ЛУ́На. Притяжение. Книга первая

– А это, собственно, кто? – внезапно переведя на меня пристальный взгляд, спросил Такахиро.

– А… это? – Кэп на мгновение замялся, подбирая слова. – Это мой новый сосед по комнате, Квентин. Первокурсник. Но мы будем звать его Шекспир – он, представляешь, пишет стихи.

– Он что, теперь в нашей банде? – не отводя от меня глаз, продолжил Такахиро. – Ты рассказал ему правила?

– Частично. Только основы выживания. Так что слушай дальше, Шекспир, – Кэп повернулся ко мне. – Здесь есть три варианта. Первый – быть как все: стать серым пятном, одиночкой, человеком-невидимкой. Второй – примкнуть к нашей компании. Но это, должен предупредить, не прогулка по ботаническому саду. Мы находимся в состоянии постоянной, хоть и пассивной, конфронтации с компанией мажоров. Это третий вариант, но туда тебе, скорее всего, путь заказан. Там нужен высокий статус – деньги, связи, понимаешь? Они заносчивые, неприятно самоуверенные и обожают подшучивать над теми, кто попроще. У их родителей – виллы на Лазурном Берегу, а на выходные за ними приезжает водитель на «Мерседесе». Они смотрят на таких, как мы, как на отбросы, которые ни на что не способны.

Так что выбор за тобой: быть сам по себе, попытать счастья с ними… или быть с нами. И будь готов – если выберешь нас, к определённого рода проблемам.

– Что ж, – Такахиро скрестил руки на груди, принимая позу судьи. – Выбирай. Сам по себе? С нами? Или есть тайная тяга к мажорской жизни?

Мысль о ЛУ́Не пронзила меня с такой силой, что ответ родился мгновенно. Всё, чего я хотел в тот момент – отчаянно, иррационально – это возможность видеть её каждый день. Не просто видеть, а быть рядом, стать тем, кто сможет однажды назвать себя её парнем. И этот шанс лежал именно здесь, среди этих странных, колючих ребят, в этом лесу, пахнущем дымом и свободой.

– С вами! Я хочу быть с вами.

Уголок губ Кэпа дрогнул в короткой, одобрительной улыбке.

– Отлично. Ты принят.

Он протянул мне руку, и я пожал её. Такахиро кивнул.

– Ладно, Шекспир. Добро пожаловать в ад. Он, кстати, довольно веселый, если привыкнуть.

Я сделал ещё одну затяжку, и на этот раз кашель был слабее. Дым уже не казался таким горьким, наверное я уже привыкал.

Лёгкий ветерок прошелестел листьями, и озеро перед нами слегка задрожало.

Кэп докурил сигарету и раздавил окурок о камень.

ГЛАВА 4. КВЕНТИН: Диалог в сумерках

Близость – это не расстояние, а возможность быть услышанным, даже когда молчишь.

Продолжение того же вечера.

Мы пребывали в ленивом оцепенении. И тут этот покой был разрезан – не разорван, а именно изящно разрезан – весёлым голосом ЛУ́Ны.

– О, привет, Такахиро! Как провёл каникулы?

Мы обернулись синхронно. Такахиро, который до этого момента смотрел в небо с видом человека, размышляющего о бренности бытия, вдруг оживился. В его глазах вспыхнула искра.

– Отлично. У меня новая девушка!

ЛУ́На посмотрела на него с тем знакомым сочетанием нежности и лёгкого презрения, который она приберегала для таких моментов.

– Ты сексист, – заявила она беззлобно. – Твоя единственная жизненная миссия – пристроить свой драгоценный член какой-нибудь доверчивой девушке. Вы, мальчики, в конечном счёте используете нас как временное пристанище для своего одиночества и гормонов.

– Неправда, – парировал Такахиро, и в его голосе послышалось негодование, почти трогательная обида. – Она меня любит. И, поверь, она получает от этого удовольствия ничуть не меньше моего. А ты… – он сделал паузу, подбирая слова, – ты просто слишком эмансипирована. Тебе стоит быть проще.

