История библиотек. Коллекционеры. Тексты. Здания

Такая двойная связь появилась в Александрии в эпоху Птолемеев. Фактически роль Мусейона заключалась в сборе данных (свитков) и их хранении в наилучших условиях, а также в работе над содержанием и создании серии метаданных, которые обогатили бы эти носители информации и позволили их использовать. На первом месте среди этих метаданных фигурируют «этикетки» (имя автора, наименование и т. д.), которые описывают содержание и его носителя, а также серии этикеток, то есть каталоги доступных фондов. Таким образом, библиотека представляет собой механизм одновременно трансфера и посредничества, за счет вводимых процедур работы с книгами[19]. Именно об этом говорит Шреттингер в 1834 году, когда дает следующее определение библиотеки: «Это значительное собрание книг, устройство которого облегчает их использование со всех точек зрения»[20].

Собирая, классифицируя тексты и предоставляя к ним доступ, библиотека также выполняет функцию предписывающего органа, устанавливающего определенный порядок. Выбор приходится делать при организации собрания книг, а также по вопросу материального расположения книг и их доступности: вопрос о запрещенных книгах (или книгах, о которых нельзя сообщать) возникает во многих библиотеках до революции 1789 года и остается актуальным до сих пор. Библиотека аббатства или колледжа доступна не всем, а количество наименований, предоставляемых публике без помощи библиотекаря (книг, находящихся в свободном доступе), не так велико. Патрик Базен объясняет факт, касающийся современных публичных библиотек: «Библиотека <…> это организация знаний, которая функционирует как декантор, где публикации проходят через ряд фильтров <…> расположение залов, классификацию по полкам, каталожным ящикам, тезаурусам и т. д. На вершине айсберга – образцовые, синтетические, вечные произведения, в отношении которых достигнут общественный консенсус; в глубинах – самые необычные, самые неортодоксальные произведения, которые труднее всего найти; ближе к центру – ярусное распределение знаний, подкрепленное энциклопедической концепцией мира».

Библиотеки – это институты культурного трансфера, но этот трансфер осуществляется согласно определенным процедурам, которые сами способствуют передаче модели.

Что вы найдете в этой книге…

Следовательно, здесь мы предлагаем «историю библиотек», причем библиотеки определяются согласно функциям, которые мы только что представили: собирать тексты в определенном месте и предоставлять их в пользование в соответствии с определенными процедурами.

Понятно, что природа носителя текста не играет роли при определении библиотеки, равно как и число артефактов: библиотека из 2000 наименований в XV веке на Западе была большим богатством, в то время как сегодня она показалась бы незначительной. Синтагма библиотеки функционирует как парадигма, иначе говоря, она определяется в соответствии с хронологическим и пространственным контекстом: в каждую эпоху типология библиотек меняется (и в долгосрочной перспективе усложняется), потому что меняется порядок их функционирования. Мы не рассматриваем здесь исключительно «частные библиотеки» потому, что различий между «частной» и «публичной» библиотекой уже давно нет, это некая форма анахронизма. Доступность (сначала путем открытости для публики) и публичность (обнародование информации о составе собраний) – это фундаментальные характеристики, но, основываясь только на них, нельзя сделать вывод, что конкретное хранилище книг является библиотекой.

Учитывая, что цель этой книги – предложить краткую «историю библиотек на Западе», обозначим несколько важных моментов. Во-первых, обоснование выбора изложения в хронологическом порядке, хотя в каждом периоде одновременно существуют библиотеки, соответствующие разнородным моделям. Этот аргумент можно со всеми на то основаниями опровергнуть: теория одновременности неодновременного (Ungleichzeitigkeit), изложенная Эрнстом Блохом в 1930-е годы и подхваченная Рейнхардом Козеллеком, также частично объясняет динамику трансферов. Более того, история библиотек как учреждений, уделяя пристальное внимание их устройству и практикам, требует опоры на примеры, которые должны быть описаны достаточно точно, чтобы пролить свет на практику использования и типы репрезентации.

