Тайны старогастрономовского двора

Знаю это, потому что через некоторое время после приезда из пионерлагеря меня и сестру пригласили на день рождения у одной девчонки из «хорошей», как говорят, семьи. Там были взрослые и незнакомые дети. Все сидели за большим столом, составленным из нескольких столов.

И секретарь парткома, тоже приглашённый со своим сынком, довольный, улыбающийся, говорил всем родителям: «А вы знаете, что в этом году у нас в пионерлагере очень хорошие показатели оздоровления детей трудящихся!»

Мы с сестрой сидели между родителями, и когда разлили лимонад («детское вино») в высокие и красивые фужеры, почти не глядя на эти фужеры, но «оперативно», автоматически, а главное – синхронно (как бывает, по-видимому, только в синхронном плавании) шлёпнули самыми кончиками указательных пальцев по ещё не устоявшейся, шипящей и пенящейся глади напитка – так только, слегка, буквально чуть-чуть.

Но, как известно, искусство завораживает! И всё, сделанное безукоризненно, мастерски, органично, как бы даже на пределе человеческих возможностей, не остаётся без должного внимания. Весь праздничный стол, все только что мило беседующие (и стар, как говорится, и мал) резко повернулись и уставились на нас. А это, мол, что за такие интересные люди? Уникальные и нам не понятные.

Родители, сгорая от стыда и не зная, что предпринять, незаметно для окружающих, но чувствительно для нас начали подтыкать нас с сестрой под бока (хоть дело сделано, но мало ли что мы можем отколоть ещё).

Но, друзья мои, безвыходных ситуаций, как я уже говорил, для пионера не бывает («Будь готов!» – «Всегда готов!»). Когда тишина достигла некоторого предела натянутости, я непринуждённо сказал всем: «А вы знаете, это мы в “Отравленных королей” играем!.. Вот, смотрите: если «вино» не помутнеет, значит, оно не отравлено! А если помутнеет, значит, отравлено».

«Вино» не помутнело. Все заулыбались. И родители наши тоже. А кто-то засмеялся и захлопал в ладоши. И все опять оживились и заговорили. А какая-то дама воскликнула: «Вот видите, дети!.. А вы всё бегаете, всё в “Казаки-разбойники” играете».

И все дети макнули в свои фужеры по указательному пальцу. Но неумело, по-дилетантски, можно сказать. И всем стало весело и очень смешно. Все смотрели – не помутнело ли их «вино».

Вот так, сам того не ведая, я помог парткому в его «святом деле» – заботе о детях. Потому что дети – это будущее любой страны, и они должны быть не только здоровыми, но и упитанными. А свой, впрочем, так, «дежурный», лёгкий подзатыльник я всё-таки дома тогда получил. Для проформы. Потому что я старший (научил сестру я!) и должен за всё быть в ответе…

С песней по жизни

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовётся…

Ф. И. Тютчев

Фёдор Иванович Тютчев, большой русский поэт, был человеком очень совестливым и ответственным, поэтому он призывал всю пишущую братию чрезвычайно осторожно относиться к изложению своих мыслей перед публикой. Более строго, что ли (строго в смысле – точно), выражать в словах свои мысли и чувства, чтобы быть понятыми правильно и до конца…

У нас во дворе (речь идёт не о «старожилах», а, наоборот, о, скажем так, «младожилах»), стихи читать не любили.

Сразу поясню: не любили («младожилы» – это пацаны и есть!) – значит, относились к стихам «холодно», не более того, а то многие могут подумать, что мы буквально – «бежали от них как угорелые» и готовы были всё на свете отдать, только бы не видеть и не слышать их…

А вот песни мы обожали (хотя это те же стихи, только положенные на музыку). То есть, если перевести с поэтического языка на пацанский, строку Н. А. Некрасова «Поэтом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан», – получится что-то вроде: «Сплясать ты можешь мне не дать, но песню всё же дай послушать…»

А песни в те времена «лились» (подусиленные!) почти из всех форточек, окружавших нас двух- и трёхэтажных домов:

Тебя окликнуть можно,ещё окликнуть можно…Но возвратить уже нельзя…

Такая песня, помню, звучала в тот день и час, когда мы (я, Димыч, Аркана и Натуся) «прохлаждались» на лавочке у нашего подъезда в середине ласкового каникулярного лета…

А любили мы в такие минуты нашего блаженства «приколоться» (отчебучить, иными словами, чего-нибудь, – а это очень широкий спектр действий, намерений и всего «такого» – только показывай свои «способности»!).