ЛУ́На фыркнула, и этот звук идеально вписался в жужжание насекомых вокруг.

– Попроще? – переспросила она, поднимая бровь. – Если бы я была «попроще», парни не липли бы ко мне так, как сейчас. Они липнут к загадкам, Такахиро, а не к «простым» девочкам.

– Наверное, ты права, – он пожал плечами, капитулируя с лёгкостью человека, который не слишком-то и верил в то, что говорил.

В этот момент Кэп вмешался:

– Кстати, мне нужно забрать вещи из общей комнаты. Вы же помните нашу летнюю традицию? Такахиро, пошли со мной. Шекспир, – он кивнул в мою сторону, – ты тоже пойдёшь, поможешь.

Но ЛУ́На тут же заявила свои права.

– Нет. Шекспир останется здесь. Со мной. Или я одна должна курить? К тому же… – тут её взгляд смягчился и обратился ко мне, – мы как раз пообщаемся. Познакомимся поближе.

– Окей, – коротко бросил Кэп. – Пошли, Такахиро.

Они развернулись и зашагали прочь, их силуэты постепенно растворялись в полутьме.

И в тот момент, глядя, как она закуривает, смотрит куда-то вдаль и на её лице играет лёгкая, почти невидимая улыбка, я понял одну простую и сложную вещь. Её авторитет в нашей маленькой компании был не просто неприкасаем. Он был подобен гравитационному полю – невидимому, но неумолимому. Парни не просто уважали её; они ценили её дружбу, как редкую монету, потому что в ней было что-то особенное – невыносимая и прекрасная сложность настоящей, живой жизни, которая отказывается быть «проще».

Они ушли, и мир внезапно сузился до расстояния между мной и ею. Я тоже закурил сигарету.

– Отлично, – произнесла она. – Теперь мы вдвоём. Ну, Шекспир, рассказывай. Чем живёшь? Чем увлекаешься? Какая твоя философия жизни?

Вопросы, которые в устах любого другого прозвучали бы как банальный допрос, у неё стали похожи на экзистенциальную анкету. И я обнаружил, что мой разум, обычно переполненный цитатами и готовыми ответами, представляет собой идеальную, оглушающую пустоту. Я стоял, чувствуя, как горит лицо, и думал о том, что вся человеческая речь – ужасно переоценённое изобретение.

– Ну… я не знаю, что сказать, – выдавил я наконец, и мои слова показались мне жалким подобием тех великих диалогов, что я так любил.

А волнение было странным, иррациональным, физическим – как будто всё моё естество превратилось в один гигантский, оголённый нерв. И корень его был в ней. В простом и невероятном факте её присутствия. Мне хотелось быть с ней больше всего на свете, и именно это желание парализовало меня, делая идиотом в самом важном разговоре моей жизни.

– У тебя есть девушка? – спросила она, переходя через пропасть формальностей прямо к сути.

– Нет, пока нет, – ответил я, и ощутил, как жар разливается по щекам с новой силой.

– Тебе нужно найти девушку! – провозгласила она с весёлой безжалостностью. – Ты же не собираешься дрочить всю оставшуюся жизнь? Гормоны есть гормоны. Это не дискуссионный клуб, это биология.

И вот тогда, отчаянно пытаясь отыграться, найти хоть какую-то твердыню в этом шторме моего смущения, я произнёс это. Я вложил в голос всю небрежность, на какую только был способен, сделал вид, что бросаю фразу мимоходом, хотя от её произнесения у меня перехватило дыхание.

– Я не знаю. Пока нет той, с которой я хотел бы встречаться. Ну, разве что с тобой… – протянул я.

Она рассмеялась. Это был не злой смех, а скорее звук полного, почти профессионального неверия.