Во-вторых, в эпоху глобализации наш подход также предполагает транснациональную перспективу: история библиотек, понимаемая с точки зрения культурного трансфера, непременно выходит за рамки политико-культурной географии той или иной эпохи и не может рассматриваться как простая совокупность историй близлежащих регионов (становящихся со второй половины XVIII века национальными историями). Более того, библиотеки неизбежно функционируют в транснациональном пространстве начиная с Античности, а в западных средневековых библиотеках в основном хранились книги на латыни, следовательно, они были предназначены для читательской аудитории священнослужителей, для которых «национальная» принадлежность вторична (в качестве примера можно привести Николая Кузанского). Поэтому не следует искать в этом труде элементы «национальной» истории библиотек, даже если в силу обстоятельств наиболее подробно здесь будет освещена история французских библиотек… и чего здесь искать не стоит.

В обобщенном рассказе нет всей полноты информации, однако его цель – просветить и сориентировать. Мы уже выяснили, что история библиотеки как института только косвенно относится к истории институтов. Если для современных социологов ключевое значение имеет концепция института, то наш антропоцентричный подход сознательно абстрагируется от социологической проблематики. Вы найдете на страницах книги не статистику по содержанию текстов (количество книг по богословию, праву и т. д.), но скорее предложения по общим моделям и построению идеальных типов. Более того, мы знаем, что статистика по содержанию книг дает лишь самое косвенное представление о практике чтения и использовании книг[21]. Конечно, в обобщенном рассказе не может быть всей информации, и некоторые вопросы останутся в стороне: чтение по жанрам и, в особенности, женский круг чтения практически не рассматриваются, даже если видится очень богатое поле для изучения. Хотя в Новое время появляются частные женские библиотеки, они остаются в меньшинстве, и до конца XIX века женщин практически не допускают в публичные библиотеки. Наконец, в более или менее новых работах по истории библиотек наибольшее внимание уделяется современному периоду: так, в одном из четырех томов «Истории французских библиотек», рассматриваются библиотеки XX века (до 1990 года)[22]. Более того, дискуссии о роли библиотек в настоящее время занимают существенное место в специализированной медийной сфере. Наша цель здесь иная, поскольку мы хотим предложить общую историческую картину и тем самым частично избежать иллюзии, согласно которой более важно то, что современно.

Следовательно, предлагаем маршрут со следующими основными этапами:

• Первые ступени наименее дискуссионны, так как затрагивают лишь уровень сводного обобщения: после появления Александрийского книгохранилища библиотеки классической Античности служат образцом, который будут возвращать к жизни на протяжении веков, чтобы опереться на наследие античных правителей и единой империи. Средние века – противоречивый период. С одной стороны, происходит радикальная смена парадигмы античной библиотеки, с другой – утверждается новая система, в которой христианское измерение играет основополагающую роль. Наряду с этим, идет постепенное восстановление библиотек, которые, однако же, остаются на несравненно более низком уровне, чем великие библиотеки Александрии, Пергама и Рима.

• В сфере общей истории книги протосовременность обозначает период незадолго до изобретения Гутенберга (1452) и сразу после него. До изобретения книгопечатания уже растет спрос, появляется тяга к знаниям («гуманизм писцов») и намечаются прогрессивные изменения в экономике западной книги: появление бумаги, различные варианты использования ксилографии, наконец, попытки разработать новые методы воспроизведения текстов. Здесь мы сталкиваемся с совершенно другой проблематикой: целью Гутенберга было воссоздание того, что уже существовало, то есть рукописей, но в 1470–1480 годах люди осознали революционные возможности новых медиа. Возникла совершенно новая отрасль, экономика которой постепенно формировалась, и в конечном итоге закрепилась новая логика библиотек, особенно когда в первые десятилетия XVI века число печатных книг превысило число рукописей.

