Реальные истории. Девственник. ЛУ́На. Книга первая

«Невозможно?» – пронеслось у меня в голове.

Это как раз для меня. Невозможное – возможно. Для кого-то – нет, но у меня всё случится. Всё будет так, как я захочу. Потому что в конечном счёте, против всех шансов и теорий вероятности, я – единственный архитектор этого хаоса, что зовётся моей жизнью. Я её хозяин. Или, по крайней мере, очень упрямый арендатор.

– А это, собственно, кто? – внезапно переведя на меня пристальный взгляд, спросил Такахиро.

– А… это? – Кэп на мгновение замялся, подбирая слова. – Это мой новый сосед по комнате, Квентин. Первокурсник. Но мы будем звать его Шекспир – он, представляешь, пишет стихи.

– Он что, теперь в нашей банде? – не отводя от меня глаз, продолжил Такахиро. – Ты рассказал ему правила?

– Частично. Только основы выживания. Так что слушай дальше, Шекспир, – Кэп повернулся ко мне. – Здесь есть три варианта. Первый – быть как все: стать серым пятном, одиночкой, человеком-невидимкой. Второй – примкнуть к нашей компании. Но это, должен предупредить, не прогулка по ботаническому саду. Мы находимся в состоянии постоянной, хоть и пассивной, конфронтации с компанией мажоров. Это третий вариант, но туда тебе, скорее всего, путь заказан. Там нужен высокий статус – деньги, связи, понимаешь? Они заносчивые, неприятно самоуверенные и обожают подшучивать над теми, кто попроще. У их родителей – виллы на Лазурном Берегу, а на выходные за ними приезжает водитель на «Мерседесе». Они смотрят на таких, как мы, как на отбросы, которые ни на что не способны.

Так что выбор за тобой: быть сам по себе, попытать счастья с ними… или быть с нами. И будь готов – если выберешь нас, к определённого рода проблемам.

– Что ж, – Такахиро скрестил руки на груди, принимая позу судьи. – Выбирай. Сам по себе? С нами? Или есть тайная тяга к мажорской жизни?

Мысль о ЛУ́Не пронзила меня с такой силой, что ответ родился мгновенно. Всё, чего я хотел в тот момент – отчаянно, иррационально – это возможность видеть её каждый день. Не просто видеть, а быть рядом, стать тем, кто сможет однажды назвать себя её парнем. И этот шанс лежал именно здесь, среди этих странных, колючих ребят, в этом лесу, пахнущем дымом и свободой.

– С вами! Я хочу быть с вами.

Уголок губ Кэпа дрогнул в короткой, одобрительной улыбке.

– Отлично. Ты принят.

Он протянул мне руку, и я пожал её. Такахиро кивнул.

– Ладно, Шекспир. Добро пожаловать в ад. Он, кстати, довольно веселый, если привыкнуть.

Я сделал ещё одну затяжку, и на этот раз кашель был слабее. Дым уже не казался таким горьким, наверное я уже привыкал.

Лёгкий ветерок прошелестел листьями, и озеро перед нами слегка задрожало.

Кэп докурил сигарету и раздавил окурок о камень.

Глава 4. КВЕНТИН: Диалог в сумерках

Близость – это не расстояние, а возможность быть услышанным, даже когда молчишь.

Продолжение того же вечера.

Мы пребывали в ленивом оцепенении. И тут этот покой был разрезан – не разорван, а именно изящно разрезан – весёлым голосом ЛУ́Ны.

– О, привет, Такахиро! Как провёл каникулы?

Мы обернулись синхронно. Такахиро, который до этого момента смотрел в небо с видом человека, размышляющего о бренности бытия, вдруг оживился. В его глазах вспыхнула искра.

– Отлично. У меня новая девушка!

ЛУ́На посмотрела на него с тем знакомым сочетанием нежности и лёгкого презрения, который она приберегала для таких моментов.

– Ты сексист, – заявила она беззлобно. – Твоя единственная жизненная миссия – пристроить свой драгоценный член какой-нибудь доверчивой девушке. Вы, мальчики, в конечном счёте используете нас как временное пристанище для своего одиночества и гормонов.

– Неправда, – парировал Такахиро, и в его голосе послышалось негодование, почти трогательная обида. – Она меня любит. И, поверь, она получает от этого удовольствия ничуть не меньше моего. А ты… – он сделал паузу, подбирая слова, – ты просто слишком эмансипирована. Тебе стоит быть проще.

ЛУ́На фыркнула, и этот звук идеально вписался в жужжание насекомых вокруг.

– Попроще? – переспросила она, поднимая бровь. – Если бы я была «попроще», парни не липли бы ко мне так, как сейчас. Они липнут к загадкам, Такахиро, а не к «простым» девочкам.

