Теорема Рыбалко. Закон больших чисел

– Рыбалко, – произнёс он, и это звучало не как приветствие, а как констатация факта. – Значит, правда.

– Капитан, – кивнула Олеся, отпуская пакет в чёрную пасть мусоропровода. Грохот падающих отходов заполнил неловкую паузу. – Вы… здесь живёте?

– Временно, – отрезал он, делая шаг к своей двери, которая, Олеся теперь заметила, была прямо напротив мусоропровода. Не лучший вид из окна, должно быть. – Ссылка, так сказать. Районный отдел – это вам не центральный аппарат. Тут и жильё соответствует.

Он вставил ключ в замок, но не повернул его, а обернулся к ней. Взгляд его скользнул по её лицу, будто считывая информацию.

– А вы? Взамен старого?

– Да. Выделили здесь.

– Удобно, – произнёс он с каким-то горьким намёком. – Теперь по соседству. Если что – милиция рядом. Точнее, полиция.

Он распахнул дверь. Мелькнул вид почти пустой прихожей: одна вешалка, пара коробок.

– Петренко, – сказала Олеся, и он снова замер. Она редко называла его по фамилии без звания. – У нас… в школе. Пропал человек.

Он медленно обернулся. В его позе появилась едва уловимая напряжённость, змеиная готовность к броску, которую не могла скрыть даже усталость.

– Кто? Ученик?

– Нет. Завуч. Женщина. Наталья Александровна Гомонова.

– Возраст?

– За пятьдесят.

Он выдохнул, и напряжение спало, сменившись разочарованием и той самой циничной усталостью.

– Рыбалко, – сказал он почти мягко, как говорят с ребёнком, который боится темноты. – Взрослые, дееспособные люди имеют право на исчезновение. Особенно женщины в кризисе среднего возраста, у которых мужья… – он мотнул головой в сторону своей закрывшейся двери, откуда опять послышались приглушённые крики перепалки, – «уставшие». Они сбегают к любовникам, в секты, на море в одиночку. Находят себя. Или теряют, что тоже вариант. Это случается каждый день. Чаще всего они находятся. Пьяные, растерянные или с просроченным паспортом.

– Её муж не выглядит растерянным, – тихо, но чётко сказала Олеся. – Он выглядит так, будто её отсутствие… входит в его расписание. Он сказал: «Нагуляется – вернётся».

Петренко прищурился. Профессиональный интерес, крошечная искорка, тлеющая под пеплом равнодушия, всё же вспыхнула.

– Подозрительный муж – это классика. В девяти случаях из десяти он и есть причина. В десятом – просто сволочь, которой всё равно. Вызовите участкового, напишите заявление. Пусть проведут беседу. С мужиком, с роднёй.

– А вы? – спросила она прямо.

Он рассмеялся коротким, сухим, беззвучным смехом.

– Я? Я теперь расследую кражи велосипедов из подъездов и делаю вид, что верю объяснениям местных наркоманов. У меня нет полномочий бросаться на поиски каждой скучающей завучихи. Да и желания, честно говоря, тоже.

Он снова повернулся к двери.

– Петренко, – снова остановила его Олеся. – Она не просто «скучающая». Она… живёт в выдуманном мире. И этот мир вдруг резко закончился. Без антракта.

Он стоял спиной к ней несколько секунд. Потом вздохнул.

– Ладно. Давайте ваши данные. Завтра утром, перед работой. Восемь. У гаража, во дворе. Не у моего порога.

Он кивнул на свою дверь.

– Мне и так тут покоя не дают. Приносите всё, что есть. Но, Рыбалко, – его голос стал твёрдым и холодным, как сталь, – это консультация. Не самодеятельность. Вы учитель. Помните об этом. И ради всего святого, не лезьте к этому мужу одна.

Он вошёл в квартиру и закрыл дверь, не сказав «до свидания». Олеся осталась стоять у мусоропровода, слушая, как в их подъезде теперь наступила полная тишина. Ссора прекратилась. Возможно, та «уставшая» женщина просто ушла.

Она вернулась к себе. Барсик встретил её вопросительным «мяу?». Олеся погладила его по голове.

– Всё в порядке, – сказала она коту, а по сути – себе. – Просто появилась новая переменная в уравнении. Со знаком «минус» и большим коэффициентом цинизма.

Но странное дело: эта встреча, этот разговор, полный раздражения и нежелания, не испугали её. Напротив. Мир, который последние дни казался размытым и тревожным, снова обрёл фокус. Появилась система координат. И одна из осей в ней по-прежнему называлась Петренко. Даже если сама ось этого всячески отрицала.