• С тех пор в свои права вступает современность, что подтверждается распространением «пристенных стеллажей» начиная с Испании и Италии. Такая ситуация продолжается до конца XVIII века, когда вопрос участия становится все более важным: библиотека, коллективное благо – собственность каждого, следовательно, она должна быть доступна для всех. XIX век – это время массового рынка и повсеместного школьного образованиях: расширяется спектр библиотек и принимается идея, согласно которой коллективное общество должно также разработать политику общедоступности средств информации, а значит, и то, что мы называем политикой общественного чтения.

Изречения на балках библиотеки Монтеня

Наконец, недавно мы вступили в эпоху постмодернизма с дематериализацией новых средств передачи информации и генерализацией доступа «в режиме реального времени». Добавим, что рассказ в хронологическом порядке не исключает скачков назад и вперед, и из-за того, что определенные явления рассматриваются в соответствующих главах, к ним придется возвращаться. А теперь остается только читать, перелистывать, делиться и… идти в библиотеку. Описывая себя среди фолиантов перигорской библиотеки, Монтень проводит мысль о том, как это молчаливое пространство книг и время, которое мы ему посвящаем, неотделимы от мысли и письма: «Я немного чаще обращаюсь к моей библиотеке <…>. Тут я листаю когда одну книгу, когда другую, без всякой последовательности и определенных намерений, вразброд, как придется…»

1. Античные истоки

Насколько нам известно, Аристотель первым стал собирать книги и научил царей Египта составлять библиотеку.

Страбон, XIII, 1, 54

Книги играли важную роль в цивилизациях классической Античности, но античное книжное наследие практически уничтожено[23]. Это объясняется не только разнообразными несчастными случаями (пожарами, войнами, вторжениями иноземных захватчиков, а также простой небрежностью), но и изменением материала, использовавшегося для создания книг. В IV веке н. э. произошел окончательный переход с папирусных свитков на пергамент, что создало большой объем работы по переписыванию старых источников на новый носитель информации. Однако, как правило, копировали только те тексты, которые считались необходимыми. Особенно много текстов отсеяли потому, что структура общества претерпевала кардинальные изменения. Фактически с христианизацией возник новый корпус, основанный на Священном Писании (Библии), сочинениях Отцов Церкви, а позднее и на сборниках по определенной теме (например, по каноническому праву). В этой ситуации, тем более что уровень грамотности и культуры в целом очень сильно упали, многие античные тексты казались неактуальными.

Парадокс продолжается и с физическим воплощением, поскольку разрушенные библиотеки, и прежде всего Александрийская библиотека, послужили образцом для подражания: центральной фигурой в сфере книг и библиотек остается Птолемей I Сотер (367–283 до н. э.), преемник Александра Македонского в Египте и создатель Александрийского Мусейона. До недавнего времени строители очень многих библиотек ориентировались на архитектуру Древней Греции.

Восточные библиотеки

Месопотамия, Египет

Библиотеки появляются и развиваются не просто в цивилизациях, знакомых с письменностью, но там, где письменность распространилась достаточно широко, хотя бы в рамках группы, образующей меньшинство в общем составе населения. Между V и III тысячелетиями до н. э. в четырех географических регионах мира развилась техника, позволяющая запечатлеть высказывание в графической форме: в V тысячелетии до н. э. в Египте и Месопотамии (современный Ирак), затем в Китае в начале IV тысячелетия и, наконец, у майя Юкатана в середине III тысячелетия. Для этих четырех регионов характерна развитая городская цивилизация: фактически изобретение письменности «более или менее совпадает с появлением городских обществ. Использование [такой] сложной системы символов, [как] письменность, и передача необходимых для ее использования знаний совпадают с образованием развитых обществ <…> организованных вокруг городских центров»[24].