– Наверное, ты права, – он пожал плечами, капитулируя с лёгкостью человека, который не слишком-то и верил в то, что говорил.

В этот момент Кэп вмешался:

– Кстати, мне нужно забрать вещи из общей комнаты. Вы же помните нашу летнюю традицию? Такахиро, пошли со мной. Шекспир, – он кивнул в мою сторону, – ты тоже пойдёшь, поможешь.

Но ЛУ́На тут же заявила свои права.

– Нет. Шекспир останется здесь. Со мной. Или я одна должна курить? К тому же… – тут её взгляд смягчился и обратился ко мне, – мы как раз пообщаемся. Познакомимся поближе.

– Окей, – коротко бросил Кэп. – Пошли, Такахиро.

Они развернулись и зашагали прочь, их силуэты постепенно растворялись в полутьме.

И в тот момент, глядя, как она закуривает, смотрит куда-то вдаль и на её лице играет лёгкая, почти невидимая улыбка, я понял одну простую и сложную вещь. Её авторитет в нашей маленькой компании был не просто неприкасаем. Он был подобен гравитационному полю – невидимому, но неумолимому. Парни не просто уважали её; они ценили её дружбу, как редкую монету, потому что в ней было что-то особенное – невыносимая и прекрасная сложность настоящей, живой жизни, которая отказывается быть «проще».

Они ушли, и мир внезапно сузился до расстояния между мной и ею. Я тоже закурил сигарету.

– Отлично, – произнесла она. – Теперь мы вдвоём. Ну, Шекспир, рассказывай. Чем живёшь? Чем увлекаешься? Какая твоя философия жизни?

Вопросы, которые в устах любого другого прозвучали бы как банальный допрос, у неё стали похожи на экзистенциальную анкету. И я обнаружил, что мой разум, обычно переполненный цитатами и готовыми ответами, представляет собой идеальную, оглушающую пустоту. Я стоял, чувствуя, как горит лицо, и думал о том, что вся человеческая речь – ужасно переоценённое изобретение.

– Ну… я не знаю, что сказать, – выдавил я наконец, и мои слова показались мне жалким подобием тех великих диалогов, что я так любил.

А волнение было странным, иррациональным, физическим – как будто всё моё естество превратилось в один гигантский, оголённый нерв. И корень его был в ней. В простом и невероятном факте её присутствия. Мне хотелось быть с ней больше всего на свете, и именно это желание парализовало меня, делая идиотом в самом важном разговоре моей жизни.

– У тебя есть девушка? – спросила она, переходя через пропасть формальностей прямо к сути.

– Нет, пока нет, – ответил я, и ощутил, как жар разливается по щекам с новой силой.

– Тебе нужно найти девушку! – провозгласила она с весёлой безжалостностью. – Ты же не собираешься дрочить всю оставшуюся жизнь? Гормоны есть гормоны. Это не дискуссионный клуб, это биология.

И вот тогда, отчаянно пытаясь отыграться, найти хоть какую-то твердыню в этом шторме моего смущения, я произнёс это. Я вложил в голос всю небрежность, на какую только был способен, сделал вид, что бросаю фразу мимоходом, хотя от её произнесения у меня перехватило дыхание.

– Я не знаю. Пока нет той, с которой я хотел бы встречаться. Ну, разве что с тобой… – протянул я.

Она рассмеялась. Это был не злой смех, а скорее звук полного, почти профессионального неверия.

– Со мной? – она покачала головой, смотря на меня с какой-то бесконечной жалостью и пониманием. – Ты шутишь? Я тебе не подхожу, Шекспир. Ты слишком хороший. Правильный. Поверь мне, со мной ты будешь только страдать. Я плохая. Я причиню тебе боль.

И самое ужасное было то, что она говорила это не как угрозу, а как констатацию погоды. Как прогноз, сулящий неизбежный ливень.

– Я всё же хотел бы попробовать, – начал было я, но ЛУ́На уже парила в другой реальности, где мои упрямые надежды не имели веса.

Она проигнорировала мою реплику с лёгкостью, которая ломала сердце.

– У меня на примете есть классная девчонка, – объявила она, её взгляд снова стал живым и предприимчивым. – Она тебе понравится. Я вас познакомлю сегодня вечером. Вечером мы бухаем и отмечаем новый учебный год! Ты же с нами?

– Конечно, – сказал я.

И пока я стоял там, с этим своим «конечно», я чувствовал, как дверца захлопнулась. Она предлагала мне билет на свой безумный карнавал, но место рядом с ней на карусели было уже занято – кем-то другим, какой-то другой, более лёгкой версией меня. А мне оставалось лишь смотреть со стороны и изображать улыбку.

ЛУ́На внезапно оживилась, её голос прозвучал так, будто она отыскала в кармане забытую конфету.

