Дневник неофита: загадки новичка

Мария Свешникова

Дневник неофита: загадки новичка

Вступление

Хотела было написать, что это первая моя книга в жанре детектив, но потом стало смешно, потому что у меня всего-то три книги. Все в разных жанрах, так что все первые.

С другой стороны, писать такое необязательно, вы об этом не хуже меня знаете. А вот спасибо сказать точно не помешает.

Во-первых, детям – Мише, Кате и Инничке – за любовь, поддержку и постоянную готовность быть рядом.

Во-вторых, (хотя с временной точки зрения это первое) писателю Олесе Проглядовой. За то, что однажды в вареничной она сказала: «Слушай, ты же любишь детективы, а пишешь серьезные книги. Напиши детектив». А еще за помощь с разработкой концепции и идеи. И за оптимистический нежный пинок.

В-третьих, моей любезной Сандре, неутомимо оказывающей моральную поддержку начинающему писателю. Как и верным моим друзьям Антону с Игорем.

И, конечно, всем вам, дорогие читатели абсолютно разных по стилю и жанрам книг Манюшес.

Ну и, вы же помните, да? Всех люблю, но не расслабляйтесь!

Часть первая. Исчезновение Томми

– Дамы и господа" Вы можете снять маски!

В обычно бесстрастном голосе стюардессы звучала с еле сдерживаемая радость.

К этому моменту мы запихали ручную кладь на полки, расселись по местам и покорно прослушали рассказ, как правильно надевать спасательные жилеты, если встреча с землей произойдет вне расписания.

Я уже достала наушники, чтобы заснуть под музыку, но застыла, решив, что выдаю желаемое за действительное. Остальные «уважаемые» подозрительно переглядывались из-под масок, будто проверяя на других, не сошли ли они с ума. Опасения развеяли показавшиеся из своего укрытия бортпроводницы. Проходя между рядами, они, улыбаясь, разъясняли каждой следующей группке, что пока мы стояли в очереди и шли извилистыми коридорами на посадку, во Франции уже наступило 16 мая, и французы взяли и отменили масочный режим.

Сон улетучился. Сунув скомканную маску в карман, я повернулась к Томми:

– А поскольку наш самолет принадлежит французской компании, согласно Чикагской конвенции 1944 года, находясь в воздухе мы соблюдаем законы этой страны. Были еще Токийская, Гаагская и Монреальская конвенции, но так как мы с тобой законов нарушать не планируем, нам это вряд ли пригодится. Снимай!

Томми аккуратно сложил респиратор класса защиты FFP2, медленно поднялся, убрал его в сумку – вдруг пригодится. Безумно раздражая своей неторопливостью, снова сел, угнездившись поудобнее. Внезапно молниеносным движением обхватил руками мою голову и стал вертеть ее из стороны в сторону, будто рассматривая:

– Давайте, доктор, исследуем этот феномен. Итак: череп не такой уж большой, на первый взгляд ничем не отличающийся от тех, что выданы остальным homo sapiens. Пациент, немедленно признавайтесь, куда вы складываете всякие разные дурацкие знания про конвенции и прочее. И как вам удается их вовремя оттуда доставать?

Показав ему язык, я потянулась к кнопке вызова стюардессы, чтобы заказать шампанское, хотя голова кружилась и без алкоголя: мы впервые вместе покидали Нью-Йорк и летели не куда-то там, а во Францию, где ни Томми, ни я никогда не были. Да еще и масочному режиму конец. Трудно поверить в такую удачу, но отпраздновать стоит.

Три месяца назад мне пришло приглашение на первую послековидную оффлайн конференцию в Лионе, посвященную промышленному дизайну всего, что можно себе представить, в том числе и новой медицинской аппаратуры, на разработках которой специализируется наша лаборатория.