Материальная форма книг

Появление первых хранилищ текстов относится к середине IV тысячелетия до н. э. В это время начинали собирать документы, представленные в новых формах: это больше не стелы с выбитыми на них текстами и не раскрашенные монументы, которые все люди каким-то образом могли увидеть снаружи, а более скромные носители, такие как глиняные и восковые таблички, папирусные свитки и т. д., которые необходимо хранить и организовывать так, чтобы их содержание можно было использовать. Эти носители содержат новую письменность (клинопись и иероглифы), требующую сложной логики кодирования, а взамен позволяющую передавать бесконечное число высказываний. Сложность таких графических (идеографических) систем так или иначе ограничивает их использование одной социально-профессиональной категорией – писцами «с ловкими пальцами». Клинопись (которая использовалась для передачи разных языков) насчитывает около шестисот знаков, а ее чтение сопряжено с серьезными сложностями. При этом, наряду с писцами, другие категории населения достаточно свободно владели чтением и письмом – высшие сановники, управляющие, государственные служащие, торговцы и даже старшие офицеры.

Несмотря на то что писцы ценили идеограммы за экономию времени и пространства, наиболее эффективным средством кодирования в конечном итоге стал алфавит, разработанный в IX веке до н. э. на основе финикийского, а затем греческого алфавита. Количество знаков значительно сокращается (их около двух дюжин, включая гласные) без ограничения возможности передачи речи (передается вся речь). С тех пор письмо представляет собой одновременно простую и универсальную технику, и каждый может выучиться грамоте и таким образом получить доступ к письменным документам.

Первые библиотеки: Месопотамия

В любой сфере общественных отношений, где необходима документальная фиксация сведений для последующего обращения и проверки, применяются практики письменного оформления. В Месопотамии письменность изобрел Энмеркар, легендарный правитель Урука[25]. Сырая глина, знаки на которой вырезали с помощью специальной палочки, пригодна для хранения, для этого достаточно высушить или обжечь таблички. Доминик Шарпен подчеркивает, что клинопись – это «трехмерная» запись, в отличие от записи на папирусе и, позднее, на пергаменте. Собрания табличек первоначально включали архивные административные документы, касающиеся управления имуществом, затем, во II тысячелетии, появилась деловая и частная переписка и, наконец, дипломатическая корреспонденция. Со временем, с XVIII века до н. э., добавились тексты религиозного или литературного характера[26]. Однако эти хранилища, строго говоря, не являются библиотеками, поскольку не следуют парадигме, которая направляла бы и контролировала создание собраний, предназначенных для сохранения «независимо от какой-либо непосредственной практической функции» (Кристиан Жакоб).

Первые известные библиотеки насчитывают несколько сотен табличек, но в библиотеке последнего великого новоассирийского царя Ашшурбанапала (668–627 до н. э.), обнаруженной в 1850 году в Ниневии, их уже около тридцати тысяч. Согласно официальным документам, царь был образованным человеком и сам копировал и исправлял тексты. Хотя это скорее похвала царю, чем реалистичный портрет, интерес правителя Ассирии и его двора к текстам и письменности реален, и чиновникам разных городов и провинций рассылали приказы направить в дворцовую библиотеку таблички, которые им кажутся интересными. Эти условия формирования библиотеки объясняют, почему значительная часть книг из Ниневии относится к литературе в широком смысле и лексикографии, наряду с религией (с большим корпусом текстов по гаданию и магии) и науками (астрономия, математика и т. д.). Это учреждение тесно связано с политической властью, которая стремится ассимилировать культуру побежденного народа для разработки всеобъемлющей интегрированной модели. В библиотеке царя действительно находятся тексты, относящиеся к различным объединенным традициям, включая вавилонскую литературу. В некотором смысле библиотека Ашшурбанапала является прообразом универсалистской модели, нашедшей свое выражение в Александрийской библиотеке. «К сожалению, принципы организации библиотек в Ассирии все еще изучены лишь фрагментарно. Отчасти приходится ограничиваться рассмотрением фактов, например, исследователи отмечают, что чтение клинописи предполагает определенные физические условия: «Именно благодаря <…> игре света проявляются письменные знаки; для правильного прочтения нужно, чтобы свет падал слева» (Доминик Шарпен).

