Мама, я тебя простила

Елена Глинская

Мама, я тебя простила

Авторское обращение

Эта книга — не прообвинения и не про поиск виноватых.

Она про попытку понять.

Ядолго жила с ощущением, что мои родители холодные и нелюбящие. Мне казалось,что им нет до меня дела, что я для них лишняя и неудобная. Годы шли, а внутринакапливались обиды, злость и боль от постоянного чувства ненужности. Ястрадала от этого, не всегда понимая, как сильно прошлое управляет моей жизнью.

Эта история — мой путьвзросления, проживания утраты, боли детства и медленного выхода из ролиребенка, который все время ждет любви. Я не пишу, чтобы осудить своихродителей. Я пишу, чтобы перестать смотреть на них глазами маленькой девочки —и наконец увидеть живых, сложных, травмированных людей.

Если,читая эту книгу, вы узнаете себя — знайте: вы не одни.

Если внутри поднимется злость, грустьили сопротивление — это нормально.

Если что-то откликнется слишком сильно —возможно, именно там начинается ваше собственное понимание.

Этакнига не обещает быстрого исцеления.

Она про честный взгляд — на себя, насвое прошлое и на тех, кто был рядом.

Ипро то, что, изменив внутренний мир, можно изменить и отношения — шаг за шагомприходя к близости, теплу и ощущению, что вы действительно семья.

Глава 1. Уход брата

Сквозьтяжелый сон я услышала резкий звонок мобильного телефона. В голове стоял липкийхолодный туман. Мысли сбились в плотный, непробиваемый ком.

Вчерая отчаянно рыдала. Выла от бессилия и пульсирующей боли в душе… понимая, что выходанет. И наконец, я сдалась. Встала на колени, сложила ладони вместе, и попросила:«Забери его, Господи! Забери, чтобы он больше не мучился».

Энергиязакончилась. Плакать я уже не могла… да и думать тоже. Я дошла до кровати, рухнулана нее и мгновенно уснула…

Телефоннастойчиво звонил. Я села на кровати и почувствовала лихорадочную дрожь. Мне былострашно, дико страшно поднять трубку.

—Почему ты не берешь? — спросил муж, сочувственно посмотрев на меня.

—Это Люда, — ответила я, — сейчас только восемь утра, она никогда так рано не звонит.

Мужпонимающе кивнул, он тоже догадался.

—Надо взять, ничего уже не изменится.

Трясущимисяруками я схватила мобильный.

—Алло... — прохрипела я.

—Саша умер, — голос снохи был поразительно спокоен.

—Когда? — спросила я, удивляясь своей невозмутимости. Внутри меня была тишина, аснаружи ни один мускул не дрогнул.

—Пятнадцать минут назад.

—Папа знает?

—Я уже сказала ему. Остальным тоже позвоню.

—Хорошо, сейчас будем брать билеты. К ночи прилетим. Завтра утром я к тебе приеду.

—Жду вас, до завтра.

Сын-подросток,подошел и крепко меня обнял. Слез не было. Я чувствовала себя какой-то замороженной,немного отрешенной и как будто отключенной от реальности. Я еще не понимала, чтоу меня и Люды, это была такая реакция на жуткий стресс, — шоковое состояние. Организмызамерли, давая нам передышку, чтобы мы могли аккумулировать силы на проживание травмирующегособытия. Сработал защитный механизм психики, предотвращая эмоциональную перегрузку.

Меняпрорвало примерно через пару часов. Я выбирала одежду черного цвета в торговом центре.Деловито и спокойно объясняла продавцу, что мне нужно. А потом мы зашли с сыномв кофейню и сделали заказ. Официант еще не успел отойти, как я почувствовала огромнуюволну горя, которую не могла уже сдерживать. Плотина прорвалась. Мое лицо скривилось,я сощурила глаза, пытаясь успокоиться, потянулась за бумажными салфетками и зарыдала.

Потокбезутешной боли бурно выплескивался из меня, размораживая сердце и чувства. Людисмотрели на нас с любопытством и жалостью. Мне было неприятно. Хотелось скорее спрятатьсяот посторонних глаз, ведь я не привыкла плакать при ком-то. Еще в детстве, спасаясьот несправедливого отношения родителей, я закрывалась в ванной, а там уже тихо лиласлезы, стараясь не издавать ни звука.

