Слепцы

Но отец, кажется не зря лупил его в детстве, и поступать так, словно бы вопрос о обмороке стоял перед какой-нибудь манерной девицей, он не стал. Вместо этого, судорожно вцепившись в нечто, на чем сидел, он воткнул в это (а этим, как казалось, был самый обыкновенный, застеленный хлопчатобумажной простыней, матрас) пальцы и с силой сжал их, как сжимает орел свои когти на какой-нибудь полевой мыши, и кое-как, тем самым, выместил свое чувство паники на чём-то постороннем. Его все еще жутко трясло, но эта невротическая лихорадка становилась все мельче и чаще, пока не заставила все его тело застыть словно в параличе. Закаменев, Филман вслушивался, как его лихорадочно молотящее в практически уже не подымающейся для дыхания груди сердце постепенно снижает свои темпы, сокращаясь все более увереннее и ровнее…

Через рот дышать не получалось, но, по крайней, мере нос не подводил его… Пытаясь забыть обо всем – о собственной слепоте, о склеенных, словно бы каучуковым клеем, губах, он сосредоточился на сочетании мысли: я все еще жив, и с этим нужно что-то делать; плохо, что слеп, но на месте руки и ноги, плохо, что нем, но, наверное, и с этой бедой можно что-то сделать…

Ввиду наличия беспрестанно жужжащих в его голове голосов он уже понял, что на слух – по крайней мере, на нынешний момент – ориентироваться у него не получится. Но, тем не менее, делать это было нужно, хотя бы каким-то, любым из возможных для него сейчас способом. Тогда он попытался хотя бы принюхаться и определиться с окружающим его миром наощупь. Вытащил из матрасоподобного пальцы – от нечеловеческих усилий их и впрямь почти свело в судороге – затем, слегка расслабившись, провел ладонями по поверхности. Действительно, это была какая-то ткань, которой накрыли что-то мягкое и кажущееся ему безграничным, а как раз за его спиной была какая-то дыра, словно для того чтобы он, не ходячий больной, мог опорожнятся в стоящую под койкой утку. И судя по исходящему из нее неприятному запаху (стой, стой, смутно удивился он, как я мог определить запах, не поворачиваясь к нему лицом) именно для этого она и служила.

Ткань была немного жесткой, сбитой кое-где в складки и, как казалось почему-то Филману, очень давно не стиранной. Заканчивалась она где-то сантиметрах в тридцати от его задницы, дальше же его ладонь соскользнула вниз, не нащупав ни единой преграды, кроме воздуха. Расстояние до пола он почему-то попытался угадать тоже – вышло как-то чисто автоматически, словно он осознал его без всяческих догадок – и у него вышло довольно прилично, почти что полтора метра (а то и с небольшим) от земли. Если он отважился бы спуститься вниз без всякого плана, то мог бы запросто подвернуть, а то и сломать ногу, или даже поскользнуться, и, упав на спину, размозжил себе затылок о раму кровати. Нет, нет, тут нужно было быть как можно более осторожнее, ведь он даже не был в курсе, где он находился, и что было там, на полу, на который он хотел ступить. Впрочем, упрямое нечто, заведшееся в его голове, словно бы вместо выжженного вместе с глазами зрения, говорило ему, что пол абсолютно чист и безопасен.

Он не спеша повернул ноги на другую сторону, свесил ноги с койки. Пальцы его пошевелились, чувствуя холод, исходящий от пола – наверняка, подумал он, он покрыт чем-то вроде кафеля или толстого линолеума. Затем он вытянул пальцы, слегка стянул свой зад вниз – таким образом до пола осталось около двадцати или пятнадцати сантиметров – и…

Тут – он не понял сам, каким образом это у него получилось, так как, потому как его все то же внезапно обострившееся внутреннее чутье сказало ему, что это происходило как минимум в семистах метрах от него и находилось за как минимум четырьмя внушительными преградами – его слух уловил чьи-то приближающиеся к нему шаги…

Вслед же за этим он услышал вообще нечто несоразмерное с происходящим – чьи-то приглушенные, сбавленные до четверти возможного тона голоса.

– Это крыло "D", – сказал, судя по всему обращаясь ко всем остальным, кто-то – В крыле тридцать палат, в каждой палате по четыре постояльца…

– Пугаешь нас, док, а? – сказал кто-то из остальных, а их, кажется, было около двадцати. Голос этого был немного громче, чем у первого, но он все равно не подымался выше нормального уровня слышимости – Не стоит. Ваши ребята любят поработать – с их помощью мы свернем горы…

Наши ребята не нанимались работать на трупосборке, произнес вдруг в голове Филмана один из беспрестанно жужжащих в ней голосов, притом том так громко, что у него возникло впечатление, что этот неведомый некто произнес эти слова ему прямо на ухо.