Между тем в 1985–1987 годах в Сиппаре, а также Хорсабаде обнаружена библиотечная мебель. Доминик Шарпен объясняет, что это не ниши, выбитые в стенах, а отдельные конструкции из глины и тростника. Помимо ниш, сосудов и корзин, используемых для хранения, мебель включала полки, а также письменные столы и принадлежности. Таблички и места их хранения[27] сопровождались этикетками, позволяющими идентифицировать текст. Сохранилось также определенное количество списков с наименованиями табличек, представленных первыми словами текста, которые, вероятно, соответствуют библиотечным каталогам.

Библиотека Хорсабада

Кроме того, ценную информацию иногда дают колофоны, функция которых также заключается в обеспечении целостности произведения. Табличка из Варки (Урука), датируемая 600 годом до н. э., содержит словарь и заканчивается предписанием не выносить табличку из святилища и вернуть ее на место после прочтения: «[Да будет богиня] Иштар благосклонна к ученому мужу, который не изменит табличку [ее местоположение, но кто] вернет ее в библиотеку; да изобличит она с гневом того, кто ее уберет»[28].

Содержание текста наводит на мысль, что существовала система классификации табличек, а доступ в библиотеку был свободным, при этом весьма вероятно, что правила пользования библиотекой не всегда соблюдались…

Комплекс табличек, найденных в Вавилоне, хранится в Лондоне, в Британском музее. А вот сорок тысяч табличек Ниппура хранились не в одной библиотеке, а в нескольких книгохранилищах меньшего масштаба и сегодня распределены по библиотекам Филадельфии, Стамбула и Йены. Клинописные таблички из египетской Тель-эль-Амарны представляют собой архивы царской дипломатической переписки. Сохранились также остатки частных или храмовых библиотек: как и при дворце, при главных святилищах располагались мастерские писцов, которые занимались копированием текстов. Упадок месопотамских империй и постепенный отказ от клинописи в I тысячелетии до н. э. означает, что и крупные библиотеки клинописных табличек были заброшены[29].

Первые библиотеки: Египет

В отличие от Месопотамии Египет представляет собой единый регион, организованный вокруг центральной администрации, изначально созданной в Мемфисе. Кроме того, в III тысячелетии до н. э. египтяне заменили восковые таблички, которые были относительно громоздкими и неудобными, свитками из дешевого и более эффективного носителя текстов – папируса (папирус – распространенное растение в дельте Нила). Использование папируса знаменует появление новой культуры письма, с помощью тростникового пера – калама и чернил или красок. Однако этот материал недолговечен, так что до нас дошли документы, которые, как правило, содержались в некрополях и храмах, где они не разрушились из-за сухого воздуха.

Иероглифическое письмо – инструмент власти, и поначалу оно практиковалось исключительно во дворце фараона. Даже когда в III тысячелетии до н. э. возникла группа управленцев, письменность оставалась прерогативой узкого меньшинства писцов, выполнявших одновременно религиозные, интеллектуальные и политические функции. По оценкам, в эпоху Старого Царства эта группа составляла не более 1 % населения, а позднее, в VIII веке до н. э., от 5 до 7 %. Параллельно существовали две различные системы письменности: собственно иероглифы и иератическое, более быстрое письмо, из которого в дальнейшем разовьется демотическое письмо.