Вечероммы сели в такси и отправились в аэропорт. Уже в машине, я заглянула в маленькоезеркальце. Мое лицо было бледной застывшей маской в обрамление черной повязки. Итолько ярко рыжие волосы контрастно выбивались из общей картины траура.

Раноутром я созвонилась со снохой и папой. Через час мы должны были встретиться на кладбищев агентстве ритуальных услуг. Муж поехал со мной. Увидев отца, я чуть не разревелась.Плечи ссутулились под невидимой тяжестью. Во взгляде отражалась лишь пустота.На белом лице ни кровинки. Горе поглотило его. Он был растерян, словно маленькийребенок. А я так желала опереться на папино плечо. Хотела передать ему главную рольв этих скорбных мероприятиях. Однако поняла, что мне снова придется быть сильнойи не давать волю чувствам пока не решу все дела.

Людатоже была подавлена и потеряна. Она прошла самое ужасное, была с Сашкой от началаего болезни до последней минуты жизни, видела самое страшное: его последний вздохи затухающий взгляд.

Вритуальных услугах мне пришлось взять на себя переговоры и быть ответственной завсе процессы. Папа и сноха расплакались и полностью отдались горю. Я еле сдерживалась,чтобы не присоединиться к ним. Но не могла позволить себе прекратить быть взрослой,предстояло много дел с документами и организацией похорон.

Явыбрала все, что нужно и нам посчитали общую сумму. Мой муж оплатил это горестноемероприятие, так как у Люды не было денег. Она сидела в декрете с маленьким сыном,а брат уже давно был не способен зарабатывать.

—Кто поедет за телом? — спросила организатор.

Папас Людой растерянно переглянулись и промолчали.

—А куда нужно ехать? — вздохнув спросила я. Мне было страшно видеть брата мертвыми хотелось отсрочить этот момент.

—Это примерно в часе езды от нашего района, я дам вам адрес. Так, а кто сегодня соберети привезет документы, о которых я рассказывала? Тоже вы?

—Да, я.

Закончиввопросы в ритуальном агентстве, мы поехали с мужем решать остальные дела. В таксия смотрела в окно и мелькающий апрельский пейзаж исчез. Память отбросила меня ввоспоминания.

Яне помню своей жизни без него. Он всегда был рядом...

Когдаменя привезли из роддома, Сашка встречал меня детской искренней улыбкой и щенячьимвосторгом. Правда, позже… он тыкал мне в глаза пальцем и кричал: «Кукла!». А ещеон отбирал у меня соску-пустышку, засовывал ее себе в рот и прятался за занавеской,пока я истошно орала.

Мывыросли вместе. Мы брат и сестра. Мы погодки.

Когдая научилась ходить, у нас начались первые драки. Мы не могли поделить игрушки, книжки,карандаши и весь этот мир.

Вчетыре года я уже гуляла под его присмотром и всегда только с мальчишками. По сути,лет до девяти–десяти у меня не было девчонок подружек.

Братпоказывал мне, как курить бычки от папирос, когда мне было пять. Сашка смешно выпячивалгубу и делал вид, что выдыхает дым. За это папа наказал его ремнем, а я тем временемкак трусиха пряталась в ванной комнате. Мы жевали смолу деревьев, ели обожженныеголубиные перья, взрывали карбид, жгли костры, лазили по крышам… Этот список бесконечен.

Помню,как в младшем школьном возрасте мы завели домой двух огромных дворняг, пока родителейне было дома. Они покушали и не захотели уходить. Легли подремать на любимый маминпалас. Грязные собаки, которые постоянно чесались из-за блох. Чтобы их «выкурить»из квартиры, мы скормили им все мамины котлеты, но животные оказались хитрее нас.Они доходили до двери, а дальше — ни в какую!

Потоммы, со всей нашей детской безмятежностью, побежали гулять. Представляю, что чувствоваланаша бедная мама, когда зашла домой и услышала грозное рычание. Собаки охранялитерриторию. Ей пришлось звать соседа на выручку…

Однажды,когда мне было пять, а брату шесть лет, мы ушли с общим товарищем детских игр наего дачу, за пять километров от дома. Там нам было очень весело. Мы ели соседскуюклубнику, зеленый горошек, пытались сделать салат из редиски, а еще купались в ржавойбочке. Мне было стыдно ходить в трусах перед мальчиками, и поэтому я залезла в бочкупрямо в своем белом новеньком костюме, который после этого стал бежевым… Как насне убили мамы, разыскивая пропавших детей по всему району?

