Шепот мирного неба

Она вытерла лицо, посмотрела на него. На этого изможденного, сильного, страдающего мужчину с глазами старика и руками рабочего.

– Я знаю, – сказала она просто. – Я тоже не та «Соловей». Та осталась там, в том лесу. Я – Соколова, медсестра, которая боится подпускать к себе призраков.

Она сделала первый шаг через пропасть – метафорический. Придвинулась немного ближе.

– Но мы выжили. Оба. И теперь… мы здесь.

Он долго смотрел на нее, впитывая ее черты в ночи. Ища в них то, что не мог найти в памяти. Потом осторожно, как к раненой птице, протянул руку и коснулся тыльной стороной пальцев ее щеки, стирая след слезы. Прикосновение было шершавым, теплым и невероятно реальным.

– Здесь, – тихо согласился он. И в этом слове была целая вселенная: этот пустырь, этот город, эта скамейка, эта новая, хрупкая точка отсчета.

Они еще долго сидели в тишине, уже не как два одиноких острова, а как два берега одной реки, которую только предстояло пересечь. Прошлое было страшным, разбитым мифом. Будущее – туманным и пугающим. Но было сейчас. И в этом «сейчас» они наконец-то были вместе.

Глава 5. Тени особого отдела

Пустырь со скамейкой стал их тайным местом. Они встречались там после работы, когда сумерки скрывали их от посторонних глаз. Разговаривали мало. Чаще молчали, слушая, как в городе, кирпичик за кирпичиком, растет новая жизнь. Эти тихие встречи были для них лекарством – островками покоя в море тревог.

Но покой не мог длиться вечно.

Сначала были косые взгляды в столовой. Потом товарищ Сухов, парторг завода, человек с лицом уставшего идеалиста и душой бюрократа, начал «случайно» пересекаться с Марком.

– Егоров, а как вы относитесь к последнему выступлению товарища Жданова? – спрашивал он, шагая рядом к проходной.

– Положительно, – глухо отвечал Марк.

– Конкретнее, товарищ, конкретнее! Искусство должно воспитывать! А вы, я смотрю, больше по молчаливым жанрам.

Намек был прозрачен: «молчаливый» приравнивался к «скрытному».

Лида чувствовала надвигающуюся грозу кожей. Ее вызвала главврач госпиталя, пожилая, видавшая виды женщина.

– Соколова, ты у нас работник ценный, – сказала она, не глядя в глаза, перебирая бумаги. – И личная жизнь – дело личное. Но завод – режимный объект. Там сейчас… внимание повышенное. Будь осторожна в связях. Для твоего же блага.

Это было предупреждение. Дружеское, но оттого не менее страшное.

Развязка наступила в пятницу. Марка вызвали не к директору, а в небольшой кабинет в административном корпусе, куда обычно не заходили рабочие. Там за столом сидел незнакомый человек в форме МГБ, но без погон – в кителе защитного цвета. Рядом с ним – бледный и очень несчастный на вид товарищ Сухов.

Человека звали майор Грошев. У него было круглое, спокойное лицо и внимательные, совершенно пустые глаза.

– Товарищ Егоров, проходите, садитесь, – сказал он голосом, не предвещавшим ничего хорошего. – Беседуем. По поводу вашего героического поступка. И… некоторых нестыковок в биографии.

Беседа длилась час. Вопросы лились спокойным, ровным потоком:

– Где конкретно служили в 44-м?

– Почему в ваших документах стоит штамп такого-то госпиталя, а сам госпиталь сгорел в 45-м, и архивы не сохранились? Удобно, не правда ли?

– Свидетели вашей прежней жизни? Однополчане? Фотографии?

– Почему, обладая явными командирскими навыками, не занимаете соответствующей должности? Скрываетесь от ответственности?

– А товарищ Соколова… вы с ней знакомы давно? Она, между прочим, фронтовичка. Радистка. У вас наверняка есть что обсудить… о прошлом.

Это было искусно. Ни прямых угроз, ни обвинений. Только леденящая душу констатация «фактов»: ты – человек без прошлого, появившийся ниоткуда, с неясными способностями, и сближаешься с фронтовой радисткой. В условиях послевоенной шпиономании такой коктейль был взрывоопасен.

Марк выстоял. Отвечал коротко, туманно, снова и снова возвращаясь к официальной версии: госпиталь, амнезия, новые документы. Но когда он вышел из кабинета, его руки дрожали. Не от страха за себя, а от яростного, животного желания защитить Лиду. Он понял главное: их общее прошлое, едва начавшее оживать, стало их самой большой уязвимостью.