В тот раз, сделав дурацкий вид и показав на форточку, из которой изливалась песня, я выдал (как бы спросил):

– Как это – «тебя открякать можно»?..

Приятели, может, и не прислушивались к тексту песни, но отдельные «индивидуумы», конечно, смекнули, что «пошёл прикол». И разговор сразу, как говорится, «заладился».

Аркана предположил:

– Может, «открякать» – это ругнуться?..

– А чего ругаться, если возвратить её – уже нельзя?.. – парировал я.

– Ругаться в такой ситуации вообще неприлично! – высказалась Натуся.

В какой «такой»? Чего она «наплела»?.. Мы переглянулись. Но ничего как бы «не поняли» (сделав, для порядка, «дурацкий вид» – так приятнее прикалываться).

– Наверное, «открякать» – это кочетом таким пройтись по двору?.. – начал размышлять Димыч, углубляясь «ясным взором» в самого себя. – Перья как бы распушить… Мол, посмотрите на меня! Типа, как поётся в песне: «Я – супер, детка!.. Да!.. Да!.. Ей-ей!..»

– Да ладно тебе!.. – осадила его Натуся (она не любила проявления такого… как это говорят, амикошонства… откровенного – как бы фатовства, что ли… с оттенком некоторой пошлости, даже и напускной как бы – в общем, понтовства какого-то чрезмерного…)

– Перья цветные, конечно, распушить нормально!.. – снова, как мне показалось удачно, выразился я. – Но кочет – это петух, и он не крякает, а кукарекает!.. И зачем этому парню распушать перья и ходить кочетом, если её возвратить уже нельзя?..

– Ну ты заладил: нельзя-нельзя, не возвратить!.. – уставился на меня Аркана.

– Это не я заладил, – возразил я, – это в песне так поётся!..

– Да там же поётся не «открякать», а «окликнуть»! – пояснила Натуся, видимо, припомнив слова песни или так и не поняв, что я прикалываюсь.

– Вот! А ты заладил: «открякать» да «открякать»!.. – выпалил в мою сторону Аркана. И снова надулся.

Я ничего не стал говорить.

– А зачем ему её окликать, если возвратить её уже нельзя?.. – вздохнул Димыч и призадумался – «более глубже» («сделал вид»; он-то понял, что я прикалываюсь).

– Девушкам логика не нужна, у них интуиция, – устремив «мечтательный взор» вдаль, произнесла Натуся.

А меня осенило.

– Ребята, а ведь «открякать» – это далеко совсем не «ущербный вариант» слова в этой хорошей песне, из которой это слово, как говорит пословица, не выкинешь, – вычурно проговорил я («шибко очень» люблю приколоться среди «друзей и подруг»). – «Открякать» – это же одобрение! Представьте: сидят на лавочке «дедки» и мужчины, скажем, средних лет… И идёт она – красивая такая! Прям «конец света»… Рядом проходит… И вот, мужчины и «дедки» начинают восхищаться ею. Сначала – не так явно, а потом всё явнее и явнее, и даже, как говорят, крякают от восхищения в прямом и переносном смысле этого слова: «У-ух, какая!.. И-ех, какая!..» Крякают так и восхищаются. И переглядываются между собой. Мол, смотри-ка ты, какая, а!..

– Да, это замечание, я думаю, наиболее правильное! – подхватила Натуся.

– Ну нормально, вообще-то… – «сдулся» и сдался Аркана.

– Да, так оно и есть! – подытожил Димыч.

А в форточке уже «играла» другая песня:

…Сладку ягоду рвали вместе,Горьку ягоду – я одна…

Грустный женский голос не столько «надрывался», сколько «драматически» повествовал и констатировал.

– А кто поможет-то?! – отрезал Аркана в сторону форточки.

– А вот я думаю, – начал я, чтобы вновь вернуть наш разговор, как говорят, в «конструктивную и творческую плоскость», – что ягоды не рвут, а собирают…