– Со мной? – она покачала головой, смотря на меня с какой-то бесконечной жалостью и пониманием. – Ты шутишь? Я тебе не подхожу, Шекспир. Ты слишком хороший. Правильный. Поверь мне, со мной ты будешь только страдать. Я плохая. Я причиню тебе боль.

И самое ужасное было то, что она говорила это не как угрозу, а как констатацию погоды. Как прогноз, сулящий неизбежный ливень.

– Я всё же хотел бы попробовать, – начал было я, но ЛУ́На уже парила в другой реальности, где мои упрямые надежды не имели веса.

Она проигнорировала мою реплику с лёгкостью, которая ломала сердце.

– У меня на примете есть классная девчонка, – объявила она, её взгляд снова стал живым и предприимчивым. – Она тебе понравится. Я вас познакомлю сегодня вечером. Вечером мы бухаем и отмечаем новый учебный год! Ты же с нами?

– Конечно, – сказал я.

И пока я стоял там, с этим своим «конечно», я чувствовал, как дверца захлопнулась. Она предлагала мне билет на свой безумный карнавал, но место рядом с ней на карусели было уже занято – кем-то другим, какой-то другой, более лёгкой версией меня. А мне оставалось лишь смотреть со стороны и изображать улыбку.

ЛУ́На внезапно оживилась, её голос прозвучал так, будто она отыскала в кармане забытую конфету.

– Слушай, Квентин, а ты же любишь цитаты записывать, верно?

– Да, – подтвердил я, чувствуя, как эта простая констатация факта вдруг стала важной.

– Ну вот, – она посмотрела на меня с вызовом. – Назови мне цитату. Которая отражает твою жизненную философию.

Я заколебался на секунду, позволив вечеру заполнить паузу.

– М… даже если тебя съели, у тебя есть два выхода.

Она фыркнула, и в этом звуке было больше нежности, чем насмешки.

– Хм… То есть ты считаешь, что человек – капитан своей души и владелец своей судьбы, или что-то в этом роде?

– Конечно! – воскликнул я, и слова полились сами, горячие и убеждённые. – Я верю, что если очень стараться и идти к цели, можно добиться всего. И да, невозможное – возможно! Вся штука в том, что нельзя просто хотеть. Нужно делать.

ЛУ́На склонила голову набок, и я поймал отблеск в её глазах.

– И чего же ты хочешь добиться, например? Что в твоём понимании находится по ту сторону невозможного?

– Например, я хочу написать роман. О любви. Чтобы он стал бестселлером, чтобы его цитировали в интернете незнакомые друг с другом люди, чтобы он… чтобы о нём говорили.

– А ты знаешь, – её голос внезапно стал тихим, – сколько в мире неизвестных авторов, которые пишут день и ночь, и чьи имена никто и никогда не произнесёт? Ты видишь только вершину айсберга – тех, кому на роду написано быть на вершине. А под водой – тёмная, ледяная глыба из тех, кто старался, делал, рвал жилы, но им было не суждено. Совсем не суждено.

– Ты права, я не знаю, сколько их. Но я всё равно верю, что у человека есть выбор. Я верю, что мы можем.

– А как же войны? – спросила она, и вопрос повис в воздухе. – Разве у людей есть выбор? Ты думаешь, это можно было остановить, если бы очень захотеть? – Она смотрела на меня не моргая, и её глаза были как два тёмных озера, в которых тонули все мои наивные теории. – Зная историю, всю, с самого начала, и оглядываясь назад, ты понимаешь, что выхода нет. Всё идёт своим чередом. Всё предопределено. Если бы каждый человек мог решать свою судьбу, мир погрузился бы в хаос. Не так ли?

– Так война – это и есть хаос.

– Да. Но это упорядоченный хаос.

– В чём тогда его смысл? Зачем он?

– Он нужен для того, чтобы люди страдали.

– Зачем?

– Потому что те, с кем это случается, должны страдать. Карма. И если ты не знаешь причин своих страданий, это не значит, что они незаслуженны. Просто ты не помнишь своей прошлой жизни.

