазами. С тех пор, как я очнулся в бесцветном коридоре, я ни разу не видел свое отражение в зеркале, однако, мне это было и ненужно. Увидев лицо мальчишки, я сразу понял: лицо у него мое собственное.

Максим

Эту вазу он разбил совершенно случайно, разумеется. И меньше всего его сейчас заботил вопрос «как оправдаться». Ваза стояла на секретере – огромная, красивая, стеклянная, с дарственной надписью к юбилею. Зайдя в гости к подруге, он неловко задел ее локтем, и в следующую секунду ваза уже летела на пол.

Как это с ним часто бывало, мысль сработала безупречно и слишком быстро: он сразу понял, где можно заказать точно такую же вазу и сделать такую же гравировку. План был готов еще до того, как подруга успела выдохнуть. Он тут же изложил его – спокойно, почти деловито.

Подруга, в отличие от него, пребывала в состоянии шока. Ваза была дорога ее матери, и, зная ту, несложно было представить реакцию.

– Ты что, с ума сошел?! – закричала она. – Что за бред! Ты правда считаешь, что можно просто подменить вазу, и она ничего не заметит?!

Она кричала так, что, казалось, остальная посуда вот-вот полопается заодно с вазой. Даже соседская собака, воющая все утро, вдруг удивленно замолчала.

– Слушай, – сказал Максим, стараясь говорить ровно, – ты же понимаешь, что криком делу не поможешь. У нас есть два варианта: либо рассказать все твоей маме, либо попробовать. Я, честно говоря, не вижу никаких технических проблем.

– «Технических проблем», – передразнила она, кривляясь. – А ты не хочешь подсказать, как я объясню, почему вазы вообще нет, если она решит прийти в гости? Об этом ты подумал?

Подруга жила одна – в квартире, которую ей оставила мать. Та ушла жить к своему «мужу номер два», как она его называла, хотя никакого брака, разумеется, не было: они просто вместе жили, наслаждаясь неожиданно вспыхнувшим романом. Единственная дочь «новобрачной» же с удовольствием осваивала независимую жизнь. В том числе – встречалась со своим молодым человеком, который оказался, увы, неуклюжим бегемотом и умудрился разбить именно тот предмет, отсутствие которого мать заметила бы сразу.

– Объяснить будет сложно, – согласился Максим. – Но это значит только одно: надо сделать все как можно быстрее – до того, как твоя мама захочет вернуться. Насколько я понял, это может случиться нескоро. А если вдруг случится раньше – тогда будем действовать по плану «А».

– Что за план «А»?

– Рассказать ей правду.

– Великолепно, – сказала она с ядовитым восторгом. – Я даже не удивлена. Твой разум просто создан для генерации никчемных идей.

От страха перед матерью она окончательно теряла контроль. А Максим, глядя на нее, снова – уже не в первый раз – подумал: нет, я опять ошибся.

С одной стороны, она была умна, интеллигентна, очень красива. У них было множество общих мелочей: они могли часами болтать о знакомых, пересказывать друг другу фильмы, строить пустые, приятные планы. Максим искренне любил эти разговоры и даже убеждал себя, что именно из таких вещей и складывается близость.

Но с самого начала его что-то царапало. Одна маленькая соринка, которую он старательно игнорировал, но она снова и снова попадалась на глаза.

Он постепенно понял: для нее, по-настоящему, не существовало других людей. То есть они, конечно, были – говорили с ней, смеялись, восхищались, – но лишь до тех пор, пока развлекали. Как только человек начинал утомлять, ее руки будто нащупывали невидимую кнопку выключения. И она нажимала: оскорбляла, провоцировала, высмеивала – делала все, чтобы стало тихо и пусто. И при этом – странный парадокс – людей вокруг нее всегда было много. Мужчин и женщин, готовых на что угодно, лишь бы стать тем самым единственным, кого она будет ценить и уважать по-настоящему. Но, увы, таких людей на самом деле не существовало, и новые фавориты получали тот же удар по носу, что и предыдущие.

Максим уже чувствовал, как этот удар завис над его собственным носом. Более того, он понимал, что, возможно, был бы даже рад избавиться от этих изматывающих отношений. И все же что-то продолжало удерживать их вместе – не то привычка, не то надежда, не то его упрямое желание доказать самому себе, что он способен быть для кого-то важным.