Глава пятая

Той ночью Олеся спала плохо. Отрывистые сны, в которых Палыч бежал по бесконечному лесному коридору, а Натэлла в розовом халате кричала что-то с балкона небоскрёба, перемешивались с реальными звуками – гулом лифта, хлопаньем двери внизу, одиноким воем сигнализации автомобиля где-то вдалеке. Её мозг, этот идеальный процессор для обработки фактов, отказался отключаться и продолжал раскладывать по полочкам обрывки информации.

К шести утра она уже сидела за кухонным столом с чашкой крепкого чая и чистым листом бумаги. Барсик, свернувшись у неё на коленях, мирно посапывал, не ведая о человеческих тревогах.

«Данные для Петренко», – думала она, выводя вверху листа аккуратное заглавие: «Н.А. Гомонова. Хронология».

Она структурировала всё, как учила своих учеников решать сложные задачи: выделить известные величины, установить взаимосвязи, найти недостающие элементы.

Известное:

Субъект: Наталья Александровна Гомонова, 52 г., завуч школы №188. Внешность: яркая, склонная к экстравагантным нарядам. Характер: демонстративный, склонна к фантазированию о роскошной жизни, статусным знакомствам, успехе детей.

Последнее наблюдение: Вчера (~16:00) в учительской, рассказывала о «подарке» (пончики) и планировала повествовать о спа в Швейцарии. Настроение: приподнятое, в рамках привычной «роли».

Исчезновение: Сегодня с утра отсутствует на работе без предупреждения коллегам. Директору сообщила о «личных делах» вечером накануне (со слов директора). Мобильный телефон недоступен.

Супруг: Сергей Павлович Гомонов (Палыч), ~55 л., слесарь/инженер в той же школе. Характер: молчаливый, замкнутый, аскетичный (бег по лесу, баня). Поведение после исчезновения: внешне спокоен, выполняет рутинные действия (забрал папку из кабинета жены). Вечером замечен сидящим на лавочке в состоянии напряжённого ожидания/апатии. Фраза: «Нагуляется – вернётся».

Неизвестное/Требует проверки:

Характер «личных дел»: Куда и к кому могла поехать Наталья Александровна? Связано ли с её фантазиями (мифический «спонсор» Виктор Петрович) или с реальными проблемами?

Финансы/Долги: Соответствуют ли её реальные доходы образу жизни? Были ли запросы на крупные суммы, долги?

Дети: Реальная степень контакта. Москва. Проверить.

Муж: Алиби на вчерашний вечер/сегодняшнее утро. Мотив? Возможная эмоциональная усталость от «спектакля», но данных для агрессии нет.

Работа: Конфликты в школе? Возможные махинации (взятки за оценки, поступления)? Пометка «ПУСТЯК» на листке.

Странности/Нестыковки:

Одежда для леса: (Гипотетически, если она в лесу). Несоответствие имиджа и деятельности.

Поведение мужа: Слишком спокойное днём, слишком мрачное вечером. Разрыв.

Внезапность: Даже для фантазёрки исчезновение без «эпического» предупреждения – нетипично.

Она отложила ручку. Получалась сухая, скучная выжимка. Но именно так и должен был мыслить Петренко. Без эмоций, без сочувствия к одинокому мужу на лавочке. Только факты. И среди этих фактов уже проступал контур той самой «ненормальности», на которую он, возможно, согласится взглянуть.

Ровно в семь тридцать, сложив листок в непромокаемую папку для тетрадей, Олеся вышла из дома. Утро было туманным, сырым. Воздух висел тяжёлыми, влажными пологами, скрывая верхние этажи домов. У гаража, того самого, на который указал Петренко, никого не было. Гараж был старый, краска облезла, дверь заварена грубыми заплатками. Она прислонилась к холодной бетонной стене и стала ждать, наблюдая, как район потихоньку просыпается.

Ровно в восемь, без минуты и без секунды, из тумана выплыла его фигура. Не в форме, в той же темной ветровке, что и вчера, но сегодня без сумки с кефиром. Он шёл быстрым, энергичным шагом, и в этой походке уже не было вчерашней разбитости – была сосредоточенность. Дежурный цинизм на лице, но глаза бодры и злы.

– Раньше меня, – констатировал он, останавливаясь в двух шагах. – Нехорошая привычка, Рыбалко. Выдаёт нервное ожидание.