Он не пошел к пустырю. Он понимал, что за ним, возможно, следят. Вместо этого он пошел домой, в свой барак, и провел ночь в мучительных раздумьях. У него был выбор: отдалиться от Лиды, чтобы обезопасить ее, или… или пойти на обострение.

Утром, едва занялся рассвет, он принял решение. Он не даст системе раздавить то немногое, что у него есть. Не даст украсть у него ее во второй раз.

В обеденный перерыв он не пошел в столовую. Он пошел в медпункт. Открыл дверь. Внутри, кроме Лиды, была еще санитарка. Марк посмотрел прямо на Лиду и громко, четко сказал:

– Лидия Петровна. Мне нужно поговорить с вами. Наедине. По личному вопросу.

Санитарка с любопытством посмотрела на них, но, видя его каменное лицо, поспешила удалиться.

– Что случилось? – испуганно прошептала Лида, как только дверь закрылась.

– Грошев. Особый отдел, – так же тихо, но отрывисто ответил он. – Они копают. Под нас обоих. Наши «случайные» встречи их уже настораживают.

Лида побледнела, но не опустила глаз.

– Что будем делать?

– Мы – ничего, – сказал он. – Я – буду просить у парторга разрешения на наши встречи. Официально.

Она смотрела на него, не понимая.

– Ты с ума сошел? Они же…

– Они подозревают тайное, – перебил он. В его глазах горел странный, жесткий огонь. Огонь тактической хитрости. – Значит, мы сделаем это явным. Я пойду к Сухову и скажу, что ухаживаю за вами. Что я прошу разрешения видеться с вами открыто, с намерением создать семью. Что я хочу исправить свою «неустроенность» и стать полноценным советским человеком. Это – язык, который они понимают.

Лида ахнула. Это был блестящий и безумно рискованный ход. Он превращал их тайную слабость в публичное достоинство. «Исправление через любовь и коллектив» – идеальная советская формула.

– А если не поверят? – выдохнула она.

– Поверят, – сказал Марк с горькой уверенностью человека, изучившего систему изнутри. – Потому что это банально. Потому что это укладывается в схему. Тайные встречи двух фронтовиков – это подозрительно. Открытые ухаживания прораба за медсестрой – это нормально. Это даже похвально.

Он сделал паузу, подошел ближе.

– Но для этого… мне нужно твое согласие, Лида. Публичное. Играть эту роль. Мне нужно, чтобы ты… не отталкивала меня при всех.

Он смотрел на нее, и в его взгляде была не просьба, а предложение союза. Боевого союза против общего врага. И в глубине – немой, невысказанный вопрос: «А может, это и не будет игрой?»

Лида поняла все. И страх, и риск, и этот скрытый вопрос. Она думала несколько долгих секунд. Вспоминала пустые глаза майора Грошева. Вспоминала, как чуть не потеряла его однажды навсегда. Она выпрямилась.

– Хорошо, – сказала она твердо. – Играем. Но по-честному. Значит, завтра вечером ты провожаешь меня домой. При всех. И несешь мою сумку.

На его лице впервые за много дней мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

– А в сумке что?

– Кирпичи, – язвительно ответила она, и в ее глазах блеснул тот самый стальной «соловьиный» огонек. – Чтобы тренировался.

В этот момент дверь медпункта приоткрылась, и на пороге появился любопытный слесарь Петя. Он увидел их стоящими близко друг к другу, с серьезными лицами. Марк обернулся и сказал громко, нарочито просто:

– Договорились, Лидия Петровна. Значит, завтра после смены жду у проходной.

Слесарь Петя заулыбался и поспешил удалиться, чтобы немедленно распространить сенсационную новость: угрюмый прораб Егоров таки добился свидания со строгой медсестрой Соколовой!

Их план пришел в движение. Теперь им предстояло сыграть самую важную роль в их жизни – самих себя, но на виду у всего города. И никто, даже они сами, не знал, где кончается игра и начинается настоящая, новая, общая жизнь.

Глава 6. По правилам и без

Слух о том, что угрюмый прораб Егоров открыто ухаживает за строгой медсестрой Соколовой, облетел заводской поселок за один вечер. Для обитателей бараков, чья жизнь была расписана по звонкам и нарядам, это событие стало редкой отдушиной – живой, понятной, почти семейной драмой со счастливым, как все надеялись, концом.