Она затянулась так глубоко, что огонёк добрался до фильтра, и бумага почернела. Мне показалось, она вот-вот вспыхнет и обожжёт ей пальцы.

– Мы все просто камни на орбите, Шекспир. Одни – Земли, другие – Луны. Я – Луна. Я притягиваю, отражаю чужой свет, но внутри холодно. И я не могу сойти с этой орбиты. Даже если очень захочу. Поэтому не пытайся меня спасти. Ты обожжёшься о мой холод.

Я стоял, ошеломлённый, чувствуя, как почва уходит у меня из-под ног. Её логика была отполирована до блеска. Всё вроде бы верно, но верить в это было равносильно духовному самоубийству. Верить в это значило отказаться от всего, во что я верил до сих пор: от свободы воли, от надежды, от возможности изменить свою судьбу.

– Ты страдаешь? – спросил я тихо, почти шёпотом. – Что-то случилось? Отчего ты… такая?

– Да, – её ответ был простым и бездонным. – У меня погибла мама. Случайная смерть. И никто и ничто не могло этого изменить. Никакие «два выхода».

Она бросила окурок на землю, где он с шипением умер. Развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Я остался стоять один, не зная, что делать дальше. Бежать? Догнать её, утешить? Было ли ей нужно моё утешение?

Я так и не сдвинулся с места, докуривая сигарету. Её слова о карме и предопределенности повисли в воздухе, смешавшись с дымом и запахом листвы. Но сквозь них пробивалась одна простая, неоспоримая истина: какой бы холодной ни была её ЛУ́На, мое солнце ещё не село. И я не собирался позволить ему погаснуть.

Потому что если перестать верить, то что тогда остаётся? Только холодная, тёмная орбита и ничего вокруг. А я хотел большего. Хотел солнца. Хотел тепла. Хотел её.

Даже если это было невозможно.

Особенно если это было невозможно.

ЧАСТЬ II: ОРБИТЫ

«Орбита – не свобода. Это предсказуемая траектория падения, которая кажется полётом, пока ты не попытаешься с неё сойти»

ГЛАВА 5. КВЕНТИН: Огонь в лесу

Костер собирает вокруг себя тех, кто боится темноты. И тех, кто эту темноту носит внутри.

Тот же вечер. 18:15. Сборы на вечеринку.

Минут пять я стоял в полной тишине, поглощённый собственными мыслями. Наконец я встряхнулся и пошёл в комнату. Пьера на месте не было. Побродив без цели из угла в угол, я улёгся на кровать с книгой Артура Богданова «Банды Дзержинска». Читалось непросто – история о подростковой жестокости девяностых, о дворовых группировках и о том, как в этом аду найти свой путь. Но вот манера автора, его честный, без прикрас стиль – меня цеплял. Он не романтизировал насилие, но и не читал мораль. Он просто показывал, как это было. И в этом была своя, жестокая правда.

Примерно через час раздался резкий стук в дверь. Я встрепенулся и вскочил с кровати. Едва я пришёл в себя, как дверь распахнулась, и на пороге появился Кэп в сопровождении незнакомой девушки.

– Знакомься, Квентин, это Сара, – представил он. – Моя девушка.

– О… очень приятно, – выдавил я, слегка опешив от такого стремительного появления.

– Мне тоже, – коротко и безразлично ответила она.

Передо мной стояла невысокая брюнетка с тёплыми карими глазами. Симпатичная, милая, но без той искры, которая запоминается надолго. «Вот она, идеальная жена», – промелькнула у меня мысль. Всё тихо, чинно, благородно. Но как же скучно! И почему меня к таким не тянет? Интересно, а вообще есть те, кого тянет на таких? Может, я просто ещё не дорос до такой простоты и обыденности? Или, наоборот, перерос её, и мне нужно что-то сложное, запутанное, как лабиринт, в котором можно заблудиться навсегда?