На следующий день он заказал в интернете вазу – точную копию разбитой – и зашёл к подруге в последний раз, чтобы забрать осколки с гравировкой: показать гравёру образец. Она протянула ему коробку – бережно упакованную, почему-то в коробку от гигиенических прокладок. Максим сказал «спасибо», поставил коробку на столик, глубоко вдохнул и решительно произнёс:

– Знаешь… мы больше с тобой не будем встречаться.

Этой сцены он боялся последние пару месяцев. Но, произнеся фразу вслух, вдруг почувствовал, как напряжение исчезло, теперь он наблюдал за сценой как бы со стороны. Было интересно видеть, как саркастическая улыбка на её красивом лице сначала сменяется непониманием, потом – задумчивостью, а затем распадается в плаксивую гримасу.

Ну, конечно: всё пошло не по плану. Это она должна была его оттолкнуть, а не он – её. Теперь полагалось бороться, уговаривать, возвращать контроль. Впрочем, это уже не имело значения: вопрос был лишь в том, сколько времени уйдёт на упрёки, слёзы и мольбы. Времени ушло немало – тут она была не просто мастером, а настоящим профессионалом.

Пока шел разговор, Максим пытался понять, что именно мешает ему просто встать и выйти. Не слушать. Не говорить то, что и так известно заранее. Честный ответ оказался неприятным, но простым: он уже чувствовал себя виноватым – и теперь старался хотя бы формально эту вину загладить.

Когда Максим наконец вышел из подъезда, держа коробку под мышкой, он на несколько секунд остановился и огляделся. День стоял летний, почти жаркий, но ветер был холодным, и на деревьях уже появились первые пожелтевшие листья. Ему вдруг показалось, что поле зрения расширилось. Как будто раньше он смотрел на мир через телевизор, а теперь оказался в зале кинотеатра с огромным экраном. Пейзаж больше не складывался из пары деталей – он видел сразу всё: небо, землю, дома, деревья, движение воздуха между ними.

Люди, проходившие мимо, казались ему полусонными. И именно сейчас он с неожиданной ясностью понял: они, бедняги, этого не видят. Не чувствуют. Не проживают этой полноты, которая вдруг накрыла его целиком. Их мир был серым и плоским – не потому, что он таким был на самом деле, а потому, что они его так воспринимали.

И только тогда Максим понял: он всё сделал правильно. Неправильным было лишь одно – что он не сделал этого раньше.

Однако вазу он считал вопросом чести. Максим вообще старался, расставаясь с девушками, по возможности сохранять с ними хотя бы видимость добрых отношений, хотя уже начинал подозревать, что дальше видимости, увы, возможности людей не распространяются. Слишком уж это сложно – вдруг, раз и по команде, поменять отношение к человеку на какое-то другое. Впрочем, дело было даже не в этом.

Просто какие бы ни были плохие отношения, держатся они обычно на испытываемой время от времени нежности – той, что выражается, например, в сексуальных ласках. И именно на это ты теряешь право, когда с кем-то расстаёшься: испытывать нежность и, главное, позволять себе её проявлять. Расположение – пожалуйста, уважение – сколько угодно, а вот нежность – увы.

А нежность находится в ведении тела, а не ума. И тело ничего понимать не хочет – ему подавай его милые, знакомые привычки. Единственный способ, который со временем всё-таки срабатывает, – это «с глаз долой».

Он дождался, когда придёт заказ, забрал его на почте и разорвал картонную коробку. После пятиминутного копошения во всевозможных упаковочных материалах он извлёк на свет вазу. Достал из той самой коробки из-под прокладок самый крупный осколок и приложил. Профессиональный глазомер его не подвёл – ваза была идентичной. Теперь оставалось только отнести её к гравёру. Впрочем, с этим проблем не было: такого специалиста он знал и уже проверял в деле.

Гравёр работал в одном из укромных углов старого магазина – из тех, куда заходят только если точно знают, зачем пришли. Продавцы стояли в своих стеклянных «комнатках», стены которых были заставлены и завешаны всякой всячиной – от посуды до электроприборов. А мастер сидел в своём углу перед стеклянным ящиком пескоструйной машины. Его руки в защитных перчатках были просунуты внутрь, и он держал то бутылку, то бокал, то просто стеклянный прямоугольник, на котором защитной плёнкой было нанесено изображение.

Мастер всегда был удивительно дружелюбен и жизнерадостен. У него была забавная манера двигать кожей на лбу во время разговора, раскрывая глаза шире всяческих человеческих возможностей, и он постоянно улыбался. А пескоструйная машина выла и ревела, выбрасывая на незащищённое стекло струю мелких песчинок, которые царапали его, превращаясь в рисунок.