На следующий день Марк ждал у проходной с видом человека, собирающегося на штурм высоты. Чистая гимнастерка была застегнута на все пуговицы, волосы приглажены влажной ладонью. Лида, выходя, увидела его и на миг растерялась под прицелом десятков любопытных взглядов из окон цехов и из-за углов котельной. Но, подняв подбородок, она решительно направилась к нему. Их первый диалог прозвучал чинно и громко, для всех: «Разрешите проводить, Лидия Петровна» – «Разрешаю, Марк Иванович». Он взял ее увесистую сумку с банками и ватой, и они пошли по пыльной дороге, ощущая на спине жар всеобщего внимания.

Так начался их публичный роман – странная смесь показной условности и настоящего, пробивающегося сквозь нее чувства.

Он приносил ей в медпункт не конфеты, которых не было в помине, а потрепанный том Пушкина дореволюционного издания. «Для голоса, – говорил он, отводя глаза. – Чтобы не только приказы отдавать». Она перелистывала пожелтевшие страницы, находила на форзаце выцветшие чернила: «Леночке на память о Риге. 1910». Книга пережила две войны. Этот подарок, добытый бог знает как, был бесконечно дороже любого букета.

Они ходили в заводской клуб на кино. Сидели на жестких скамьях в душной темноте, плечом к плечу, пока на экране цвела сирень и звучала музыка Дунаевского. Когда героиня обнимала героя, в зале вздыхали. И в этот момент его большая, шершавая рука медленно находила ее руку на коленях и накрывала ее. Первое прикосновение при всех. Неловкое, напряженное, от которого перехватывало дыхание, – и бесконечно настоящее. Они смотрели не на экран, а в темноту перед собой, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо.

Их снова сводила вместе работа – теперь они отвечали за озеленение вокруг нового детского сада. Сажали тощие кленовые саженцы. Лида держала ствол, Марк засыпал лунку землей, их пальцы иногда соприкасались на холодных корнях. Работали молча, но это молчание было уже другим – не стеной, а мостом. «Крепче держи», – говорил он, и в его голосе не было команды, а была забота. «Держу», – отвечала она, и в этом слове была вся ее решимость. Они смотрели на хрупкое деревце, которое должно было расти долгие годы, и их взгляды встречались над ним – и в этот миг будущее переставало быть абстракцией. Оно было здесь, в этой земле, в этих совместно положенных кирпичах и посаженных деревьях.

По вечерам, провожая ее до самого крыльца коммуналки, они позволяли себе говорить о пустяках, которые становились главным. «Суп сегодня был почти съедобный», – замечала Лида, и он хмыкал в ответ: «А у нас в столовой ополаскиватель для посуды выдавали за компот». Они делились крохами обыденности, и в этом обмене рождалось общее пространство, свой, никому не видимый мир.

Однажды, когда они шли под холодным моросящим дождем под одним потрепанным зонтом-тросточкой, он вдруг сказал, глядя куда-то вперед:

– Раньше я ненавидел дождь. Он смывал следы, мешал слушать.

– А теперь? – спросила она, прижимаясь к его плечу, чтобы не промокнуть.

– Теперь… он просто дождь, – ответил он после паузы. И это было, возможно, самое большое признание. Война медленно отступала, уступая место простым, мирным явлениям.

Их «роман» стал частью жизни поселка. Старушки на крылечках одобрительно кивали, слесарь Петя однажды подмигнул Марку: «Молодец, прораб, не зря сумки таскаешь!». Даже суровый мастер цеха как-то пробурчал: «Семья – ячейка общества. Одобряю».

Они играли свою роль настолько хорошо, что постепенно перестали понимать, где заканчивается игра и начинается правда. Нежность, которая поначалу была лишь тенью, отбрасываемой их вынужденным союзом, становилась плотнее, реальнее с каждым днем. Страх и осторожность таяли, как весенний снег на той самой скамейке, уступая место чему-то новому, хрупкому и невероятно прочному – привычке быть вместе.

Они еще не говорили о любви. Это слово было слишком большим, слишком оголенным для них, привыкших скрывать самое главное. Но они научились говорить «мы». «Мы сегодня посадим последний ряд». «Нам завезли стекла для окон детсада». Это маленькое, неприметное слово стало их самой главной победой – тихой, мирной и от этого еще более значимой.

Глава 7. Ячейка общества

Их «роман», столь публично начатый, постепенно перестал быть предметом пересудов и стал частью заводского ландшафта, такой же неотъемлемой, как стук молотов или запах столовой похлебки. И как к любой устоявшейся и уважаемой детали быта, к ним стали относиться по-хозяйски, с пониманием.