– Пунктуальность – вежливость королей, – парировала она.

– Мы не в Версале, – отрезал он. – Показывайте, что наскребли.

Она протянула ему папку. Он взял, развернул лист, пробежал глазами по пунктам. Читал быстро, с профессиональной скоростью. Его лицо оставалось непроницаемым. Только когда он дошёл до пункта «Пометка «ПУСТЯК»», его левая бровь дрогнула на миллиметр.

– «Пустяк», – произнёс он вслух, с каким-то странным оттенком в голосе. – Люблю такие пустяки. Они, как правило, оказываются болтом, на котором держится вся конструкция. Остальное… – он махнул листом, – бытовуха. Муж – главный подозреваемый по умолчанию. Его и проверим в первую очередь.

– Как? – спросила Олеся.

– Официально. Через участкового. Заявление о пропаже уже есть?

– Директор, наверное, подала. Или муж.

– Узнаю. Если нет – стимулируем. Заявление даст формальный повод задать ему вопросы. А пока… – он сложил листок и сунул его в карман ветровки, – ваша задача ноль. Нуль целых, нуль десятых. Вы идёте в школу и ведёте уроки. Никаких разговоров с мужем. Никаких самостоятельных расследований в кабинете. Вы – учитель. Вы заметили странность и сообщили. Ваша функция выполнена. Ясно?

– Вполне, – сказала Олеся, хотя внутри всё сопротивлялось этой пассивности.

– Не «вполне», а «так точно», – поправил он грубовато. – Я не хочу потом выковыривать вас из какой-нибудь ямы в том лесу. Одной истории с меня хватит.

В его голосе прозвучала та самая, хорошо знакомая ей, отечески-раздражительная забота.

– А вы? – снова спросила она.

– Я пойду побужу участкового к деятельности. А потом зайду в школу. Официально. Побеседую с директором, посмотрю кабинет. Как следователь, которого «озаботило» отсутствие педагога. Всё по правилам.

Он повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо:

– И, Рыбалко?

– Да?

– Этот ваш «Палыч». Бегает, говорите?

– Да. По лесу.

– Интересно, – пробормотал Петренко больше себе, чем ей. – Бегуны – народ особый. У них либо мысли в порядке, либо… полный беспорядок, который они пытаются задавить километражем. Чаще второе.

И он растворился в тумане так же быстро и бесшумно, как появился.

Олеся глубоко вздохнула и направилась в школу. Чувство было двойственным: с одной стороны – облегчение, что тяжёлая машина закрутилась, и Петренко, несмотря на весь свой цинизм, включился. С другой – раздражение от своей роли пассивного наблюдателя. Но она была математиком. Она понимала: чтобы решить уравнение, иногда нужно не тыкать в неизвестные, а правильно расставить скобки и дождаться, пока алгебра сделает своё дело.

В пустом ещё учительском кабинете она налила себе кофе и села на своё место. Её взгляд упал на пустой стол Натальи Александровны. На нём лежала та самая пачка «Рафаэлло». И теперь Олеся заметила то, что не разглядела вчера: под пачкой лежал сложенный в несколько раз яркий листок – рекламный проспект. Она встала, сделала вид, что поправляет штору у окна, и мельком взглянула. Это была реклама загородного клуба «Лесная Гавань». Тот самый, который «дарил» мифический Виктор Петрович. На проспекте были обведены маркером цены на банные комплексы и номер «люкс».

Она отошла от стола, сердце учащённо забилось. Гипотеза получала первое, зыбкое подтверждение. Натэлла не просто врала. Она планировала. Или ей кто-то что-то обещал. И этот «пустяк» из клочка бумаги мог быть вовсе не пустяком, а условным обозначением того самого «подарка» или встречи.

Уравнение усложнялось. Но переменные начинали проявляться. Одна из них, в лице угрюмого капитана, уже вышла из тени и начала действовать. Олесе оставалось лишь ждать и наблюдать. Самая трудная для неё задача.

Глава шестая

Появление капитана Петренко в школе №188 не вызвало ни паники, ни ажиотажа. Оно вызвало ледяную, вежливую настороженность. Он пришёл не в парадной форме, а в тёмном, строгом костюме, с удостоверением в тонкой кожаной обложке и лицом человека, которого оторвали от чего-то важного, но незначительного. Его сопровождала директор, Галина Аркадьевна, женщина с усталым лицом и вечным испугом в глазах – типичный руководитель в системе, где любое внимание силовых структур равносильно стихийному бедствию.