– Слушай, Квентин, а ты же любишь цитаты записывать, верно?

– Да, – подтвердил я, чувствуя, как эта простая констатация факта вдруг стала важной.

– Ну вот, – она посмотрела на меня с вызовом. – Назови мне цитату. Которая отражает твою жизненную философию.

Я заколебался на секунду, позволив вечеру заполнить паузу.

– М… даже если тебя съели, у тебя есть два выхода.

Она фыркнула, и в этом звуке было больше нежности, чем насмешки.

– Хм… То есть ты считаешь, что человек – капитан своей души и владелец своей судьбы, или что-то в этом роде?

– Конечно! – воскликнул я, и слова полились сами, горячие и убеждённые. – Я верю, что если очень стараться и идти к цели, можно добиться всего. И да, невозможное – возможно! Вся штука в том, что нельзя просто хотеть. Нужно делать.

ЛУ́На склонила голову набок, и я поймал отблеск в её глазах.

– И чего же ты хочешь добиться, например? Что в твоём понимании находится по ту сторону невозможного?

– Например, я хочу написать роман. О любви. Чтобы он стал бестселлером, чтобы его цитировали в интернете незнакомые друг с другом люди, чтобы он… чтобы о нём говорили.

– А ты знаешь, – её голос внезапно стал тихим, – сколько в мире неизвестных авторов, которые пишут день и ночь, и чьи имена никто и никогда не произнесёт? Ты видишь только вершину айсберга – тех, кому на роду написано быть на вершине. А под водой – тёмная, ледяная глыба из тех, кто старался, делал, рвал жилы, но им было не суждено. Совсем не суждено.

– Ты права, я не знаю, сколько их. Но я всё равно верю, что у человека есть выбор. Я верю, что мы можем.

– А как же войны? – спросила она, и вопрос повис в воздухе. – Разве у людей есть выбор? Ты думаешь, это можно было остановить, если бы очень захотеть? – Она смотрела на меня не моргая, и её глаза были как два тёмных озера, в которых тонули все мои наивные теории. – Зная историю, всю, с самого начала, и оглядываясь назад, ты понимаешь, что выхода нет. Всё идёт своим чередом. Всё предопределено. Если бы каждый человек мог решать свою судьбу, мир погрузился бы в хаос. Не так ли?

– Так война – это и есть хаос.

– Да. Но это упорядоченный хаос.

– В чём тогда его смысл? Зачем он?

– Он нужен для того, чтобы люди страдали.

– Зачем?

– Потому что те, с кем это случается, должны страдать. Карма. И если ты не знаешь причин своих страданий, это не значит, что они незаслуженны. Просто ты не помнишь своей прошлой жизни.

Она затянулась так глубоко, что огонёк добрался до фильтра, и бумага почернела. Мне показалось, она вот-вот вспыхнет и обожжёт ей пальцы.

– Мы все просто камни на орбите, Шекспир. Одни – Земли, другие – Луны. Я – Луна. Я притягиваю, отражаю чужой свет, но внутри холодно. И я не могу сойти с этой орбиты. Даже если очень захочу. Поэтому не пытайся меня спасти. Ты обожжёшься о мой холод.

Я стоял, ошеломлённый, чувствуя, как почва уходит у меня из-под ног. Её логика была отполирована до блеска. Всё вроде бы верно, но верить в это было равносильно духовному самоубийству. Верить в это значило отказаться от всего, во что я верил до сих пор: от свободы воли, от надежды, от возможности изменить свою судьбу.

– Ты страдаешь? – спросил я тихо, почти шёпотом. – Что-то случилось? Отчего ты… такая?

– Да, – её ответ был простым и бездонным. – У меня погибла мама. Случайная смерть. И никто и ничто не могло этого изменить. Никакие «два выхода».

Она бросила окурок на землю, где он с шипением умер. Развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Я остался стоять один, не зная, что делать дальше. Бежать? Догнать её, утешить? Было ли ей нужно моё утешение?

Я так и не сдвинулся с места, докуривая сигарету. Её слова о карме и предопределенности повисли в воздухе, смешавшись с дымом и запахом листвы. Но сквозь них пробивалась одна простая, неоспоримая истина: какой бы холодной ни была её луна, мое солнце ещё не село. И я не собирался позволить ему погаснуть.

Потому что если перестать верить, то что тогда остаётся? Только холодная, тёмная орбита и ничего вокруг. А я хотел большего. Хотел солнца. Хотел тепла. Хотел её.

Даже если это было невозможно.

Особенно если это было невозможно.

ЧАСТЬ II: ОРБИТЫ

«Орбита – не свобода. Это предсказуемая траектория падения, которая кажется полётом, пока ты не попытаешься с неё сойти».

Г