Мыумели весело играть и неистово сориться, всегда с жуткими схватками. В подростковомвозрасте эмоции накалились до предела и ругались мы еще ожесточеннее. А затем нассловно перещелкнуло, и мы начали отлично общаться. Друзья превратились в общих. О, как веселомы всегда кутили!

Ярано вышла замуж, но брат часто приходил к нам в гости. Он все время был рядом.А через некоторое время нам с мужем стало тесно в нашем городе, и мы уехали…

Мы,конечно, созванивались, но не часто. Всех закрутила бытовуха, дети, работа, проблемы.Но я всегда знала, что он есть у меня. И для этого совсем не обязательно было частовидеться.

Мойсын обожал дядю, любил ходить к нему в гости, когда мы приезжали в город детства.Вспоминаю наши душевные вечера: я, брат, сестренка, мой сын и наши половинки. «Кланв сборе!» — всегда думала я, когда мы встречались вместе.

Апотом… Привычный мир рухнул… Раскололся на миллионы осколков, потерял краски… Яузнала, что брат неизлечимо болен. Мозг отказывался верить, цеплялся за призрачнуюнадежду, душа выла, сердце болело непрерывно! Я летала к нему, помогала, подбадривала,звонила почти каждый день. Искала выход. А его не было. Мы прошли многое за те полгода:его черную депрессию, отрицание, злость на весь мир и, наконец-то, принятие…

Вспоминаюпоследний свой приезд, как мы сидели в квартире, где прошло детство, в родном доме,где все было сделано его руками — ремонт, поделки, всякие «вкусные» штучки — и говорили…

Насоставили одних в маленькой кухоньке, и тогда я первый раз в жизни сказала брату,что люблю его. Он молча смотрел на меня, но взгляд был полон любви и нежности.

Апосле Сашка спросил: «А может, это неправда? Может я не умру? Ведь одна бабка нагадаламне длинную жизнь. Как ты думаешь, вдруг я долго проживу?» Я мотала головой, подавляявсхлипы, давясь слезами и шептала: «Весна, весна, весна…» Я чувствовала, я знала…

Второгоапреля его не стало… Такова жизнь, таков наш мир, таков закон сансары. Никто невечен под луной, просто у всех свой срок… Мне мучительно тяжело, но я принимаю это…

Родителипо-разному восприняли смерть брата.

Мама,как мне казалось, выслушала эту новость с безразличием, будто это было обыденноесобытие, которого она ждала. Она практически не появлялась в квартире у брата впериод его болезни, ничем не помогала и жила своей жизнью. Меня не удивило ееповедение, холод матери и ее безучастность я ощущала всю жизнь.

Отецкак-то растерялся, не очень поверив в страшный смертельный диагноз. Видимо, он такзащитился от боли. Папа приходил к Саше, маленькому внуку и снохе, но материальнойпомощи от него не было никакой, хотя возможность у него имелась.

Братболел и не работал, Люся сидела с трехлетним малышом, денег у ребят не было. Мыс мужем ежемесячно посылали им переводы на бытовые нужды.

Меняобижало, что родители не проявили себя в тяжелый для семьи период. Как и вдетстве, полная безучастность к проблемам своих детей.

Отецжил с бабушкой, а мать у своего нового мужчины. Они уже давно были в разводе.Их разрыв никак меня не тронул, скорее был ожидаемым событием. Родители необщались и делали кислое выражение лица, терпя друг друга при случайныхвстречах.

Похороныпрошли в безутешной скорби. Когда мы привезли брата и вышли с мужем и сыном из катафалка,то я просто обомлела от количества народа вокруг нашего подъезда. Казалось, чтопришел прощаться весь квартал.

Мыпереехали на эту улицу, когда мне было всего четыре года, а Сашке почти шесть. Здесьпрошли наши детство и юность. Из этого дома я выходила замуж, а брат, наоборот,привел сюда жену. Здесь гуляли наши дети и дети наших друзей. А соседи старшегопоколения старели на наших глазах.

Невыплаканныеслезы громадной льдиной застыли у меня в груди и норовили растаять. Но я не моглапозволить себе расклеиться. Кто-то должен был следить за организацией процесса,а мои родители не хотели мне помогать.