Первым делом Петренко, следуя протоколу, «уточнил детали» в кабинете директора. Олеся, у которой как раз был окно между уроками, наблюдала за этим через полупрозрачное стекло в верхней части двери учительской. Видны были лишь силуэты: его – неподвижный, чуть наклонённый вперёд, и её – суетливый, с частыми жестами. Он не записывал, просто слушал, изредка кивая. Его методика была отточена: дать человеку выговориться, наговориться, наволноваться, а потом одним точным вопросом вскрыть нестыковку.

Через двадцать минут он вышел, поблагодарил Галину Аркадьевну кивком и направился к кабинету завучей. Его путь лежал мимо учительской. Взгляд его на секунду зацепился за Олесю, сидевшую с журналом. В его глазах не было ни одобрения, ни порицания – лишь холодная констатация: «Ты здесь. Я – тоже. Работаем». Он прошёл мимо, не сказав ни слова.

Марьиванна, сидевшая рядом, затаив дыхание, прошептала:

– Олеся Федоровна, это же… из полиции? Из-за Натальи Александровны?

– Наверное, – уклончиво ответила Олеся, делая вид, что проверяет список класса.

– Вызвали… значит, серьёзно? – в голосе Марии Ивановны зазвучали нотки одновременно страха и мальчишеского азарта.

– Это стандартная процедура при пропаже человека, – сухо заметила Людмила Семеновна, не отрываясь от классного журнала. – Не накручивайте. Наверное, просто поинтересоваться пришёл.

Но все понимали – просто так «поинтересоваться» капитан из следственного отдела не приходит. Особенно такой, как Петренко. От него веяло не бюрократической волокитой, а сконцентрированной, хищной энергией.

Он пробыл в кабинете Натальи Александровны долго. Олеся представляла, как его цепкий взгляд скользит по тем же предметам, что видела и она: по постеру с Эйфелевой башней, по пачке «Рафаэлло», по проспекту «Лесной Гавани». Но он смотрел иначе. Он искал не диссонанс, а улики. Отпечатки, следы спешки, не принадлежащие хозяйке вещи. Он, наверняка, в перчатках, аккуратно листал документы в ящиках, проверял корзину для мусора, заглядывал под коврик. Его анализ был производной от её анализа – более глубокой, специализированной, взятой под знаком закона.

Потом он вышел. И снова его путь лежал мимо учительской. На этот раз он остановился в дверях.

– Извините за беспокойство. Кто последним видел Наталью Александровну вчера? И в какое время?

Голос был ровный, профессионально-нейтральный.

Возникла пауза. Коллеги переглянулись.

– Я… я видела её около четырёх, – робко сказала Марьиванна. – Она… рассказывала про подаренные пончики.

– Она говорила, что собирается завтра рассказывать про спа, – добавила Людмила Семеновна с плохо скрываемым сарказмом. – То есть на сегодня у неё были планы. Здесь.

– Благодарю, – кивнул Петренко, делая пометку в маленьком блокноте. Его взгляд обвёл комнату, на секунду задержавшись на Олесе. – Её супруг, Сергей Павлович, на месте?

– В подсобке, на первом, кажется, – ответил кто-то.

– Спасибо, – Петренко снова кивнул и направился к лестнице.

Олеся понимала, что сейчас начнётся самое важное. Беседа с Палычем. Не спонтанная встреча в коридоре, а официальный допрос, пусть и под видом уточняющей беседы. Она не выдержала – через минуту, взяв якобы забытую внизу папку, пошла вслед. Она не спускалась вниз, а остановилась на лестничной площадке между первым и вторым этажами, откуда был слышен голос из приоткрытой двери подсобки.

Голос Петренко звучал глухо, но чётко.

– …понимаете, Сергей Павлович, просто формальность. Чтобы исключить худшее. Вы вчера вечером супругу видели?

Пауза. Потом глухой, ровный голос Палыча:

– Видел. Часа в четыре она домой пришла. Собралась и уехала.

– Уехала? На чём? Куда?

– На такси. Сказала – по делам. К подруге, кажется.

– Кажется? Она не уточнила?

– Не принято у нас отчёты давать. У неё своя жизнь.

В голосе Палыча не было вызова. Была усталая констатация границы.

– Подруги имя, адрес?

– Не знаю. Мария, кажется. Живёт в центре.

– Вы не пробовали звонить ей? Супруге?