Открыв банковское приложение, мы с Томми подсчитали, что сможем поехать вместе: один – за деньги приглашающий стороны, второй – благодаря нашим собственным сбережениям. И добавили к конференции три дня за свой счет в Париже: грех не воспользоваться возможностью провести первый совместный отпуск в городе всех влюбленных. Да еще и в мае. В мае везде хорошо, но тут Господь милостиво отсыпал чудес полной мерой – только руку протяни.

Не дождавшись шампанского, я уснула: последние недели оказались бесконечно напряженными. И вовсе не из-за подготовки к конференции. Вернее, не из-за нее одной. Мы сдавали проект ДНК-анализатора с автоматическим управлением размером чуть больше флешки. Пока работали, выяснили, что крошка обладает аппетитом и прожорливостью великана – она сожрала не только время, но и все силы. Но дело того стоило: ученый совет одобрил нашу идею, так что в Париж мы отправились с чистой совестью и поощрительной премией.

Правда на работе нас отпустили впритык. И, чтобы успеть к открытию, добираться пришлось ночным рейсом с пересадкой. На выходе из аэропорта поймали такси и помчались во Дворец конгрессов Лиона, где проходил форум.

Первые впечатления получились забавными: проскакивающие мимо на огромной скорости куски домов, иногда витрины кафе, магазинов и неопознаваемые достопримечательности, пробки. И, наконец, комплекс «Международный город», где нас захватил круговорот бесконечных выступлений.

Сначала пустое – приветствия официальных лиц и напыщенные речи чиновников от науки по бумажке, которым правильные слова подбирали спичрайтеры. Но сразу после перерыва начались доклады светил и звезд всевозможного дизайна, делящихся своими наработками и концепциями настолько интересными, что с непривычки рука устала конспектировать, а ноут я по дурости выложила в номере.

К вечеру хотелось принять душ и упасть ничком в постель. По счастью отель нам сняли здесь же, внутри комплекса, в который входил и наш Дворец конгрессов, и Музей современного искусства, и куча разных магазинов и ресторанов. Три дня можно было бы продержаться, не выходя за пределы «города», но любопытство великая вещь, так что, приняв душ и отдохнув полчасика, я выпихнула Томми на улицу: пришла пора исследовать окружающую среду.

Среда порадовала. Во-первых, парком «Золотой головы», куда мы даже не зашли, испугавшись его громадности. Лишь краем глаза взглянули, оставив «на потом». Во-вторых, кварталом Бротто с красивейшим старинным вокзалом. Наконец мы добрели до церкви священномученика Потина, епископа Лионского, посланного в эти места для проповеди христианства чуть ли не в III веке и считающегося духовным покровителем города.

Храм симпатичный, но тяжелой, излишне величественной, помпезной архитектуры, вынесли мы вердикт, совершив круг по внутреннему пространству. В изнеможении сели на лавочку.

– Здорово здесь. А ведь сначала, узнав, где нас поселят, я была готова снять гостиницу за свои деньги, лишь бы оказаться в квартале Вэз.

– Какая разница, где жить. Зато никуда ездить не надо, перешел из одного здания в другое и готово, – сонным голосом запротестовал Томми.

– Я мечтала поселиться рядом с монастырем кармелиток Notre-Dame de la Compassion в округе Вэз, где жила мать Мария Елизавета Евхаристии.

– Кто-о-о-о???

Я даже подпрыгнула:

– Томми! Ты же католик, ты обязан знать о матери Марии!

– Мила! Обязан я поспать, – улыбнулся он.

Мне так нравится это его мягкое Мила, куда больше привычной Люды. Почему-то домашние меня никогда так не называли, а Томаш пришел в ужас, когда, знакомясь, я представилась: «Людмила». Пошутив, что ни нормальный один венгр за всю жизнь такое сочетание букв не выговорит, попросил придумать другие варианты. Имя Мила ему ужасно понравилось – его чешскую бабушку звали Милуша. Так мне сменили уменьшительное имя с Люды на Милу.

Я рассмеялась:

– Дудки! Пока не расскажу, спанье отменяется, как и возвращение в отель. Зря что ли я о ней прочитала у моего бельгийского френда иеромонаха Афанасия.

