Сыщик Корецкий Дело о русалке

Надворный советник со значением посмотрел на Митю. Тот едва заметно кивнул.

– Григория Александровича очень взволновало письмо от графа Лепетунова, предводителя Лисецкого дворянства, – вмешался полицеймейстер. – Граф беспокоится о благополучии белозёрских помещиков, требует прислать полк, но это… крайняя мера.

– Которую ни мне, ни Владимиру Ивановичу использовать не хочется, – добавил Усолов, разводя руками; при этом тон его снова стал шутливым. – А губернатору нашему – и подавно. А пойдут письма, полетят в Петербург быстрее ветра. Понаедут столичные чиновники, разворошат муравейник, найдут даже то, чего нет. Ведь нет же ничего, а, Владимир Иванович?

– Нет, – сквозь зубы ответил Ершов.

– Вот и я говорю, что нет. Так Его Сиятельству[4] и отписываюсь: в Рогожской губернии всё тихо, не беспокойтесь. Не хочется, господа, обманывать министра, знайте ли. И письма иного, совсем не приятного рода писать… Виниться, отставки просить не хочется. Владимир Иванович, думаю, в этом смысле со мной солидарен.

– Да, вполне, – покивал сильно побледневший полицеймейстер и посмотрел на Дельшанского. – Николай Владимирович, нужно во всём этом деле поскорей разобраться. Может быть, отправим вместе с Корецким, раз уж господин Усолов так настаивает на его участии в расследовании, Желткова? Он только из отпуска, насколько я помню, и полон сил…

– Владимир Иванович, – надворный советник пронзил полицеймейстера взглядом, – нужно отправить того, чьё имя на слуху. Не хватало ещё, чтобы дворяне Лисецкого уезда решили, будто бы их беды нам безразличны. Кроме того, этот… как его, Степухин, при неплохом чине. А Желтков ваш – кто он? – это уже Дельшанскому.

– Коллежский регистратор, – ответил тот, приподнимаясь. – Но очень способный человек, очень!

Усолов недовольно отмахнулся, а Митя вздохнул. Нет, определённо, никогда в жизни не захочет он взлетать так высоко, чтобы трястись за своё место и бесконечно угождать, лицемерить и разводить политесы!

Подумал и тут же устыдился.

«А не ты ли, Митенька, не далее как полчаса назад с карьерою своей прощался? – протянул противный голос в голове. – Неужто не трясся?»

Трясся. И думал, что жизнь кончена. И, узнав, что едут они с Дельшанским к полицеймейстеру, едва в отчаяние не впал. Да, самолюбив ты, Митя, сверх всякой меры. Это тебя однажды и погубит!

– Господа, не будем спорить, – Усолов поднял руку, останавливая спор, – это бессмысленно и пользы делу не несёт. В Белозёрское поедут Степухин и Корецкий. Первый займётся расследованием непосредственно убийства, а второй – поисками того или тех, кто разжигает бунт. Подозреваю, что обе линии расследования приведут к общему знаменателю.

– Дело ваше, – раздражённо буркнул полицеймейстер и посмотрел на Дельшанского. – Распорядитесь там, Николай Владимирович. Пусть завтра же отправляются. Бумаги по делу вам передаст мой адъютант. И… вы уж не подведите!

Дельшанский встал и поклонился.

– Сделаю всё, что требуется, ваше высокоблагородие! Корецкий, идём! Времени мало.

Митя никогда не страдал от бессонницы, но в ночь перед отъездом из Рогожска спал на удивление плохо. И виной тому была не только жаркая, сухая погода, установившаяся в губернии в начале июля, но и странные, даже немного дикие полусны.

Видел он то барышню в жёлтом платье, с трудом волокущую по мостовой огромный, величиной с бочку, ридикюль, то рыбку с золотой чешуёй и блестящими зелёными глазами, скользящую по водной глади, то городового, из карманов которого высовываются длинные коричневые языки. Спать, когда снится такое, было совершенно невозможно, поэтому большую часть ночи Митя провёл сидя в кресле возле окна и раздумывая над теми сведениями, которые удалось добыть из доклада урядника Фролова, так ловко проворонившего или же намеренно проигнорировавшего очевидные факты в деле о белозёрских утопленниках. Думал он и о том, чего в докладе не было: о русалке.