Пока я предавался размышлениям, Кэп оборвал мой внутренний монолог:

– Так, ладно, хватит зависать. Собирайся, пошли отмечать.

– А что с собой брать? – спросил я.

Он уже достал из-под кровати два свёрнутых спальника и заранее собранную походную сумку.

– Бери что-нибудь, на чём можно сидеть и не бояться испачкать или прожечь искрами. И оденься попроще. Хотя, смотря на тебя… Ладно, неважно. Пять минут. Мы ждём тебя на улице.

Они вышли, хлопнув дверью. Я быстро собрал необходимое и выскочил вслед. Мы двинулись в сторону леса, но не к старому сараю, нашему привычному месту для курения, а правее, градусов на пятьдесят, вглубь чащи.

Тропинка вилась меж деревьев минут пятнадцать, пока впереди не замерцал оранжевый отблеск, и вскоре мы вышли на поляну, залитую неровным, живым светом костра. В самом его эпицентре, словно в презрении к горючести синтетических материалов, на спальнике восседала ЛУ́На и курила. Такахиро и блондинка с вьющимися волосами сидели рядышком на поваленном дереве.

– Ну наконец-то! – воскликнула ЛУ́На. – Вы где так долго копались?

– Сару пришлось подождать, – пояснил Кэп, расстилая два спальника рядом с костром.

Я последовал его примеру, и жесткая земля под тонким слоем ткани напомнила мне о всех неудобствах настоящего приключения.

– Понятно, – протянула ЛУ́На, и в этом слове был целый мир недосказанности. – А теперь давайте выпьем! – объявила она, переключаясь на публичный, слегка театральный режим. – За этот первый день нашего нового учебного года и за новые знакомства. Такахиро, наливай!

Такахиро поднялся, извлёк из рюкзака бутылку белого вина и наполнил до краёв шесть пластиковых стаканчиков.

– Выпьем за новеньких в нашей маленькой компании! – с улыбкой продолжила ЛУ́На, пока жидкость в стаканчиках ловила отблески пламени и играла золотыми бликами. – Знакомьтесь, это Джоанна, моя новая соседка по комнате. Она приехала к нам по обмену из Америки! А это Квентин, но мы зовём его Шекспир. Он пишет стихи и разбрасывается цитатами. Он новый сосед Пьера. Предыдущего – Николя – выгнали в конце прошлого года; он так и не смог сдать сессию.

Её слова повисли в воздухе, и эту паузу заполнил голос Джоанны – немного резкий, громкий и на удивление прямой.

– Кстати, а что случилось с твоей прошлой соседкой?

И вот настал момент описать Джоанну, ведь именно с ней, по гениальному замыслу ЛУ́Ны, мне предстояло строить отношения. Итак, Джоанна. Она была высокая – выше меня на полголовы, – и это сразу создавало определённую динамику. Её волосы были цвета спелой пшеницы, а глаза – зеленоватыми. Она носила джинсы, блестящий топик и легкую ветровку, а её губы были выкрашены в такой яркий красный, что, казалось, могли оставить след на всём, к чему прикоснутся. Весь её облик был гимном импульсивности, неудержимости и абсолютной непредсказуемости. Она была моим полным антиподом, живым укором моей собственной осторожности. И что самое странное – она мне понравилась. В ней чувствовалась какая-то грубая страсть, неловкая и оттого настоящая. И пока ЛУ́На была занята своей собственной сложной орбитой, может быть, я и вправду мог попытаться строить отношения с Джоанной? Не для того, чтобы забыть ЛУ́Ну – это было невозможно, – а чтобы, чёрт возьми, просто повзрослеть. Достроить ту версию себя, что была достойна ЛУ́Ны. А может, даже – и эта мысль была внезапной и пьянящей – заставить ЛУ́Ну ревновать?