От переполнявших меня эмоций хотелось прыгать на одной ножке. Усилием воли сдержалась – все же мы в храме.

– Тогда слушай! История потрясающая! Несколько лет назад отец Афанасий наткнулся на икону двух мучениц, получивших от Бога не только одно имя, но и одну на двоих судьбу. Икону написал греческий иконописец Никос Космидис. А изображены на ней православная монахиня мать Мария (Скобцова) и настоятельница общины сестер Notre-Dame de la Compassion католическая монахиня Мария Елизавета Евхаристия.

Сначала расскажу, что сама нашла. Про «Нотр дам» я догадалась – по ассоциациям с главным собором Парижа – это Богоматерь. Последнее слово посмотрела в словаре. Оказалось, что это сострадание. Или милосердие. Идея сострадающей Божьей Матери мне кажется очень симпатичной. У православных она тоже есть – это икона «Всех скорбящих Радость». А теперь выжимка из текста.

Я достала мобильник и, подглядывая в него, начала рассказывать:

– Значит так. Сначала их биографии до начала Второй мировой войны.

Мать Марию (Скобцову) до монашества звали Елизаветой, монахиню Марию Елизавету Евхаристии (Риве) – Элиз.

Мать Мария родилась как Елизавета Пиленко в 1891 году в Риге. В 1910 году вышла замуж за близкого знакомца многих литераторов Дмитрия Кузьмина-Караваева. В 1919 году вышла замуж во второй раз за члена кубанского казачьего правительства Даниила Скобцова. После революции они эмигрировали в Константинополь, затем в Сербию. Остановились во Франции.

После смерти дочери Елизавета Юрьевна рассталась с мужем. В 1932 году она стала монахиней, выбрав имя в честь Марии Египетской, но осталась в миру, посвятив себя благотворительности. Довольно быстро мать Мария возглавила объединение «Православное дело», членами которого были философ Николай Бердяев, протоиерей Сергий Булгаков, литературовед Константин Мочульский. А дальше началась война…

О второй матери Марии – Марии Елизавете Евхаристии – мне удалось найти гораздо меньше информации. Только то, что она – дочь морского офицера из Алжира и учительницы из Эльзаса – родилась в 1890 году в Драрии, городке-спутнике столицы Алжир. Когда в 1909 году умер ее отец, Элиз с матерью перебираются в Лион, где девушка устраивается на работу в парикмахерский салон.

В 22 года Элиз поняла, что хочет посвятить себя Богу и присоединилась к конгрегации сестер Notre-Dame de la Compassion, то есть сострадающей, милосердной Божьей Матери. Через 20 лет монашеской жизни сестры избрали ее настоятельницей общины.

Началась Вторая мировая война, и мать Мария (Скобцова) включилась в антифашистское движение Сопротивления во Франции. В ее приюте, организованном на улице Лурмель в Париже, прятали пленных, затем переправляя в неоккупированную часть Франции, выдавали свидетельства евреям, устраивали их на работу, а также снабжали продовольствием боевые отряды Сопротивления.

Немцы, конечно, узнали об этом, и 8 февраля 1943 года гестапо появилось в приюте. Не застав монахиню, они арестовывают ее сына Юрия. Узнав о случившемся, мать Мария вернулась, но вместо того, чтобы освободить сына, гестапо арестовало и ее.

С началом оккупации Франции Мария Елизавета Евхаристии начинает помогать тем, кого преследует гестапо. Она подделывает им документы, по просьбе главы местного отделения Национального Совета Сопротивления Альбера Шамбоне прячет в монастыре оружие и боеприпасы, помогает кардиналу Пьеру-Мари Жерлье спасать еврейских детей, пряча их в монастыре. В марте 1944 ее арестовывают, и в июле она оказывается в женском концлагере Равенсбрюк в 90 км к северу от Берлин, где уже находилась мать Мария (Скобцова).