Ещё недавно Митя Корецкий посмеялся бы над всяким, кто рискнул всерьёз заговорить о всякого рода нечистистых силах, но не теперь, не после всего, чему стал свидетелем. И если белозёрские крестьяне говорят правду и в озере живёт русалка, дело может приобрести весьма неожиданный оборот.

Из Рогожска выехали рано утром в четверг и только к вечеру добрались до Лисецка. Переночевали в единственной в городе гостинице, а наутро, прихватив с собой Аркадия Петровича Лепетунова, предводителя уездного дворянства, отправились в Белозёрское.

О деле говорили много и обстоятельно. Алексей Игнатьевич Степухин почти сразу поделился с Митей своим видением и объявил, что не намерен придерживаться какой‑то одной линии расследования. Напротив, планировал он раскинуть сети сразу на несколько «рыбок»: и босых, и хорошо обутых. На вопрос о русалке высказался в том смысле, что «она же на ветвях сидит, а не в озере плещется», – и рассмеялся.

Разумеется, ни в русалок, ни в иных каких чудищ Алексей Игнатьевич не верил. Зато верил он в человека и низменные страсти, побуждающие совершать преступления: месть, зависть и любовь.

Митя прежде не работал со Степухиным, но о его методах расследования был наслышан и хотел увидеть Алексея Игнатьевича, так сказать, в действии. Отчего же не поучиться у талантливого сыщика, коли представилась такая возможность? Тем более что Корецкому досталась роль скорее помощника «звезды» рогожского сыска, а не сыщика, ведущего самостоятельное расследование.

Была, правда, у него и вторая роль. Мерзкая, грязная, такая, что от одной мысли о ней хотелось выть: доносчика. Согласно инструкциям из письма, полученного накануне вечером, Мите надлежало фиксировать на бумаге все действия Степухина. Письмо, подписанное именем надворного советника Усолова, на просьбу не походило. А был это приказ – прямой и недвусмысленный, означающий, что настало время расплачиваться за услугу, оказанную молодому сыщику петербургским чиновником.

Догадывался ли Степухин о том, что приставленному к нему в напарники Корецкому отведена роль доносчика, оставалось загадкой. Покамест ни манерой поведения, ни словом не проявил Алексей Игнатьевич свою осведомлённость. На Митю смотрел мягко, почти по‑отечески, хоть разница их в возрасте была невелика. Говорил откровенно, планами на предстоящее расследование делился. В общем, вёл себя так, будто знакомы они давно и уж не раз работали вместе.

Что на самом деле скрывалось за вежливой улыбкой Степухина, распознать было невозможно. Однако Митя твёрдо решил, что никаких доносов писать не станет. И пусть Усолов что хочет с ним делает!

В Белозёрское прибыли к обеду. Могли бы и раньше, но пришлось убирать с пути упавшее дерево. Поначалу сдвинуть толстый, суковатый ствол попытался возница, но один не сдюжил. Тогда Митя выбрался из экипажа, скинул пиджак, засучил рукава сорочки и помог несчастному. На операцию по освобождению проездных путей ушло не менее получаса. Пока приноровились волочить ствол, пока убрали обломанные ветки, солнце окончательно вошло в зенит. А когда снова двинулись в путь, выяснилось, что Белозёрское уже совсем рядом, за пролеском.

И в самом деле, меж неплотно стоящих берёзок увидел Корецкий, решивший ввиду окончания путешествия прокатиться на козлах рядом с возницей, деревянные постройки в один и два этажа.

Возница натянул поводья, и экипаж остановился посреди широкой дороги, по обе стороны от которой стояли крестьянские избы и бараки. Вокруг не было ни души, и стояла такая тишина, что можно было услышать, как где‑то вдалеке квакают лягушки. Село казалось то ли вымершим, то ли только что покинутым. И ничто здесь не напоминало о каких бы то ни было волнениях.

– Куда править, ваше высокоблагородие? – спросил кучер. – Прямо, аль налево ворочать?

– Прямо, – ответил предводитель дворянства, высунув из окна экипажа лысоватую макушку, – а как до водонапорной башни доедешь, правее бери. Н‑да, – добавил он, когда экипаж заскрипел колёсами по песчаной дороге, – тишь да гладь, да Божья благодать. И не скажешь, что не так давно тут чуть всё дотла не спалили!