Ведь женщин, как мне казалось, интересуют мужчины, у которых есть своя жизнь, а не те, кто вечно крутится вокруг них. Я решил, что сыграю в эту игру.

– Соседку выгнали после педагогического совета. Их застукали в комнате с её парнем – Себастьяном. Комната пропахла сигаретами и вином, а они лежали голышом прямо в кровати. Застукал их месье Бошар, которого мы между собой зовём «Зоркий Глаз». Но мне не жаль их. Она была той ещё стервой. Богатенькие детишки, которые видят в этой жизни только себя. С ними ничего плохого не случится, ну, может, родители поругают. И всё! Так что будьте осторожны и не попадайтесь!

– Ага, так нас и за то, что мы сейчас здесь делаем, могут выгнать! – вырвалось у меня. – Меня же дома убьют.

– Шекспир, – вставил Кэп, – общага – это и есть студенческая жизнь. Пока молод, обязан совершать безрассудства. Обязан! Иначе когда? Взрослая жизнь – это длинное, скучное предложение из одних правил. А сейчас… сейчас нарушать правила – это и есть главное правило!

– ЛУ́На, а ты подготовилась к Осеннему балу? – внезапно встряла Сара. – В чём пойдёшь? Платье выбрала?

– Блин! – ЛУ́На хлопнула по коленке. – Точно, платье-то есть – шикарное, ещё ни разу не надевала… А вот про прокладки, чёрт, снова забыла! Прямо по сценарию моей жизни – самый эпик начнётся в самый эпически неподходящий день! Ладно, ещё успею купить. – Мы все дружно улыбнулись.

Тем временем Такахиро снова наполнил наши стаканчики и мы выпили. В голове зазвучал негромкий, но настойчивый гул, словно там включили старый вентилятор, и мир, бывший до этого сложным пазлом с потерявшимися деталями, вдруг щёлкнул и собрался во что-то простое и почти понятное.

– Так, – ЛУ́На хлопнула в ладоши. – А сейчас – идеальное время, чтобы вспомнить летние каникулы. И чтобы было весело, предлагаю рассказать самую зашкварную историю этого лета. Победит тот, чья история вызовет самый живой отклик в наших испорченных сердцах. Победитель определяется голосованием. Итак… Кто начнёт этот парад человеческих неудач?

– У меня этим летом умер хомяк, – почти сразу выпалила Джоанна, подхватывая мяч, брошенный ЛУ́Ной. Её голос был ровным, но в нём читалась печаль. – От цирроза печени.

– От цирроза печени? – фыркнул Кэп.

– Ветеринар сказал – классический хомячий цирроз от переедания семечек. Смерть гурмана.

– Да ладно? – не верил Кэп.

– Ага. Ты же знаешь, как они берут за щёку, прячут про запас, а потом тихо-мирно всё это хомячат?

– «Берут за щёку»? Ну ты скажешь, – расхохотался Такахиро, и все остальные подхватили.

– Так вот, – продолжала Джоанна. – Он так усердствовал в этом своём хомячьем деле, что его печень просто сдалась. Не выдержала такого напора жизни. А я… я не знала, что с ним делать. Положила его маленькое тельце в носовой платочек и отнесла на мусорный контейнер. Это было… не самое достойное прощание.

– Ну что ж, – ЛУ́На кивнула с деловым видом арбитра. – Зачёт. Умереть от цироза печени – это по-настоящему зашкварно. Следующий!

– А у меня была история с новой пассией, – подал голос Такахиро. – Пригласил я её на первое свидание в парк, на аттракционы. И вот, когда полез за деньгами, из кармана выпал презерватив. Прямо ей на ботинок. А она смотрит на меня и такая: «Я смотрю, ты подготовился к нашей встрече!»

Компания ответила на это взрывом смеха – того громкого, немного нервного смеха, который рождается на стыке неловкости и узнавания.

– Как всегда! – воскликнула ЛУ́На, вытирая слезу. – Ты не меняешься. Кто следующий? Давай, Шекспир, твой выход.