Эти соображения позволяют понять, почему сохранившиеся до наших дней библиотеки были связаны с храмовыми комплексами или центрами государственного управления. Возможно, в первом случае речь идет о «Домах книг», а во втором – о «Домах жизни», но различие между этими двумя понятиями остается неопределенным, по крайней мере, до птолемеевской эпохи (332 до н. э.)[30]. Если в Домах книги содержались собрания преимущественно религиозного характера, то в Домах жизни, где находились мастерские, в которых писцы создавали и копировали тексты, хранились тексты литературного или научного характера (особенно по медицине и астрономии). Старейшая из известных египетских библиотек – царская библиотека в Гизе, восходящая к середине III тысячелетия до н. э. Библиотеки также функционировали в Гермополе, Абидосе и, в особенности, в Амарне, где археологи нашли руины Дома жизни. Также есть список наименований книг (возможно, соответствующий каталог) из библиотеки храма Эдфу. Наконец, стоит упомянуть библиотеку Рамессеума, гигантского погребального комплекса Рамзеса II (ум. 1212 до н. э.) в Фивах, включающую школу писцов и Дом жизни. Диодор Сицилийский также подтверждает наличие там библиотеки (Историческая библиотека, I, XLIX).

Греческий мир

В античную эпоху культура в первую очередь опиралась на устное слово, но как отмечает Плутарх, записать поэмы Гомера первым приказал Ликург, легендарный законодатель Спарты, тем самым положив начало переходу от устной к письменной литературе. Во время путешествия в Ионию Ликург обнаружил поэмы Гомера, и «он поспешил скопировать [их] и объединить в единый корпус, чтобы отвезти в Грецию. Эти стихи к тому времени были уже почти забыты, и лишь немногие помнили разрозненные фрагменты, разбросанные в разных местах. Но Ликург первым сделал их общеизвестными…»

Но устная традиция все еще главенствовала, и сам Ликург «не хотел, чтобы его законы записывали. Он даже повелел это в одном из своих указов».

Формы публичности

Великая сила письменной цивилизации Древней Греции, конечно же, объяснялась использованием особенно эффективного алфавита, а также тем, что, в отличие от египетских иероглифов, письмо больше не было связано исключительно с религиозными и политическими сферами. Говорят, что Писистрат (ок. 600–527 до н. э.), основавший династию Писистратидов, приказал записать ряд поэм, созданных после Гомера, и представить рукописи в общедоступной библиотеке, основанной с этой целью на Акрополе. Но это, безусловно, только легенда. Использование эпиграфики для непосредственного обращения ко всем прохожим в городе, напротив, реальный факт, но эффективность остается под вопросом: тексты не всегда «сверстаны», а из-за большого числа сокращений потенциальному читателю тем более трудно разобраться в надписях. Монументальные надписи в первую очередь предназначены просто «быть», а не «быть прочитанными», хотя часть населения могла их прочесть или просить кого-то прочитать надпись вслух. Диоген, последователь философии Эпикура, велел высечь основные положения эпикурейского учения на стене портика и на колоннах в городе Эноанде в Малой Азии. Для Диогена философия является универсальным призванием, а следовательно, каждый должен иметь возможность впитать ее. Истории известно множество случаев публичного оглашения подобных документов, преимущественно законов или нормативных актов. Так же действовали и в Древнем Риме, о чем свидетельствуют многочисленные примеры, в том числе впечатляющая «Клавдиева таблица» (48 н. э.), хранящаяся в Музее галло-римской цивилизации в Лионе.

Библиотека из Неймегена (репродукция Кристофа Шварца)

От Платона до Аристотеля

Между тем подавляющее большинство населения Греции остается неграмотным, и даже в век Перикла (V век до н. э.) лишь небольшая прослойка интеллектуалов, представителей правящего класса и богатой знати овладевает продвинутой книжной культурой. Именно в этой среде появляются и развиваются первые собрания книг, например, Еврипида (480–406 до н. э.), чья личная библиотека считалась лучшей в свое время[31]. Начиная с Еврипида трагедия уже не является прежде всего устным представлением, фиксируемым на письме, текст становится доступным в книге и оживает в представлении.