Митя озирался, прислушивался, прикидывал, где может находиться озеро. Так уж вышло, что от деревенской жизни Митя Корецкий был отчаянно далёк. В детстве несколько раз гостил он с семьёй в поместье Даниила Захаровича Икончикова, приходившегося отцу двоюродным братом. В поместье у Даниила Захаровича были охота и рыбалка, которые Август Николаевич прежде так уважал, что готов был тащить всю свою семью по просёлочным дорогам чуть ли не двое суток. С годами отец остыл, нашёл себе новое занятие и теперь всё свободное время проводил в мужском клубе, где помимо приятной компании и отменных напитков подавали самую что ни на есть настоящую дичь.

Митя плохо помнил время, проведённое в поместье дяди, – то ли оттого, что был в ту пору совсем мал, то ли оттого, что не происходило с ним ничего интересного. Отсутствие сведений о жизни в деревне могло в нынешней ситуации сыграть с ним злую шутку, а потому следовало как можно скорей найти знающего и заслуживающего доверия человека, который поможет экспозицию Белозёрскую прояснить и ценные сведения предоставит.

Экипаж остановился у добротных деревянных ворот, за которыми, с козел это было хорошо видно, располагался двухэтажный дом на каменном основании. Из‑за угла дома выглядывал край небольшого здания, скорее всего – флигеля. За флигелем располагался тенистый сад. Никаких хозяйственных построек Митя не увидел и решил, что они находятся позади дома.

Меж тем ворота, до того, по‑видимому, запертые изнутри, со скрипом открылись. Митя увидел сначала прилизанного мужика в красной рубахе, заправленной в коричневые штаны, и в поношенных, но вполне себе крепких сапогах. Следом за мужиком показались два удивительно похожих друг на друга субъекта, которых Лепетунов, выбравшийся из экипажа, тут же назвал:

– Кирилл Митрофанович, Николай Сергеевич, приветствую!

Помещики кинулись жать Лепетунову руки. Были они одного роста, одного сложения: плотные, пузатенькие. Лица имели сытые, откормленные, взволнованно‑радостные. Отличали помещиков Хованова Кирилла Митрофановича и Сычёва Николая Сергеевича лишь, пожалуй, степень волосатости на круглых головах да цвет глаз.

– Ждали, ждали вас, дорогой Аркадий Петрович! За запертыми дверями почитай уже вторую неделю сидим, Варвару Алексеевну охраняем, – тараторили они наперебой.

Лепетунов, как показалось Мите, почти что прослезился от такой тёплой встречи и, вырвавшись наконец из беспрестанно теребящих лацканы его пиджака рук, повернулся к показавшемуся из экипажа Степухину.

– Позвольте, господа, представить: Степухин, Алексей Игнатьевич, титулярный советник. Направлен сюда по личному распоряжению губернатора нашего, Григория Александровича, для, так сказать, разъяснения ситуации и установления порядка.

Степухин ловко спрыгнул с подножки экипажа, слегка поклонился и пожал протянутые к нему пухлые ручки Хованова и Сычёва.

– Рады, безмерно рады! – воскликнул Хованов. – Только где ж полк обещанный? Неужели ещё не подошёл?

– Полка не будет, господа помещики, – объявил Степухин, смягчая резкость тона приятною улыбкой. – Сами как‑нибудь дело уладим.

– Как не будет? – воскликнул Хованов и схватился за сердце. – Так перебьют же они нас! Как пить дать – перебьют!

– Не перебьют, – значительно ответил сыщик и, повернувшись вполоборота, добавил: – Ну что же вы, Корецкий, замешкались? Спускайтесь уже к нам. Господа помещики желают узреть всю нашу крохотную армию.

Митя спрыгнул с козел и подошёл к Степухину. Поклонился всё ещё раздосадованным ходом событий помещикам и произнёс:

– Добрый день, господа. Дмитрий Августович Корецкий, к вашим услугам.

Хованов и Сычёв переглянулись, а затем уставились на Лепетунова.

– Как же это, Аркадий Петрович? – пробормотал Сычёв. – Что же это?

– Лучшие сыщики Рогожской губернии, – Степухин широко улыбнулся и, незаметно толкнув Митю в бок, прошептал: – Право слово, Корецкий, привели бы вы себя в порядок. Здесь дама!