– Извините, капитан, – подумав, спросил первый. У него был довольно сильный, низкий голос, один из тех, что принято называть мужественными, но вот его интонации, с которыми он обращался к невидимому для Филмана капитану, подразумевали мужественность едва ли не в самую последнюю очередь. Скорее, некое пугливое подобострастие – словно ко внезапному захватчику, против которого не оказалось никакого подходящего оружия – Почему ваше начальство не хочет снабдить медперсонал больницы вашими респираторными средствами хотя бы сейчас, когда мы должны иметь дело с… Трупами?!

– Послушайте, доктор… Э-э…

– 

Гибсон, капитан…

1 – Да, точно… Так вот, сейчас, когда Ваш госпиталь завален покойниками и больными – а Вы и Ваши коллеги все еще живы – какой смысл для Вас в этих идио

тских средствах респирации?

2

Первый не ответил ему, продолжил идти дальше. А вот второй нежданно-негаданно встал на месте.

– Ну-с, доктор, – произнес он – Я думаю, что нам нужно отправлять первую партию…

Первый не остановился и не ответил ему, но Филман понял, что тот дал ему покорную отмашку.

Сейчас, начнется, произнес громкий голос в его голове, они начнут брать нас за руки, подносить зеркальца к губам, и тех, кто покажут отрицательные результаты, поволокут на выход, и погрузят в этот чудовищный катафалк… Что? Что за… Хреновина? Голос вдруг стал испуганным, смятенным, явно не подготовленным к каким-то событиям, происходящим в поле зрения его обладателя. При всем этом, его беспокойство было вовсе не самым первым, и камень, что заставил расходится круги по воде, был брошен где-то вдалеке, в том месте, где возглавляемая капитаном и доктором группа людей приступила к пока еще не понятному для Филмана делу. Происходящее напоминало эффект домино или реакцию рыб в большом косяке, когда крайние из него только лишь почуяли запах хищника в воде, а все остальные уже понимают, что пора сматывать удочки. Правда, он до сих пор так и не понял, что являлось членами испуганного косяка в этом случае…

Но вот странное дело – этот испуг, кажется, сейчас касался и его. И сам толком не сознавая, что и зачем он это делает, Филман, трясясь, как осиновый лист, медленно сполз с высоко поднятого над полом края своей койки, коснулся его пальцами (а ведь надо же, и действительно линолеум, и довольно холодный, мать его так), а затем рухнул на него сам, всем телом, как куль материи. Ощупав ближайшие к нему детали окружающего его мира при помощи всех доступных для него сейчас чувств (сейчас в его арсенале оставались разве что обоняние и осязание, странно же взыгравшему в нем шестому чувству он пока еще не доверял), и – тоже не вполне ясно благодаря каким выводам – решил, что лучше места, чем пространства под только что покинутой им койки, для укрытия от неведомой опасности, ему не найти. Он наощупь вполз туда, стараясь избегать матерчатой трубы, соединяющей, будто одна-единственная колонна на фасаде пережившего землетрясение древнегреческого храма, дыру для испражнений в койке и утку на полу – уж чего-чего, а для определения местонахождения этого даже для Филмана составляло труды, весьма малые. Филман сознавал, что быть не найденным здесь шансов у него было не так уж и много – даже в том случае, если бы он играл в прятки с трехлетним ребенком, но все то же шестое чувство подсказывало ему, что других вариантов здесь у него просто нет – разве что он попытается влезть в эту чертову вонючую трубку, в которую сам же гадил и мочился – в то время, пока его рассудок гулял по дорожкам Страны Чудес…

А… А что если попробовать выйти из этой комнаты самостоятельно, и попытаться улизнуть отсюда вообще, спросил он сам у себя, все еще холодея, но теперь уже устроившись, подогнув ноги по-турецки, в углу под койкой, образованном двумя стенками. Кажется, этот угол был самым дальним от входной двери, что вела в это место.

Нет, парень, сказал вдруг перепуганный голос того, кто говорил громче всех, кто имел счастье трепаться внутри его головы, не думай только, что ты был первым, кто подумал и даже решался проверить это. Палаты заперты. Все до одной.

Да ты-то кто такой, чтобы знать об этом, хотел было сказать Филман чисто автоматически, но вдруг вспомнил о слипшихся губах и о неведомых врагах, шаривших вокруг, и решил не издавать не писка…

Впрочем, теперь это решение было, в каком-то смысле, запоздалым, ибо его все равно услышали. Ах, ты же еще ничего не понял, произнес голос внутри его головы, несколько разочарованно, но в тоже время как бы перед ним извиняясь, но, по крайней мере, ты же не думаешь, надеюсь, что ты был единственным, кто заболел вирусной слепотой в Промисленде?