Прощаниена кладбище уже близилось к завершению, когда Людина мать, теща моего брата, вдругначала причитать и кидаться на гроб. И все развалилось! Рассыпалось на мелкие кусочкипазла, который я так старательно собирала. Рыдали все: и женщины, и мужчины. Плакалв сторонке мой четырнадцатилетний сын. Только я держалась до последнего.

Женщина-церемониймейстершепнула мне на ухо: «Пора закапывать, иначе общая истерия не скоро кончится». Яустало кивнула ей, желая поскорее завершить этот мучительный этап.

Ужев кафе я с облегчением расслабилась. Ушли последние посторонние люди и осталисьтолько члены семьи и самые близкие. Мама сидела со своей подружкой. Их глаза блестелиот вина, и они весело хохотали. Обстановка действительно разрядилась. Хотелось вспоминатьСашу как живого и прекратить горевать хотя бы на время.

Вседелились разными историями. Было ощущение, что брат сидит с нами за столом и тожесмеется. Даже бледный отец стал улыбаться. Я говорила о нашем детстве, рассказываласмешные ситуации, которые с нами происходили, и в один момент меня накрыло... Ледрастаял, и я не могла его больше сдерживать. Поток слез извергался из меня, каклава из вулкана. Меня обняла сноха Люда, и мы плакали уже вместе, держась друг задруга, как за спасательный круг.

Еебрат подошел к нам, его руки легли поверх наших плеч. От этого доброго сочувствиястало легче, и мы наконец-то успокоились.

Летопочти пролетело и в конце августа мы отправились с сыном в Грецию на остров Крит.Муж не смог присоединится к нам из-за работы. Мы наслаждались отпуском вдвоем.

Чудесныйюжный город, бирюзовое чистейшее море, уютный маленький отель, но все это не спасаломеня от липкого горького состояния потери брата.

Да,я жила и испытывала разные эмоции. Радость, удовольствие, улыбки случались тоже.Но ежедневно меня пронзало болью, становилось трудно дышать, грудь сдавливал тяжелыйкамень непрожитой до конца потери. Каждый вечер я вспоминала, горевала, а соленыекапли, которые я не успевала вытирать, стекали на мою горячую шею.

—Мама, у тебя депрессия! — в один из последних вечеров нашего отдыха сказал сын.

—Нет у меня депрессии. Я просто еще не до конца отошла.

—Саша умер второго апреля, прошло почти пять месяцев, а твое состояние совсем неменяется. Нужно что-то делать, мам. Иди к психологу!

—Сынуль, не нужен мне никто. Я сама как психолог помогаю людям. Вспомни, сколькодрузей и знакомых обращается ко мне за моральной поддержкой. И вообще, я давно хотелаполучить психологическое образование.

—Мам, ну тогда бери и поступай в институт.

—Когда?

—Сейчас.

—Но уже конец лета, я не успею.

—Сможешь, если действительно захочешь, — сказал мой юный мудрец.

Воттак я попала в институт и стала учиться на психолога. В группе было много девчонокпримерно моего возраста. Почти все из них пришли решать свои внутренние проблемытак же, как и я. Это был увлекательный период моей жизни, в процессе которого янаводила порядок в своей голове и перетряхивала свои травмы и обиды.

Моиродители были отдельной большой болезненной темой. Мне казалось, что, став взрослойженщиной, я нашла прекрасный выход, чтобы не страдать из-за прошлого: стала относитьсяк папе и маме, как к неразумным детям. Тогда мне стало легче простить их за прошлое.

Подменапонятий помогла мне не прекращать общение с ними, но саму суть не решила, — об этомявно говорила моя вечная проблема с кожей. В тридцать пять лет я еще страдала отакне, которое началось у меня в переходном возрасте. Что я только не перепробовала,стараясь избавиться от него.

Тогдая еще не знала, что впереди меня ждали два с лишним года учебы и большие измененияв жизни.

Потеря не проживается быстро.Иногда она растягивается на годы и прячется в теле, в реакциях, в молчании. Этоне слабость, а способ психики пережить то, слишком больно принять сразу.

Глава 2. Копилка с обидами

Яродилась в обычной советской семье — такой же непримечательной и похожей на многиедругие, как типовая пятиэтажка во дворе, в которой мы жили. Когда я появилась насвет, моему брату было полтора года и мама еще не понимала, как ей будет труднос погодками.

