Смена кода 2. Песня Потока

Алексей Кузьмищев

Смена кода 2. Песня Потока

Пролог

Тишина в квартире была особого свойства – не пустая, а густая, вязкая, будто время здесь загустело и остановилось. В этой тяжёлой тишине плакала девушка. Сидела на краю кровати, сгорбившись, обхватив колени руками, и слёзы катились по её щекам беззвучно, методично, как дождь по стеклу.

Её голубые волосы, некогда яркие, теперь казались выцветшими, потускневшими – точным отражением того, что творилось внутри. Она была Олей. Или уже не Олей – кто теперь разберёт? Разобраться бы в простом: почему мир вдруг стал таким чужим, почему собственное отражение в зеркале заставило её вскрикнуть и отпрянуть, почему кожа в местах, где раньше были обычные уши, теперь покалывала странной, почти болезненной чувствительностью.

Ночная сорочка висела на ней бесформенным мешком, подчёркивая хрупкость плеч, резкость ключиц. Она решилась взглянуть в зеркало лишь однажды – и этого хватило. Теперь она просто сидела и плакала. Тихие, солёные капли падали на голые колени с мягким, отчётливым звуком.

Плюх.

Сначала она не придала этому значения. Потом – замерла.

На старом, потёртом линолеуме, куда упали слёзы, уже не оставалось сухих пятен. Там были лужицы – маленькие, почти идеально круглые, с ровными краями, будто нарисованные аккуратной кисточкой. От них тянулись тонкие, тёмные ручейки к пыльной коробке с дисками, оставляя на картоне маслянистые разводы. Вода вела себя не так. Она не растекалась, как положено воде, а словно жила собственной жизнью – пульсировала едва заметно, вибрировала, держа форму.

Оля перевела взгляд с коленей на пол. Перестала дышать.

И в этот момент с потолка – с самого центра, оттуда, где вчера была лишь гладкая побелка, а теперь зияла тонкая, чёрная трещина – упала капля.

Прозрачная, идеально круглая, сверкнувшая в полумраке. Она разбилась о пол у её босых ног, пополнив одну из луж.

Это было не из крана. Это было из воздуха.

Паника пришла не криком, а тихой, леденящей волной. Мурашки пробежали по спине, сжали горло. Она вжалась в изголовье кровати, обхватив себя за плечи, стараясь стать меньше, незаметнее.

«Не плакать. Нельзя плакать», – прошипела она себе в мозг, стискивая зубы.

Но чем сильнее она старалась сдержаться, тем болезненнее сжималось где-то под рёбрами. Ещё одна предательская, горячая слеза выкатилась, скатилась по щеке.

Плюх.

На этот раз капля упала ей на колено. Она была тёплой, почти горячей. И… живой. Вода не впиталась в ткань и не растеклась, а собралась в дрожащую, идеально круглую сферу, переливаясь внутренним светом, будто крошечная планета.

А потом в центре комнаты, прямо над местом, где на полу сложился причудливый, мокрый узор, воздух задрожал. Словно над раскалённым асфальтом в знойный полдень. Из дрожания, из самой гущи искажённого пространства, родилась точка света – маленькая и одинокая.

Оля забыла про слёзы, про страх. Она смотрела, заворожённая, не в силах отвести взгляд.

Точка тянулась в золотистую нить, нить – в вертикальную, сияющую щель. И из щели потянуло ветерком. Не квартирным, спёртым, пахнущим пылью и одиночеством. А свежим, резким, пахнущим чем-то незнакомым и бесконечно желанным. Сладкой хвоей? Мокрым мхом? Далёкой грозой? В нём звучал отзвук музыки – не той, что играет из колонок, а той, что слышишь иногда в самом глубоком сне, на самой его грани, и просыпаешься с щемящей тоской.

Щель расширялась, превращаясь в окно в иное место. В его глубине мерцали огоньки, будто звёзды, пойманные в сети листвы неземных, гигантских деревьев. Там было красиво. Не просто красиво – там было правильно. Там, казалось, знали ответ. Знали, кто она такая на самом деле. И ждали её.

Медленно, как во сне, Оля соскользнула с кровати. Босые ноги коснулись мокрого, пульсирующего пола. Вода послушно расступилась перед её ступнями, отступила, освобождая путь. Она сделала шаг к сиянию. Ещё шаг. Сердце колотилось где-то в висках, в горле. Она протянула руку, пальцы жадно потянулись к тому свету, к тому запаху, к тому обещанию дома…

ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ!

Резкий, наглый, абсолютно земной звук звонка врезался в хрустальную тишину, как удар топора по льду. Оля вздрогнула всем телом, отпрянула, как от ожога.

Портал дрогнул. Свет в нём погас на мгновение, поглотив всю красоту, а затем вспыхнул снова – яростной, неровной, болезненной пульсацией.

И – хлопнул.

Не громко. Словно лопнул огромный, переливавшийся всеми цветами мыльный пузырь. Но сила, что вырвалась из захлопнувшегося окна, была не взрывной, а тяжёлой, давящей, удушающей. Она прошла сквозь Олю, выбив воздух из лёгких одним тупым ударом, и ударила в стены. По потолку поползла, ветвясь, паутина трещин. Книги полетели с полок веером бумажных птиц. Гитара сорвалась со стены и рухнула на пол с оглушительным, диссонирующим грохотом, в котором смешались звон струн и треск дерева. А все лужи на полу – все эти маленькие, послушные ей миры – взметнулись вверх единым вздохом, рассыпавшись на миллиарды ледяных, колющих брызг.

Наступила тишина. Оглушительная, густая, звонящая в ушах. Её нарушало только частое-частое, срывающееся дыхание Оли.

И снова:

ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ.

Уже настойчивее. Терпеливее. Как стук в последнюю дверь.

Вся мокрая, дрожащая крупной дрожью, она побрела к входной двери. Не думала. Мысли разбились и разлетелись вместе с брызгами. Действовала на автомате. Повернула холодную ручку. Потянула.

На пороге стояла девушка. Лет на пять, а может, и на десять старше. С волосами цвета первого инея – белыми с холодным серебристым отливом, собранными в небрежный, но жёсткий хвост. Её глаза, серые и острые, как отточенный кремень, скользнули по синим, ещё влажным прядям Оли, задержались на изменившейся, заострившейся линии её уха, заглянули за плечо – в разрушенную, залитую водой клетку, где только что пыталось родиться чудо, – и наконец вернулись к её лицу. К широко открытым, полным ужаса и вопроса глазам.

Уголок строгого рта незнакомки дрогнул – не в улыбку, а в нечто похожее на горькое узнавание.

– Похоже, я вовремя, – сказала она голосом, в котором звенела усталая, но не сломленная сталь. – Здравствуй, сестра.