Я почувствовал, как взгляд всех присутствующих упирается в меня. Костер трещал, отбрасывая танцующие тени на лица.

– Я не знаю м… У меня вроде ничего такого не было. Ну, разве что… меня пришли проводить друзья из школы. Мы сидели в моей комнате, и между нами висело это гигантское молчание. Мы не знали, что сказать друг другу. Если бы не мама, которая периодически заходила с тарелкой печенья, это был бы полный, беспросветный тошняк. Было неловко. Очень.

Повисла небольшая пауза, и только треск горящих поленьев разбавлял тишину.

– И правда стремно. Сидеть… вот так… в тишине… Жаль, что сейчас с нами нет твоей мамы, – сказал Кэп, и все снова расхохотались.

– Ну, про меня вы уже всё знаете, – продолжила ЛУ́На. – Ко мне приставал друг детства. Это было настолько зашкварно и нелепо, что мне в итоге пришлось с ним переспать, просто чтобы это прекратилось. Кэп, Сара, теперь вы!

– Меня летом так дурацки постригли, – отозвалась Сара с негодованием в голосе, – что я две недели не выходила из дома, чувствуя себя героиней плохого постапокалиптического романа про себя же саму.

– А у меня вообще ничего не было, – пожал плечами Кэп. – Работал в KFC, носил дурацкую кепку и чувствовал, как по капле испаряюсь. Вот и вся летняя эпопея.

– Я думаю, победила Джоанна, – объявила ЛУ́На. – Хомяк – форева! Голосуем. Кому понравилась эта трагикомедия, поднимаем руку.

И вот – одна, другая, третья. Руки поднялись все, как по команде. Я тоже поднял руку.

– Ну вот, – ЛУ́На улыбнулась. – Джоанна, тебе приз – наши соболезнования и всеобщее признание твоего жизненного краха. Ну что, господа неудачники, ещё по одной? – она посмотрела на всех, и её глаза блестели в темноте вечера.

– Давайте, – поддержал Кэп.

– Давайте, – хором откликнулись остальные, и мир снова сузился до нашего круга, до стука стаканчиков и тихого шума в голове.

Джоанна внезапно поднялась с корней дерева и пересекла поляну, отделявшую её от меня. Она подошла так близко, что я почувствовал запах дыма и вечерней прохлады, исходивший от её свитера.

– Можно присесть рядом? – спросила она почти интимно в общем гуле голосов.

– Конечно, – я отодвинулся, освобождая место на спальнике.

– Мне сказали, ты пишешь стихи, – начала она, усаживаясь. – Прочтёшь что-нибудь?

– Могу, если остальные не против.

– Давай, валяй! Мы только за! – послышались одобрительные возгласы со всех сторон.

Я поднялся и сделал несколько шагов к костру, в его зону света и трепетающих теней. Прохладный воздух обдавал моё лицо, пылавшее от страха быть осмеянным. Но больше всего – от страха не понравиться ЛУ́Не. Эта мысль вызывала отдельную, мелкую дрожь где-то глубоко внутри.

– Так, – начал я, а затем немного прокашлялся, пытаясь вернуть голосу твердости. – Стихотворение «Судьба».

Я произнёс это просто и чуть понизил голос, глядя не на людей, а на языки пламени, пожиравшие дрова.

Судьба расставила фигуры строго,

Над правилами вашими смеясь.

Нам подчиняться выпала дорога,

Но я – иного склада правил.

Мечтой своей преграды я ломаю,

И ту покорность я хочу разрушить.

Из пешки в короля я вырастаю,

Чтоб навсегда вершить свою судьбу.

Её в цугцванг я загоняю.

Давай, родная, я сильней тебя!

Отныне я тебя меняю.

Не ты моя, а я твоя судьба!

На несколько секунд воцарилась та особая тишина, которая следует за чем-то по-настоящему важным. Её нарушила Джоанна.