Родителине очень обрадовались, когда узнали о второй беременности. Во-первых, у них былмаленький ребенок и они не собирались заводить еще одного так рано. Во-вторых, онижили с моей бабушкой по папиной линии в небольшой двушке. Бабуля занимала болеепросторную комнату, а родители с братом жили в тесной и узкой.

Наверное,я должна благодарить за свою жизнь врачей, которые отговорили мать делать аборт.

Еслибрат Сашка родился пухленьким, с белоснежной, как молоко, кожей, пушистыми светлымиволосами, голубыми глазами, а также спокойным характером, то я была его антиподом.Огненно-рыжая, худая, синющая из-за тугого обвития пуповины, которая мешала мненормально дышать, и очень неугомонная. С первых же минут появления на свет я оралатак, что даже врачи удивлялись: «Сколько же в ней силы! Горланит на весь роддом».

Отец,увидев цвет моих волос, обомлел. У него темно-русые волосы, у матери пепельно-русые.Начались долгие разборки с поиском рыжего соседа, обвинение матери в нечистоплотности,пока бабушка не положила конец всем спорам, вспомнив свою прабабку, у которой, ксчастью, тоже был огненный цвет волос.

Родителипоженились без великой любви, а может и не было у них никакой любви... Мама приехалапо распределению из другого города работать на заводе мастером сразу после окончанияучебы в техникуме. Молодая симпатичная девчонка, веселая и дерзкая в силу своеговозраста, она начала встречаться с папиным другом, Павлом. У них была взаимная страстнаялюбовь и упрямые характеры. После очередной ссоры, Паша назло маме, закрутил романс другой девушкой. Мать очень страдала, а потом в отместку стала встречаться с моимотцом. Все банально и очень печально. Подарком после свиданий стал мой брат, поэтомуони и поженились.

Мамасбежала от своих родителей в новую жизнь. Хотела добиться многого: подняться назаводе, пойти учиться дальше, а в итоге ей пришлось создать семью с нелюбимым мужчинойи переехать жить в общую квартиру под контроль моей железной бабули.

Моябабушка очень сильная, строгая и деспотичная женщина. Либо все должно быть, какскажет она, либо никак. Компромиссов она не терпит. Бабуля прошла войну, и самаподняла трех сыновей, так как дедушка рано умер, что еще сильнее закалило ее характер.Она сразу невзлюбила мою мать и всячески придиралась к ней, а еще настраивала моегоотца против жены. Поэтому мама ненавидела ее и боялась. А нас с детства приучилиобращаться к бабушке не иначе как «баба Варя», безо всяких ласковых слов.

Итогомсломанных крыльев матери стала вторая беременность и дикое желание поскорее уехатьиз-под гнета ненавистной свекрови. Поэтому она сразу после второго декрета пошлана работу дворником, так как только там очень быстро по выслуге лет давали служебныеквартиры.

Мамавсегда говорила, что мне нужно было родиться мальчиком, а брату — наоборот. Я рослабойкой, активной и дерзкой девчонкой. Сашка же был спокойным, умел в одиночествеподолгу играть с конструктором и робел в компании других детей.

Моямать никогда не проявляла к нам с братом любви и тактильного тепла. Нас не обнималии не целовали, я не помню ласковых слов от нее. Она была закрытой, холодной и какой-тобезразличной к нашим чувствам. Иногда она оживала ненадолго, но затем снова уходилав себя. Отчетливо вспоминается ее часто раздраженное выражение лица, которое послерождения младшей сестры превратилось в откровенно злое.

Отецизначально был другим. Мы с братом любили с ним играть и беситься. Устраивали втроемкучу малу и громко заливались смехом. Больше всего я обожала, когда папа забиралменя из детского сада. Он был моим любимым голубоглазым богом с веселой улыбкой.

Помню,как летом мы шли с ним за руку, возвращаясь домой. Светило ласковое вечернее солнце,на голубом небе ни облачка, дул легкий приятный ветерок. По дороге заглядываем вмагазин, где отец мне всегда покупал мороженное и стаканчик персикового сока с мякотью,который продавался в огромных стеклянных колбах на розлив. И казалось, что еще нужнодля счастья?