Что, подумал он растерянно, да кто это так говорит со мной? Что это за безумие? Болезнь довела меня до шизофрении?

Это не шизофрения, ответили ему твердо до напряжения, это одно из качеств того дерьма, которым мы с тобой, и еще много кто другой, успели заразится. Я такой же больной, как и ты. А теперь довольно вопросов, и сиди тихо, потому что они идут.

Филман чисто автоматически мысленно спросил, кого голос, собственно, подразумевал под словом они, но вдруг резко сознал, что это люди доктора и капитана, и – тоже мысленно – заткнулся. Стал слушать.

– Так, это вторая пара палат, и, значит, вторая партия глубоко уважаемых господ входит в них и выволакивает их содержимое на свет Божий, – слышался, тем временем голос капитана – Боже мой… А, черт возьми… Послушайте, доктор, может быть, хотя бы Вы мне расскажете, почему эти гребаные больные воняют, как мешки, полные дохлых обезьян? Ведь этим дерьмовым запахом пропитаны все их палаты – словно бы все это время эти несчастные только и делали, что беспрестанно ходили под себя…

– Так оно и есть, – сухо отвечал ему тот, кого он называл доктором – Организм пытался отторгнуть зараженные ткани путем… Как бы сказать Вам точнее… Самопереваривания. Вы видели, до какой степени они все здесь худые?

Молчание. Кажется, бравого капитана несколько смутила эта подробность.

– Что же это получается, болезнь заставляет человека жрать самого себя изнутри?

– Ну да, судя по всему… Жиры растворяются, переходят в воду, если разложение затронуло ткани желудочно-кишечного, то они, как я уже говорил, перевариваются и выбрасываются наружу. Вообще говоря, это симптомы выздоровления после тяжелой болезни, если, конечно же, речь идет не о СПИДе, дизентерии и тому подобном… Но это явно не тот случай – так что я… Если честно, я даже не представляю себе, насколько верны наши теперешние действия…

– Верны, верны, док, и не стоит об этом беспокоится. Слова полковника Пайнта – совсем не из того разряда, чтобы сомневаться в их верности.

Ну да, конечно же, возник вновь в его голове мрачный голос его невидимого собеседника, полковник сказал, мы верим, полковник приказал, а мы выполняем, и даже не спрашиваем, в чем дело. Хотя нет, знаем, конечно, но ведь это у нас оружие, а не у вас, у вас только гребаные шприцы, клизмы и скальпели. Интересно, кого это – вас, подумалось Филману, но голос в его голове замолчал столь сурово, что он подумал о том, что вопросов, пусть даже и немых, задавать пока не следует.

Однако прекратить ток мыслей после услышанного от этих двоих было уже невозможно. При этом, чем дальше нес его этот поток, тем больше пугали его те берега, мимо которых он мысленно проплывал. Получается, что вся эта жуткая вонь, (которую, он, кстати, стал замечать только сейчас) была свидетельством того, что очень многие из тех, кто подцепил одну с Филманом заразу, имели шанс на то чтобы, как и он, выжить и выздороветь. Но почему же, в таком случае, он чуял, что пришедшие в это место люди ведут себя, словно стая стервятников – нет, дело тут было не в каких-то вероятных бесчестности или всеобщем желании расправится с беспомощными людьми, дело было в том, что от этих людей буквально исходило чувство уверенности в том, что все они – такие, как Филман, практически мертвы, и безнадежны – а значит, поступать с ними следует так же, как и с мертвыми.

Почему эти люди вдруг собрались хоронить их?

Слушай, да не трепыхайся же ты тут со своими измышлениями, предложил ему вдруг Самый Громкий Голос со злым раздражением, разве так трудно понять, что этот придурок, которого называют капитаном, абсолютно безразличен к тому, выживем ли мы или будем сожжены в печи крематория? Он просто выполняет приказ своего начальства, а вот его начальству действительно выгоднее, чтобы мы были пеплом, а не живыми людьми – потому что наша болезнь – результат их просчетов, а мы – ходячие тому доказательства…

Но эти все, санитары, врачи, они же…

Боже, да мы – то есть они же попросту боятся этих грёбанных военных! И вообще, послушай, парень, для тебя что, заткнуться так же сложно, как поглядеть на собственное ухо без зеркала?

Но я не могу взять и не… Думать ни о чем! Думай тише, черт бы тебя подрал, произнес голос с досадой, и замолк сам… Вернее, как бы слился с остальной толпой зудящих, бормочущих и стонущих голосов, из-за чего стал практически незаметен.