– Звонил. Телефон выключен.

– И это вас не насторожило?

Ещё одна пауза, более долгая.

– С Натальей… такое бывает. Уедет, отключит телефон. Подумает, что ей мешают. Потом включит. Нагуляется – вернётся.

Он произнёс свою коронную фразу снова, но теперь она прозвучала не как уверенность, а как заученная мантра, которую он повторяет и себе, и следователю.

– Сергей Павлович, а куда вы вчера вечером делись? После того как жена уехала?

– Я? Бегал. В лесу. Потом в баню сходил. Вернулся поздно. Дома один был.

– Свидетели? В бане?

– Народу полно. Дядь Слава, кочегар, видел. И на пробежке меня Василий, у теплотрассы, видал. Он всегда там.

Олеся замерла. Он давал алиби. Чётко, спокойно, с отсылкой к свидетелям, которых легко проверить. Это было либо чистой правдой, либо очень хорошо продуманной ложью.

– Понятно, – сказал Петренко. Его голос не выдал разочарования. – Сергей Павлович, не было ли у Натальи Александровны… финансовых затруднений? Может, кому-то должна была? Или, наоборот, ждала крупную сумму?

– Не знаю. Деньгами не делилась. Тратила на свои… штучки.

В его голосе впервые прозвучало что-то вроде презрения.

– Дети ей помогали, говорила.

– Дети… Маша и Паша. Вы с ними на связи?

– Нет. Они с матерью общаются.

Фраза была произнесена так, будто он констатировал природный закон: гравитация существует, дети общаются с матерью, а он – вне этой системы.

– Хорошо, благодарю за информацию, – раздался голос Петренко. – Если супруга выйдет на связь или вы что-то вспомните – вот мой номер. Любая мелочь важна.

Послышался шорох бумаги. Петренко, должно быть, протягивал визитку.

– Ладно, – буркнул Палыч.

Через мгновение Петренко вышел из подсобки. Он шёл, не поднимая головы, изучая свои записи. Поднимаясь по лестнице, он почти наткнулся на Олесю.

– Рыбалко, – произнёс он без удивления. – Подслушивание – статья.

– Я ждала, чтобы спуститься, – сказала она, слегка смутившись.

– Конечно, – он усмехнулся одними уголками губ. – И что вы, как специалист по подслушиванию, думаете?

– Он… подготовился. Или говорит правду.

– И то, и другое бывает одновременно, – заметил Петренко, делая пометку. – Пойду проверю его алиби. У «дядь Славы» и у нашего общего друга у теплотрассы. А вы, – он посмотрел на неё строго, – идёте на урок. Ваша функция на сегодня исчерпана. Вечером, если будут новости – сообщу.

Он повернулся и пошёл на выход, оставив Олесю на лестнице. Она смотрела ему вслед, чувствуя странную смесь облегчения и досады. Машина закрутилась. Петренко действовал быстро и методично. Он уже выводил производную – официальную, легальную версию событий. Но исходная функция, само исчезновение Натэллы, оставалась тёмной и загадочной. И Олеся не была уверена, что официальная производная когда-нибудь сможет её полностью описать.

Глава седьмая

Весь оставшийся день школа жила в состоянии приглушённого, но навязчивого гула. Новость о том, что «из-за Натальи Александровны приезжал следователь», распространилась со скоростью лесного пожара, обрастая дикими подробностями: «обыскали кабинет», «забрали компьютер», «допрашивали Палыча по полной программе». Реальность была скучнее, но оттого не менее тревожной.

Олеся старалась сосредоточиться на уроках. В 10-Б классе, решая задачи на логарифмы, она ловила себя на том, что смотрит не в тетрадь, а в окно, на спортивную дорожку, по которой вчера бежал Палыч. Её внутренний аналитик работал вхолостую, перебирая факты, как чётки. Алиби. Ключевой момент. Если Палыч действительно был в бане и его видели – он выпадал из уравнения как непосредственный исполнитель. Но это не исключало заказа. Или некой иной, более сложной роли.

После последнего урока, когда коридоры опустели, она набралась смелости и зашла в библиотеку – тихое, пыльное царство пожилой Валентины Степановны, которая, как известно, знала всё и обо всех. И не только из книг.

– Валентина Степановна, здравствуйте. Нет ли у вас методички по новым стандартам для старших классов?

– Олеся Федоровна, здравствуйте, – библиотекарь смотрела на неё через толстые стёкла очков, и в её взгляде читался немой вопрос: «Ты тоже пришла поговорить не о методичках». – Кажется, должны быть. Сейчас посмотрю.

Пока она копошилась в картотеке, Олеся, делая вид, что просматривает полку с новинками (которых не было лет пять), осторожно спросила:

– У нас тут такая история с Натальей Александровной… Неужто правда к мужу следователь приходил?

Валентина Степановна фыркнула, не оборачиваясь:

– Приходил. Этот, новый, из районного. Петренко, кажется. Строгий такой. Не в бровь, а в глаз смотрит. И к Палычу заходил, и ко мне – спрашивал, не брала ли Наталья Александровна в последнее время книг про… как он выразился, «активный отдых или туризм». Я ему сказала – она последний раз у меня «Глянец» за 2015 год брала, про шикарную жизнь читать. Больше ничего.

– И что он?

– Поблагодарил вежливо. Ушёл. А потом, я слышала, к кочегару в подвал спускался. К дяде Славе. И к тому… нашему местному философу, у теплотрассы. Василию.

Олеся замерла. Значит, Петренко уже отрабатывал алиби. Быстро. Чётко.

– И что… Василий что-то видел?

– Кто его знает, что он видит, – Валентина Степановна махнула рукой, наконец находя нужную папку. – Он вечно или в стельку, или в своих мыслях. Но, говорят, он действительно всех тут в лицо знает. Как дворник, только без метлы.

Олеся взяла методичку, поблагодарила и вышла. Мысль о Василии не давала покоя. Ненадёжный свидетель. Но иногда именно такие видят то, что пропускают «нормальные» люди.

Она вышла из школы. Было ещё светло, но ощущение осенних сумерек уже витало в воздухе – предчувствие ранней темноты. Она пошла не домой, а сделала крюк, к тому месту у теплотрассы, где обычно грелся Василий.

Он был на месте. Сидел на разбитом пластиковом ящике, грея руки над решёткой, из которой сочился тёплый пар. Сегодня он был один. Увидев Олесю, он кивнул, как старому знакомому.

– Учительница. Опять с работы?

– С работы, – подтвердила Олеся, останавливаясь. – Холодно сегодня.

– Осень, – философски изрёк Василий. – Скоро зима. Тогда вообще весело будет. А вам что, кот опять не даёт покоя?

– Нет, кот дома. Вы… вчера полицейского видали?

Лицо Василия прояснилось, в глазах вспыхнул интерес. Он явленно почувствовал свою значимость.

– Видал! Капитан, да? Суровый такой. Спрашивал про мужика того, высокого, что бегает. Про Палыча.

– И что вы сказали?

– А сказал правду. Вчера он, Палыч-то, вечером бежал. Часов в семь, наверное. Я как раз тут сидел. Бежал, значит, не как обычно – в лес, а от лесу. Со стороны старых дач. Запыхавшийся, красный. Я ему: «Серёг, чего бежишь, как пожар?». Он на меня глянул…

Василий замялся, подбирая нужное слово.

– Как глянул?

– Пусто. Как будто сквозь меня. Пробежал мимо, не ответив. А потом, позже, часов в десять, я его опять видел – он уже в чистой одежде, с сумкой, в баню шёл. Точно, дядь Слава, кочегар, с ним рядом шёл. Так что баня – это факт.

Олеся переваривала информацию. Бежал от лесу. Запыхавшийся. В семь вечера. А жена, по его словам, уехала в четыре. Что он делал в лесу три часа? Или… возвращался откуда-то?

– А утром? Сегодня утром его не видели? Бегущим?

– Утром? Нет. Утром он не бежал. Я его только к школе видел, шёл он. Обычным шагом.

Значит, утренняя пробежка – отменена. Нарушение графика. Ещё одна трещина в спокойствии константы.

– Спасибо, Василий, – сказала Олеся.

– Не за что, – он махнул рукой. – Вы, учительница, кстати, про Наталью ту, завучиху… её не нашли?

– Нет, пока нет.

– Эх… – Василий покачал головой, и в его голосе прозвучала неподдельная, простая грусть. – Баба она была… крикливая. Надоедливая. Но живая. Таких жалко, когда они пропадают. Скучно без них становится.

Олеся кивнула и пошла домой. Слова Василия крутились в голове. «Бежал от лесу… запыхавшийся… пустой взгляд». Эта картина не вязалась ни с плановой пробежкой, ни с походом в баню. Это была картина стресса, паники, физического напряжения. От чего или от кого он бежал?