Однажды,когда мы только успели пообедать в группе и нужно было укладываться на нелюбимыйвсеми послеобеденный сон, во входную дверь постучали. Мы, веселая и смешливая малышня,стали громко кричать:

—Кто там?!

Воспитательницаотогнала нас и открыла дверь. И тут я увидела своего любимого папку. Он смотрелна мои счастливые и удивленные глаза и хохотал.

—Это мой папа! — вопила я всем. — Это мой папа за мной пришел!

Акогда отец уезжал в длинные командировки, я ждала его долго, смотря в окно на крышипятиэтажек с нашего девятого этажа, и бесконечно пытала маму:

—А папа где? Где папа? Где?

Мама,отвечая по десять раз на одни и те же мои вопросы, начинала злиться:

—Где-где? В баланде!

—Мама, а где баланда? — упорно допрашивала я. — И когда оттуда возвратиться мой папа?

Ивот наступал день, когда мама объявляла о его приезде. Тогда мы со Сашкой были оченьвозбужденные и радостные. День тянулся бесконечно. Наступал темный поздний вечер.

—Спать пора! — ругалась мама.

—Нет! Мы не хотим спать! Мы папу ждем! — кричали мы и начинали хныкать.

Затемраздавался резкий звонок в дверь, и мы бежали со всех ног. Входил отец, радостный,смеющийся, хватал нас в охапку, и мы визжали от удовольствия. А потом он дарил намподарки: куклу, машинки, юлу и кучу всего интересного. Однажды он даже приехал сигрушечным, похожим на настоящий, автоматом на шее и стал громко стрелять! Мы хохоталикак ненормальные.

Иногдая думаю, почему же потом у нас так изменились отношения с отцом? Кто был в этомвиноват? Может на это повлиял наш возраст, тяжелые времена или его разочарованностьв жизни? И куда же он делся, мой самый лучший папа на свете?

Дорождения младшей сестры у меня не было обид на родителей. По крайней мере я ничеготакого не помню. У нас не было никаких разделений с братом, никого не выделяли,никого особенно не ругали, все было поровну. Я никогда не ощущала Сашку старшим.Как будто мы с ним были близнецами-неразлучниками. Вместе гуляли, проказничали,увлекались разными играми, ссорились и мирились, дрались и снова дружили.

Когдамне исполнилось одиннадцать с половиной лет, родилась моя младшая сестренка Надя.И привычный мир исчез. Моя беззаботная жизнь завершилась. Это был девяносто второйгод, очень тяжелый и нищий для многих людей в нашей стране.

Папане хотел третьего ребенка, так как это были лишние траты и хлопоты. Но, по словаммамы, беременность она заметила поздно, и малышка появилась.

Помнюсвою замученную мать, тонкую, как спичка, в застиранном хлопковом платье у плиты,мешающей ложкой пустой гречневый суп. Его я, кстати, так и не ела, испытав отвращениепри виде коричневой жижи. И ненавижу это блюдо до сих пор.

Умамы не хватало ресурса на младшую сестру, поэтому ее воспитание потихоньку полностьюлегло на мои хрупкие плечи. Надюшка была очень беспокойная. Кричала по ночам и плохоспала. Однажды я проснулась от дикого ора. Мать как сумасшедшая трясла вопящегомладенца и громко ругалась, что выкинет ее в окно. Я протянула руки.

—Мама, дай ее мне.

Онакинула ее с такой злостью, что маленький лобик довольно больно ударил мне в подбородок.Я прижала дрожащий сверток к груди. Сестра всхлипывала и была горячей от плача.Меня накрыло волной сочувствия и любви. Хотелось реветь самой, но я сдержалась истала мягко укачивать. Через пять минут она успокоилась и уснула. А я еще долгосидела в темноте с ней на руках и боялась переложить в кроватку, чтобы не разбудить.

Послеэтого случая моя обязанность качать сестру стала постоянной. Как и уделять ей каждуюминуту свободного времени, невзирая даже на школьные домашние задания. Когда Надюшкебыло месяцев шесть–семь, родители уже позволяли себе уйти в гости на несколько часов,забывая оставить даже бутылочку с кашей. Я делала все сама, методом проб и ошибок,как умела. Затем они стали ездить вместе на дачу на целый день. А мне в это времянужно было не только смотреть за ребенком, но стирать огромное количество мокрыхползунков и готовить на всех еду. Мое детство закончилось. Я уже не имела на негоникакого права.