Филман же, чувствуя, как громада страха, налившаяся в нем из совершенно небольшой крупинки, растет в нем, занимая все больше и больше места в его сознании. Сжечь в крематории? Даже не разбираясь, кто живой, а кто мертвый? Филман вдруг остро почувствовал себя кем-то вроде узника концлагеря, которого осудили на смерть исключительно из-за расовой принадлежности или физической неполноценности. Какая-то мерзкая, до болезненности, беспомощность, сковала его, превратив в кролика, обмякшего при одном только виде удава. Но так же не должно быть, вновь зашевелилось в его голове, неужели они просто возьмут и свернут меня в куль, чтобы запихнуть в свою труповозку и отправить меня на смерть, которую я не только что избежал, но и просто не должен был увидеть! Это… Черт подери, я должен, должен…

Бежать что ли, громко произнесли в его голове, явно иронизируя, не сможешь ты никуда бежать, – двинешься в сторону коридора – и тебя тут же заметят эти мудаки со своими автоматами. А окон, учти, здесь нет никаких, эти палаты находятся в толще здания, потому это инфекционное отделение, и никто бы не захотел, чтобы некто, страдающий коклюшем, ветрянкой или каким-нибудь дерьмом вроде нашего, от делать нечего выбрался наружу и принялись заражать еще кого-то, верно? Мы тут взаперти, и так будет до тех пор, пока нас не откроют.

Но ведь нас же уничтожат, ответил ему мысленно Филман, затащат в один большой костер, как дохлых собак из подворотен, и сожгут нас…

Неужели ты до такой степени боишься этой гребаной смерти, полюбопытствовал голос, все еще с иронией, но теперь едкой и злой, явно досадующей от того, что ее хозяин бессилен перед сложившейся ситуацией, и недоволен тем, что ему об этом напоминают, или ты полагаешь, что у тебя против нее есть какие-то козыри?

Какие козыри, подумал Филман, чувствуя, что досада накрывает своей волной и его, я же только очнулся… И не чувствую ничего, кроме пола подо мной, и этих идиотских голосов, мать их…

Это не голоса, это мы, сказал его невидимый оппонент, а затем резко замолчал, словно увидел нечто такое, что потребовало от него всей полноты его внимания.

И Филман тут же понял, почему.

Потому что те, кто шли по коридору и, одна за другой, вскрывали палаты, были уже совсем рядом. Сейчас еще одна партия – и она, кажется, была предпоследней – оказалась прямо за стеной(?), там, где, судя по всему, и находился его невидимый собеседник.

Дальше было только то место, в котором имел несчастье оказаться именно он, Филман.

Напрягшись (неведомо где, но предположительно под больничной койкой в неведомой больнице) он попытался "вслушаться" в то, что происходило в той палате, в которую уже вошли. Их было четверо – и Филман тут же вполне логично предположил, что не больше четырех и коек в палате, то бишь, работая по два на одного "больного", они рассчитывали управиться за два раза. Я, вопросительно произнес уже знакомый ему голос, очевидно, полагая, что первым эта банда заграбастает его. Но нет, они как будто бы остановились немногим раньше, прежде чем дойти до него, и, двое из-них схватились за (Боже мой, а это еще что, куда это меня, что) кого-то другого.

Затем его, немо вопрошающего, выволокли наружу, и он, судя по всему, даже пока еще не вполне соображающий толком, куда перемещается его тело, поплыл (куда? на запад? влево? вверх?) прочь, от своего предыдущего места пребывания.

Следующим же за ним был схвачен Голос.

Подонки, коротко прозвучало в голове Филмана, а вслед за этим мир вновь поглотило бессвязное журчание голосов, чем-то похожих на радиошум в ультракоротком диапазоне, сейчас еще более тихое, невнятное и, по сути, более бессвязное, чем в самом начале. Филман сжался в комок, прижавшись спиной (температура около двадцати, покрыта шелковистыми дешевыми обоями) к участку стены, скрытому койкой. Вдохнул и задержал в себе вонь, клубившуюся в палате и (особенно сильно) рядом с ним. Звуки приближающихся к нему шагов стали несколько тише, вернее сказать, как бы сократились в количестве, но не затихли полностью, и все ещё шли к нему. Теперь их оставалось пятеро или около того, если учитывать тех двоих, которые говорили с друг-другом, и, кажется, были главными, теми, кто вел этот рейд за собой. Парочка – предположительно-военный и предположительно-врач – сейчас почему-то молчали тоже, словно дожидались конца весьма продолжительной и тяжкой рабочей смены.

Но когда тяжелые шаги армейских ботинок и почти что трепещущее перед ним легкое шарканье шести пар гражданской обуви оказалось столь близко, что он понял – их разделяет только стена и дверь в ней, тот, кого называли капитаном, сказал: