На глиняных ногах

– Пришло время делиться? – кое-как совладав с голосом, повторяет она за Павликом.

– Ну да, я так и сказал. Не тебе ж одной сидеть на золотых яйцах. Не бабье это дело, – дядя хмыкает, довольный своей идиотской шуткой. Ева набирает в легкие побольше воздуха и выдает:

– После смерти дедушки ты вынес все, что можно. И машинку швейную, и саблю, и дедовы облигации. Что тебе еще нужно?

В кухню, заинтересованный хозяйкиной пылкой речью заходит Усик и мирно растягивается вдоль холодильника. Дядя не обращает на него внимания, вытирает сопливый нос и обмазывает руку о бриджи.

– Этот старый чурбан наверняка оставил что-то еще, – тихо-тихо говорит он, и внутри Евы тоже становится тихо-тихо. «Старый чурбан». Эта сволочь с вонючими носками позволяет себе говорить такое про родного отца.

Евдокия отталкивается от столешницы и делает короткий шаг в сторону дяди. Он садится прямо.

– Вон.

– Что?

– Уходи отсюда. Ты не смеешь оскорблять деда. Тем более в моем доме.

Весь кирпич стен, вся крыша, мебель, занавески, диван в гостиной и тетина пустующая спальня – все это Ева вдруг ощущает вокруг себя до невозможности своим. Крепостью, на которую посягнули варвары и которую нужно защитить. Ее мелко колотит, но она стоит перед дядей настолько же прямо, насколько – ей хочется верить – когда-то стоял Константин Распадский перед зачитывающими ему приговор большевиками.

– Ой, гля, – тянет дядя и поднимается со стула, – какие мы нежные и гордые. Ну прям закачаешься.

– Уходи, дядь Паш, и больше не возвращайся, – Ева говорит спокойнее, хотя внутренне готовится, что сейчас по ее лицу прилетит костлявым дядькиным кулаком. Но он лишь стоит и молча смотрит на нее какое-то время, потом достает из кармана сигарету и закуривает.

– Ну нет уж. Приду, так и знай, – отвечает он, выдыхая дым чуть в сторону от племянницы. – И будет очень здорово, если ты сразу поделишься тем, что прячешь. Ты ведь у нас Ду-ся. А не ду-ра.

– Я ведь сказала…

– Ну все, все, – отмахивается Павлик и двигается в сторону дверей, – не верещи. Подкинь два косарика на бензин.

– С какой стати? – спрашивает Ева, намереваясь не дать ему ни копейки.

– Подкинь, – советует дядя, – или я кота твоего отпинаю, не соберешь потом.

Его ноги стоят аккурат возле Усика. У Евдокии по позвоночнику проходит ток. Он пнет. Он точно пнет, такое уже бывало раньше с их старой собакой. Это не пустая угроза.

Дать ему денег – значит проявить слабость и поддаться. Не дать – значит покалечить любимое животное.

Ева берет со стола телефон и переводит Павлику две тысячи рублей. Его старый айфон звякает в кармане смс-кой.

– Ну вот и молодец, – он сует ноги в кроссовки. – До встречи, Дуська. Через пару дней заеду.

Она ничего не отвечает.

Ей хочется захлопнуть за ним дверь, но вместо этого она сует ноги в тапки и выходит следом во двор, идет до калитки и стоит за ней со скрещенными руками до тех пор, пока вишневая Дэу не скрывается за пицундскими соснами.

В душе – раздрай и одновременно чувство пустоты. Очень страшной пустоты, так похожей на ту, что поглотила Еву пять лет назад. Она наступает со спины, касается пяток и затылка и норовит завладеть разумом. Ева не пускает ее.

Пытаясь отвлечь себя любыми доступными мыслями, она заходит в пустой дом и накрепко закрывает дверь.

•••

Дядя Павлик.

Хрестоматийная черная овца семьи Распадских. Непонятно, в кого такой уродившийся.

Среди трех детей он был младшим. Мать родила его и меньше чем через год ушла из семьи. И сейчас-то невиданное дело, а уж в восьмидесятые… В няньки ему достались две старшие сестры: Евдокиины мама и тетя. Дедушка, Александр Распадский, много работал, чтобы в одиночку прокормить детей и поставить их на ноги, был суров, немногословен. Но, по словам тети Кати, со всеми держал себя одинаково: иногда баловал гостинцами, в выходные возил то к морю, то в горы, то на охоту. Дочери не жаловались, сын поначалу тоже.

Он рос смышленым, неугомонным мальчиком. В конце девяностых поступил в университет в Петербурге, но уже через полгода его оттуда выперли за неуспеваемость. И все. Началась кутерьма, свидетельницей которой частично была уже и сама Ева.

Павлик много курил, но никогда не пил, был барыгой, водил шашни с одной из Сочинских ОПГ. У него в икре был след от огнестрела, а плечо порезано в драке. Он рано женился и быстро развелся. С дочерью от того брака никогда не поддерживал отношений и вообще о ней не вспоминал. Жил по всему Краснодарскому краю, таксовал, торговал ширпотребом из Китая, в итоге осел где-то в станице то ли под Армавиром, то ли под Крымском и там зарабатывал на жизнь редкими, не всегда честными делишками. Концы с концами сводил тяжко, снимал комнату в общаге.

Ева родилась в тот год, когда они поссорились с отцом, так что под одной крышей они с Павликом никогда не жили. Он появлялся раз в пару лет, тряс деньги то с деда, то с тети Кати, а потом исчезал на неопределенный срок.

После того, как умерла сестра, к племяннице он ни разу не заезжал, и Ева была этому несказанно рада. Она надеялась, что ей никогда больше не придется пересечься с ним, потому что с детства его боялась. Однако чувствовала, что их дороги не разошлись навсегда и что однажды – разумеется – он вспомнит о ней. И явится. И потребует то, о существовании чего мог лишь догадываться и что она ему отдавать никогда и ни при каких обстоятельствах не собиралась.

В тот вечер Ева домесила тесто на хачапури, поставила его на пятнадцать минут в духовку, а сама села, облокотилась об стол и долго смотрела на скатерть, подперев лоб ладошками.

Что делать?

Звонить в полицию? Абсолютно бестолковая затея. Что она скажет? «Дядя требует от меня семейных сокровищ, помогите. А иначе он пнет моего кота». Нету тела – нету дела.

Переехать на пару недель в отель или к Яше? А толку-то? Павлик – как понос, приходит не по расписанию. Не найдет ее один раз, приедет во второй. Не найдет во второй – дом подожжет или кто его знает, что еще.

С другой стороны, подумала Ева, если он устроит поджог или влезет в дом, на него можно будет написать заявление в полицию. Состав преступления уже какой-никакой будет, и улики найдутся. И мотив есть! Вот тогда-то она его и посадит.

Ага. Года на два. А потом он вернется и продолжит ее терроризировать. Было нелогично жертвовать ради этого домом, который тетя Катя строила с таким трудом.

«Может, и правда что-то ему отдать?» – думает Ева, но в голову ей приходят только дедовы ордена со времен Великой Отечественной. Они лежат в шкафу в бывшей тетиной комнате, в деревянной шкатулке, аккуратно укутанные в ситцевый платок. При мысли о них у Евы снова учащается пульс.

«Не позволю, не отдам!» – зло думает она и лупасит кулаком по скатерти. Так, что на ней подпрыгивает солонка.

Дедушка и правда оставил дочери и внучке в наследство несколько драгоценных вещей. Одна из них – швейная машинка Zinger, принадлежавшая его матери, вторая – сабля отца, белого офицера. Первую Павлик забрал, когда Ева была еще ребенком, а вот вторую – за несколько лет до смерти тети Кати. Тогда Евдокии было уже семнадцать, и эта утрата заставила ее беспомощно рыдать в подушку.

В тот день Павлик просто явился к ним в дом, зашел без приглашения в сестрину комнату, вытащил из шкафа старинную, чуть заржавевшую саблю и тут же уехал. Маленькая, пухленькая тетя молотила его по спине и висла на руках, материла и проклинала. Павлику было плевать. Он и не взглянул на нее, лишь повторял «Не верещи, не верещи, Катька».

Куда он дел саблю и все прочее награбленное, Ева с тетей так никогда и не узнали. Наверняка продал, чтобы раскидаться с долгами.

Помятуя о том страшном для себя дне, Ева дождалась, пока звякнет таймер, вынула из духовки хачапури и пошла за орденами. Со шкатулкой той ночью она спала почти в обнимку, а утром после чашки кофе и пары виноградин поехала в банк. Оплатила банковскую ячейку и положила туда дедовы награды.

На душе после этого стало немного спокойнее.

Пускай Павлик хоть весь дом перевернет. Ничего ему не достанется.

В воскресенье Павлик не приехал. Но выходные были испорчены проклятым ожиданием.

В понедельник – хочешь не хочешь – нужно было возвращаться в строй. Так что Ева, согласно своему привычному расписанию, весь день работала не поднимая головы. За сегодня и завтра ей нужно было подготовить лид-магнит для школы шахмат, о которых она совершенно ничего не знала. Даже не была уверена, что такое ферзь, и несколько раз перепроверяла в Википедии.

За пять часов работы она изучила сайты пяти или шести шахматных школ, связалась с одним из педагогов, контакты которого дала клиентка, изучила блоги на Ютубе и почитала авторефераты диссертаций на тему обучения шахматам. В общем, к концу дня она знала об этом виде спорта едва ли не больше, чем все шахматисты мира во главе с Магнусом Карлсеном.

Лид-магнит вырисовывался туго. В какой-то момент Ева разозлилась на него за это и полностью удалила написанный текст. Потом раскаялась, вернула обратно и принялась перекраивать.

К шести часам вечера у нее было готово процентов восемьдесят материала. Она только вошла в раж и хотела продолжить работу, но в 18:04 одернула себя, сохранила вордовский документ, на всякий случай переслала его самой себе в Телеграме и выключила компьютер.

За весь рабочий день она ни разу не вспоминала о дяде. В этом была магия копирайтинга. А сейчас, измотанная конями на F3, Ева, вспоминая о Павлике, уже не испытывала сильных эмоций. Вряд ли он приедет сегодня. А даже если приедет, она просто не пустит его в дом. Начнет возникать – вызовет полицию.

План был гениален, и, как все гениальные планы, должен был где-то дать сбой.

Сегодня Евдокия собиралась готовить плов и все к нему купила, но, когда сунулась в холодильник, поняла, что забыла о чесноке. А какой же плов без чеснока? Она быстренько сменила домашнюю одежду на белую юбку с воланами, накинула нежно-голубую футболку с надписью «California», кепку, кроссовки и немного украшений. Идти до продуктового было минут пять, но, когда вся твоя работа происходит дома, нельзя упускать повода принарядиться.

Ева быстренько добежала до магазина, купила три головки чеснока и сразу пошла домой, зажав подсушенные хвостики в руке.

Солнце уже начинало садиться, дневная жара спадала, находиться на улице было почти приятно. Евдокия перешла дорогу и случайно зацепилась юбкой за куст шиповника. Остановилась, аккуратно сняла с подола шипы, но вдруг испытала странное чувство – напрягающее волнение, пробежавшее по шее.

До поворота к дому оставалось шагов двадцать. Евдокия прошла их медленно, крепко сжимая в руках чеснок. У крайней сосны она остановилась и поглядела на подъездную дорожку. Там рядом с ее КИА стояла незаглушенная Део.

Ева нерукописно выругалась и отшагнула назад, за сосну.

Что было делать?

Даже если сейчас она отправится бродить по поселку, Павлик точно ее дождется.

Вызвать такси и уехать куда-то не получится – телефон остался дома, ведь Ева положила его на обеденный стол, когда начала готовить. Так что Павлик, если заглядывал в окошко эркера, должен был его увидеть и понять, что племянница вот-вот вернется.

«Надо выйти к нему, – решила она. – Никаких побегов. Выйти к нему и прогнать. Сейчас еще ранний вечер, много пешеходов. Он точно ничего мне не сделает».

Но тут ей пришла идея получше. Несколько противоречащая первоначальной, но все же получше. Она решила зайти к дяде Грине и попросить, чтобы он сопроводил ее до дома. Если конфликт и произойдет, то пускай в его присутствии, чтобы в случае чего он в будущем мог стать свидетелем в суде.

Черт, да откуда у Евы были эти мысли? Почему, думая о дяде, она всегда предполагала худшее? Драку, поножовщину, разборки. Как бы то ни было, она шустро развернулась на тротуаре и двинулась к соседскому дому.

И почти в тот же момент – совершенно внезапно и судьбоносно – рядом с ней остановился серый Порше.

Ее владелец опустил пассажирское окно и наклонил голову, чтобы взглянуть Еве в лицо.

– Давид, – это было ужасно неожиданно, но Евин голос прозвучал так буднично, будто они были соседями, встретившимися на рынке.

– Уходишь? – спросил Давид.

– А что? Ко мне ехал? – Ева сама от себя не ожидала такой прямолинейности. Давид слегка приподнял брови и с заминкой ответил:

– Откровенно говоря, да.

В голове голосом навигатора прозвучало: «Маршрут перестроен». Мозг автоматически сгенерировал новый план: дядя Гриня больше был не нужен, появился вариант изящнее.

– Можешь тогда подъехать к дому? Вот прям на подъездную дорожку, ладно? – Ева указала пальцем. – А я сейчас занесу чеснок и вернусь к тебе.

– Договорились, – Давид выглядел сконфуженно, но все-таки послушался. Не поднимая стекла, он тронулся, а Ева с небольшим опозданием поспешила следом.

Дядя вышел из машины к ней навстречу, ленивым движением подтянул бриджи и протер нос. Он был одет абсолютно так же, как позавчера, и Ева почти почувствовала вонь от его носков. Она прошла мимо, не глянув на него и прикусив язык, чтобы ненароком не поздороваться.

– Привет, Дуська, – окликнул ее дядя, смачно хлопнув дверцей автомобиля. Он намеренно использовал самую ненавистную форму ее имени, так что Евдокия еле сдерживалась, чтобы не огрызнуться в ответ. – Куда бежишь-то? Все равно не сбежишь. Давай продолжим наш диалог.

Ева взбежала по лестнице и слегка трясущейся рукой открыла дверь. Дядя уже прошел через калитку.

Ева одной ногой вступила в прихожую и положила чеснок на тумбочку. Потом сразу вынырнула обратно, захлопнула дверь и быстро провернула ключ.

Дядя подпер ее на верхней ступеньке. Затянулся сигаретой и выдохнул в сторону. Его любимый спецэффект, что ли?

– Глухая? – как будто беззлобно сказал он, но глаза его неприятно щурились.

– Разговаривать нам не о чем, – Ева заставила себя посмотреть дяде в лицо. Это было сложно. – Все, что ты мог вынести из дома, ты уже вынес. Остались дедушкины ордена, но их я сдала в банковскую ячейку. Больше у меня ничего нет. А теперь, – Евдокия кивнула в сторону припарковавшегося под соснами Давида, – меня ждет мой мужчина.

Она проследила, как Павлик оглянется, и испытала удовольствие, когда увидела злость и смятение на его физиономии.

Ева спустилась на пару ступенек и обронила через плечо:

– Ему не нравится, что ты приезжаешь.

Сказав это, она оставила родственничка позади, дошла до машины и, оправив юбку, уселась на пассажирское сидение.

Глава 4. Ресторан «Геленджик»

Кожаный, совершенно серый салон выглядел так, будто на него в фоторедакторе накинули черно-белый фильтр. Пахло в нем мужским одеколоном – чем-то медово-сладким, тяжелым, с легкой примесью кедра.

Клиренс у автомобиля был низким, так что Ева, усевшись, будто провалилась в дыру, ну или попала в гоночный болид. Так себе ощущение: словно сейчас сотрешь зад об асфальт.

Автомобиль тронулся с места почти сразу. Давид чуть сдал назад и одним движением развернулся к дороге. В зеркале заднего вида Ева, не отрываясь от спинки сидения, пронаблюдала, как Павлик стоит у своей машины и смотрит им вслед. Она перевела дух и разжала кулаки. Основание большого пальца отозвалось колючей болью: Ева и не заметила, как впилась туда ногтями.

Давид проехал кольцо и вывернул на широкую дорогу, соединявшую Голубую бухту с Геленджиком. Солнце садилось им в спину и окрашивало прощальным золотом зеленый Маркхотский хребет, простиравшийся спереди. Ева любила этот вид и эту дорогу, отличающуюся от остальных дорог Геленджика своим простором и лихими перепадами высоты.

Справа открывалась умиротворяющая картина: город обнимал небольшую Геленджикскую бухту. Отели, жилые многоэтажки, частные дома, парки, фонари, тротуары – все тянулось к Черному морю и отсюда, со стороны Тонкого мыса, выглядело уютно донельзя. Как маленький рай в чертогах Краснодарского края.

Ева перевела взгляд на территорию аэропорта и пустую взлетно-посадочную полосу. Новое здание аэровокзала построили прямо перед началом СВО, и оно не успело принять даже один курортный сезон – закрылось до специального распоряжения. Из-за этого добираться до Геленджика стало проблематично: туристам приходилось плыть на пароме из Сочи, ехать на электричке, поезде или такси. Но несмотря на все сложности, город был переполнен приезжими. Люди находили любую возможность, чтобы добраться до заветного тепла и раздутых цен – десять тысяч за ночь в двухзвездочном отеле, будьте добры.

Интересно, Давид тоже добирался на попутках? Или он в состоянии арендовать себе что-то вроде частного самолета? Тут раз или два в неделю такие пролетают.

– Там был человек, которого ты не хотела видеть? – наконец в машине прозвучала первая реплика. Ева, услышав ее, поняла, что ее мысли все еще были заняты Павликом: она даже не заметила, как Порше выехал к большой развязке.

– Да.

– Ухажер? – поинтересовался Давид.

– Дядя.

– Тебе нужна помощь с ним?

Ух ты. Нет, правда: ух ты. Ева несколько раз быстро моргнула и уставилась на свои загорелые колени с несимпатично выпирающими коленными чашечками. С момента возвращения в Геленджик не было никого, к кому Евдокия могла прийти, вывалить свою проблему и попросить с ней разобраться.

Давид этого, конечно, не мог знать. Поэтому предельно безразличным, даже насмешливым тоном Ева ответила:

– С ним мне поможет только продать дом и уехать из края. А еще лучше из России в принципе, – она перекинула волосы на правое плечо и принялась заплетать их в косу, чтобы не мешали.

– Могу поинтересоваться причиной вашего конфликта?

Ева не была уверена, стоит ли ей рассказывать это человеку, которого она видит второй раз в жизни и о котором вообще ничего не знает. Но Давид включил «Серебряный дождь», где мурлыкал Фрэнк Синатра, и в машине вдруг стало так спокойно, что Евдокия сказала как есть:

– Он хочет вынести и продать все, до чего может дотянуться.

– Знакомая ситуация, – ответил Давид. Они миновали храм Андрея Первозванного, большое кольцо и въехали на Геленджикский проспект, суетливый в это вечернее время.

– У тебя тоже есть родственник, который пытается толкнуть на барахолке швейную машинку, фамильное кольцо, икону и медали?

– Нет, но у меня есть родственники, которые – простите мой французский – от зависти готовы навалить кучу рядом с твоей дверью.

– Вау! – Ева театрально прихлопнула в ладоши. – Звучит как начало дружбы.

Давид глянул на нее искоса, и на его губах появилась усмешка. Не усмешка даже, а такое выражение, от которого чувствуешь, будто ляпнул что-то не то.

– Что? – спросила Евдокия с подозрением.

– Дружба меня не слишком интересует, – без обиняков выдал Давид и чуть выше приподнял подбородок, обгоняя черный тонированный Лэнд Крузер.

Ева пару секунд неотрывно смотрела на него. Потом откинулась на подголовник и еще пару секунд молчала. Она не могла подумать, что есть настолько отважные – или просто попутавшие берега – парни, которые бросают подобные реплики в первые десять минут разговора. Нет, был… как его там? Антон? И предыдущий еще, совсем давно. Но они вели себя предельно скромно, восторженно и от этого немного подобострастно. Они очаровывались Евой за считанные минуты и очень старались ее обаять. Тщетно, но не возбраняется.

Этот же Давид никого обаять не пытался. Вел себя самоуверенно и глядел как будто сверху вниз.

«Пикапер и ловелас», – заключила Евдокия, прочистила горло и задиристым тоном сказала:

– Слушай, – Давид ответил вопросительным «м?» – Если рассчитываешь на быстрый секс без обязательств, то высади меня на той остановке и до свидания.

Он отозвался сразу и весьма спокойно; даже не помолчал, чтобы поразмыслить над ответом.

– Разводить тебя на секс я не собирался. Просто покажи мне хоть одного мужчину, который приезжает вечером за девушкой и везет ее куда-то на своей машине, только чтобы сказать: «Давай станем корешами».

Ева смутилась. Но уточнила:

– А что ты собирался сказать?

– «Давай поужинаем».

Ева снова смутилась. Поэтому ответила:

– Про корешей было интереснее. Я бы сразу купилась.

Давид улыбнулся и покачал головой, и Евдокия почувствовала, как все ее тело расслабляется, становится осязаемо тяжелым и земным. С удивлением она отметила про себя, что чувствует себя уютно и безопасно в компании этого мужчины.

– Знаешь какое-то место, где вкусно готовят?

– Шато де Талю. Но тебе там будет не по карману. Поехали в ресторан «Геленджик».

– Звучит как название столовой, – заметил Давид. Ева энергично закивала:

– Точно-точно! Я тоже так думаю. Как какая-нибудь парикмахерская «Зинаида».

– Или универсам «Центральный», – подхватил Давид, и Ева, сама того не ожидая, рассмеялась. «Ну нет, – тут же одернула она себя. – Не так уж смешно».

Она показала путь к платной многоярусной парковке за бывшим кинотеатром «Буревестник», где они оставили машину и по вечернему зною отправились через набережную к ресторану.

Ветер, дувший с моря, чуть колыхал Евину короткую юбку, и она беспокоилась, что та задерется. Больше никаких поводов для волнения не было. Давид шел рядом в красных джинсовых шортах, грязно-розовой вываренной футболке с логотипом HUGO и выглядел так, будто ему не место среди отдыхающих.

Ресторан локальной кухни «Геленджик», обращенный лицом к морю, вовсе не отдавал нафталином, мысли о котором навевало его название. Это было современное белое здание с черными дверьми в мелкую квадратную расстекловку. Внутри было не так уж много места, но зонировали его с изяществом. Дорогая мебель, деревянные ширмы, сложная подсветка и вымощенный белым камнем пол. Все говорило о том, что у владельца точно имелось чувство вкуса. Или деньги на хороших дизайнеров.

Еву и Давида встретила невысокая официантка в светлой униформе с длинным льняным фартуком. В заполненном ресторане она нашла для них единственный свободный столик. Он стоял у окна, и над ним висела большая люстра, состоящая из сотни сине-голубых стеклянных рыбок.

Ева знала, чего хочет, и, дождавшись, пока Давид изучит меню, заказала паштет из индейки с вареньем из тутовника и стейк мясника с пшадскими персиками и крымским луком.

– Ох и объемся! – воодушевленно сказала она, когда официантка принесла напитки и комплимент от шеф-повара в виде крошечных тарталеток. Одну из них Ева без всякой стыдливости отправила в рот и пододвинула тарелку к Давиду. Отодвинув лакомство за щеку, она произнесла:

– У меня сегодня по плану был узбекский плов, но местная геленджикская кухня тоже подойдет.

– Ты живешь здесь одна? – поинтересовался Давид, тоже кладя в рот тарталетку.

– Да.

– А родители?

– Нету, – как можно более будничным тоном, чтобы не спугнуть непринужденную беседу, ответила Ева. – Погибли. Уже очень давно. Так что… – Она подняла глаза на Давида и, увидев выражение его лица, предупредительно покачала головой. – Не надо. Я их совсем не помню.

– Тогда кто тебя вырастил?

– Тетя. Но и ее давно уже нет, – озвучить это было труднее. Но если выдавать слова без остановки, то можно сдюжить и даже особо не зацепиться за них эмоциями. – Так себе ты тему для разговора выбрал, а?

– Значит, у тебя остался только дядя? – негромко уточнил Давид.

– Не то что бы прям остался. Я его пять лет не видела, он явился буквально позавчера. К моему большому сожалению.

Официантка принесла напитки, Ева разлила чай по двум чашкам, чтобы он поскорее остыл, и решила поинтересоваться:

– А у тебя большая семья?

Ей не было интересно, но поддержать беседу следовало, иначе посиделки грозили обернуться кошмарной неловкостью. Благо, задавать вопросы было Евиной профессиональной компетенцией, так что сложностей с этим она не испытывала.

– У отца два брата, вернее, уже один. У мамы две родные сестры. Нас в семье двое, ну и много двоюродных. Короче, на праздниках можно разориться.

– Мы с тобой прямо из разных миров, – Ева добродушно улыбнулась и пригубила чай. – Вы давно живете в Геленджике?

– Родители почти всю жизнь провели в Сочи. У отца там центральный офис его ЧОПа. Но вот под старость решили переехать в место поспокойнее. Мама отнеслась к этому… – Давид задумчиво посмотрел на стеклянных рыбок, подбирая нужное слово, – без энтузиазма. Но вот они здесь, и теперь она даже намеревается разбить виноградник у дома. Обрусела, как нам кажется.

– Аааа, – догадалась Евдокия. – Для этого тебе и нужно было дядь Гринино вино?

– Да. Мама хочет продегустировать разные сорта и поузнавать рецепты. Они в прошлом году что-то сами с Наташей набадяжили, но получилось ужасно.

– Совсем?

– Как будто чайный гриб прокис, его разбавили Балтикой и назвали вином. Они еще думали это Наташе на свадебный стол поставить, – по лицу Давида пробежала нарочитая судорога. Это выглядело мило. Не судорога, конечно, а то, как он насмешливо и одновременно заботливо говорил о близких.