И в самом деле, за всей этой суетой Митя совсем позабыл, что сюртук его остался в экипаже, а рукава сорочки – до сих пор закатаны до локтя. Но тут же, при таком количестве народа, одёргивать рукава и оправляться не стал, хоть и чувствовал себя под удивлёнными взглядами белозёрских помещиков не вполне уютно. Да и поздно было, ибо упомянутая Степухиным «дама» выплыла из‑за спин Хованова и Сычёва и наклонила голову, приветствуя прибывших.

– Варвара Алексеевна, дорогая, – воскликнул Лепетунов, сорвавшись с места, чтобы приложиться к руке помещицы, – рад, безмерно рад! А это господа сыщики из Рогожска: Алексей Игнатьевич Степухин и Дмитрий Августович Корецкий.

– Добрый день, – негромко сказала Варвара Алексеевна. На лице её отразилась лёгкая досада. – Признаться, мы думали, вас будет несколько… больше.

Степухин галантно поклонился и повторил манёвр дворянского предводителя. При этом губы его задержались на тонкой руке помещицы чуть дольше необходимого.

– Мадам, дайте нам шанс, – попросил он, изобразив на лице мольбу. – Поверьте, рядом с нами вам ничего не угрожает.

– Что ж, раз вы говорите, – Лукина вздохнула и, словно бы что‑то решив, добавила: – Проходите в дом, господа. Сейчас накроют, отобедаем, а потом уже поговорим.

– Какое блестящее решение! – восхитился Лепетунов и, задев неподвижно стоящего Корецкого локтем, бросил вознице: – Эй, как там тебя, вещи разгружай.

– Прохор, помоги ему, – на ходу бросила Варвара Алексеевна мужику, который им открывал ворота. – И вели Митрошке лошадями заняться.

– Как прикажете, барыня, – поклонился тот, но к экипажу не спешил. Ждал, когда все пройдут.

Вот насчёт того, чтобы идти, вышло у Мити некоторое замешательство. Ибо с того самого момента, как увидел Варвару Алексеевну, не мог ни пошевелиться, ни свободно вздохнуть. Внутри у него сначала что‑то дрогнуло, а затем натянулось и замерло. И объяснялось это тем, что помещица Лукина, вопреки Митиным ожиданиям, оказалась не дамой в почтенном возрасте, а молодой, немногим старше самого Корецкого, и необычайно привлекательной наружности барышней.

Невысокая, тоненькая, с лицом ясным, но строгим, почти что иконописным, она походила на хрупкую фарфоровую статуэтку. В зелёных с золотистыми искорками глазах, которые, большой знаток по женской части и немного поэт, Алексей Корецкий назвал бы «чарующими», притаилась такая тоска, что у Мити заныло сердце.

«До чего красива, – подумал он, вздыхая, – и как несчастна!»

– Корецкий! – Степухин снова пихнул его в бок тростью, на этот раз более ощутимо. – Очнитесь уже. Прекрасное видение и её клевреты уже переместились в замок.

Митя моргнул и слегка удивлённо уставился на сыщика.

– Да, хороша, чертовка, – покивал Степухин, с ироничной улыбкой разглядывая лицо своего помощника. – Но вы, Корецкий, особенно не обольщайтесь. Мадам Лукина – тоже подозреваемая.

Митя, всё ещё изображающий из себя статую, от этого абсурдного заявления даже рот приоткрыл.

Подозреваемая? Она?

Нет, если этакая красавица может хоть кого‑нибудь жизни лишить, то ему, Мите Корецкому, в сыске не место! И если Степухин посмеет её обидеть, будет иметь дело с ним!

– О, видели бы вы, Корецкий, своё лицо! Для пользы дела, давайте договоримся, что дуэли устраивать будем только после допросов. Быть может, к тому времени рыцарствовать вам расхочется.

– Алексей Игнатьевич, – холодно ответил Митя, – нам с вами нужно убийц и подстрекателей искать, а не испуганных женщин допрашивать. Но… я вас понял. И, уверен, вы тоже поймёте моё желание присутствовать на допросах. – Он посмотрел Степухину в глаза и добавил: – Для пользы дела.

Глава 3

«Чиновнику для особых поручений К. Р. Усолову.

В связи с расследованием «Белозёрского дела» сообщаю обстоятельства, установленные доподлинно, в результате проверки и произведённых допросов.

Днём 16 июня 1888 года крестьянка Марья Чудакова после ссоры с отцом, общинным старостой Иваном Чудаковым, ушла из дома. В двенадцатом часу ночи её тело было обнаружено на берегу озера Степаном Щукиным, отроком двенадцати лет.

Мальчик сообщил о находке своему отцу, Михаилу Щукину, служащему у помещика Хованова конюхом. М. Щукин отправился с сыном к озеру, убедился, что Чудакова мертва и послал сына за доктором. Сам же отправился к старосте. После полуночи у озера собрались: доктор С. П. Веринин, староста Чудаков, М. Щукин и С. Щукин.

Доктор Веринин установил, что девица мертва не более двух часов. Смерть наступила между 10 и 12 часами ночи. На теле покойной в ходе предварительного осмотра были обнаружены следы побоев. Тут же на месте выяснилось: И. Чудаков нанёс дочери побои во время ссоры, в чём сознался на месте. Кроме того, на теле покойной обнаружилось несколько крупных рыбьих чешуек, вероятно подцепленных ею в воде.

К обеду следующего дня в Белозёрское прибыл вызванный из города урядник Фролов. После осмотра тела, места происшествия и опроса свидетелей, Фролов установил, что смерть М. Чудаковой преступного характера не имеет. Девица утопилась сама в ввиду глубокой душевной болезни, возникшей на почве любовных страданий.

19 июня, в девятом часу вечера, на берегу озера крестьянкой Марфой Суковой обнаружено тело Фёдора. Шушерова, состоявшего в любовной связи с утопленницей Чудаковой. Поле осмотра тела доктор Веринин установил, что новый случай ничем от предыдущего не отличается. На теле Шушерова присутствовали побои, куда более значительные, чем в первом случае, но причиной смерти стало утопление. Урядник Фролов, вызванный в Белозёрское повторно, произвёл все необходимые действия и выяснил, что утром Ф. Шушеров явился к старосте в нетрезвом виде и потребовал признаться в убийстве дочери. Между Чудаковым и Шушеровым произошла ссора, переросшая в драку. Свидетелями драки стали около 10 человек. Все они, как один, утверждают: Шушеров ударил первым, а староста только защищался от более молодого и сильного противника. После драки, сильно избитый, но не озаботившийся тем, чтобы залечить раны, Шушеров отправился бродить по деревне. Все, кто встречал его на своём пути утверждали, что в руках у него имелась полу пустая бутыль с мутной жидкостью, вероятно, самогоном.

В своём докладе урядник указывает, что в последний раз живым Шушерова видели, когда он бродил возле поместья Лукиных.

После установления ненасильственного характера второй смерти, урядник провёл беседу с дьяконом местной церкви и старостой Чудаковым на предмет недопущения новых происшествий, и отбыл в Лисецк.

Тела обоих покойников были захоронены. На похоронах дочери староста, по-видимому вышедший из ума от горя, заявил, что в озере пробудилась злая сила и запретил общинникам к нему приближаться.

Через неделю после похорон возле поместья Лукиных собралась толпа крестьян, требующих осушить озеро и тем самым уничтожить русалку, в нём обитающую. Крестьяне, которыми руководил староста Чудаков, не добившись, чтобы помещица вышла к ним, попытались прорваться внутрь. Но слуги Лукиных остановили толпу и уговорили крестьян разойтись по домам.

К слову, хоть озеро и располагается на землях Лукиных, свободный доступ к нему имеют все жители Белозёрского, без каких-либо ограничений. Таково было решение хозяина поместья, ныне покойного Р.С. Лукина. Варвара Алексеевна, вдовствующая его супруга, посчитала себя не вправе отменить сие правило, равно как и все остальные распоряжения мужа. По её словам, изменить что-либо сможет только новый владелец поместья, коим является единственный сын Лукина, Родион. Через год он достигнет совершеннолетия и сможет вступить в свои права.

Родион Лукин вернулся домой по причине перерыва в учёбе в начале лета и был в поместье во время обоих убийств, что подтверждает г-жа Лукина. Так же алиби на момент убийств есть у всех белозёрских помещиков. В связи с этим, г-ном Степухиным принято решение более не тянуть за эту ниточку в расследовании, а сосредоточиться на общине. Я с ним в этом согласен. Явных мотивов убивать крестьян у кого-либо из помещиков нет. В дела общины никто из них не вмешивается, так как крестьяне исправно несут повинности.