Я подняла голову, чтобы проверить. Томми слушал внимательно. Успокоившись, продолжила:

– В этот момент, как рассказал отец Афанасий, «их жизни пересекаются и запутываются окончательно. Православным известно, что Мария Скобцова погибла 31 марта 1945 года: она заняла в газовой камере место молодой женщины. А католические источники утверждают, что днем ранее точно таким же способом была убита Мария Елизавета Риве. Сказала: «Je vais au ciel, prévenez Lyon» – «Я иду на небо, сообщите Лиону» и ушла в газовую камеру вместо матери семейства.

Такое невозможно себе представить. Как и то, что монахини совершили свой подвиг за неделю до освобождения лагеря.

Эту парадоксальность объяснил автор жизнеописания матери Марии (Скобцовой) протоиерей Сергий Гаккель. Он написал: «Нельзя исключать возможности, что в многотысячной толпе две христианки, независимо друг от друга, поступили одинаковым образом в одинаковых обстоятельствах. Однако, возможно также, что подробности двух рассказов наложились друг на друга с самого начала».

Оказывается, тем, кто изучает жития святых этот феномен известен: за давностью лет биографии разных людей смешивались и превращались в историю одного персонажа. Наши события трудно назвать древними, однако произошли они в столь трагическую эпоху, что свидетельства очевидцев могли спутаться. Не исключено, что пленницы Равенсбрюка передавали друг другу историю монахинь, оказавшихся в заключении за сопротивление нацистам, а потом стали свидетельницами или слышали об их смерти. Православные в основном рассказывали о подвиге православной монахини, католички – о католической. Может одна из них добровольно заняла место другой женщины, а может они оказались единодушны в том, как нужно жить и умирать по-христиански, по-человечески.

Мне хотелось плакать, но я сдержалась. Осталось привязать к истории «бантик»:

– Кстати, иконописец Никос Космидис объяснил, почему написал такую икону. «Две героини французского антинацистского сопротивления: одна православная, другая католическая, они обе были арестованы за свои действия и оказались в концлагере Равенсбрюк. Мария Елизавета заняла место матери в газовой камере 30 марта 1945 года. По свидетельствам, Мария Парижская сделала то же самое на следующий день. Была Страстная неделя, и ради любви к ближним эти монахини шли своим собственным Путем Мученичества, своей Via Dolorosa. Их жертва едина. Едины и пытки – всего за несколько недель до освобождения пленников союзными войсками. Их любовь к человеку исходила из веры в Самого Иисуса. Я не мог не запечатлеть их вместе».

Заканчивая рассказ, я хлюпала носом, уже не сдерживаясь. Впервые мои культурные и религиозные потребности оказались удовлетворены настолько, что мне было все равно, как к моему рассказу отнесся Томми. Он молча крепко обнял меня. Значит все понял правильно. И хорошо. Пора идти ужинать и спать.

Джетлаг догнал следующим утром. С трудом собравшись, мы выскребли себя из номера в сторону завтрака. Вид еды вызывал тошноту. Не прошел даже аргумент – за все уплóчено. Организм настойчиво требовал вернуться и упасть в кровать ничком.

Залив внутрь себя по полчашки кофе, мы поспешили на конференцию: в первой половине дня должен был выступать гондурасский изобретатель, разработчик медицинского оборудования из Массачусетского технологического института Хосе Гомес-Маркес, с которым я давно мечтала познакомиться. Мы трудились в смежных направлениях с существенной разницей: свои мозги я продала холдингу, Хосе работал на самого себя. Не просто работал, он спасал человечество, придумав способ извлекать детали из игрушек, превращая их в медицинские инструменты для бедных семей. А еще разработал технологию, позволяющую людям в развивающихся странах самим делать диагностические устройства.

Хосе вышел к трибуне, начал говорить, но никак не мог найти нужную интонацию, отчего я заскучала и начала оценивать внешность представителя страны, где сохранились остатки древней цивилизации майя, а делами заправляют бьющиеся за наркотрафик мексиканские наркокартели (это опять из моей головы посыпались загадочные знания). Рассмотрев хорошенько, постановила: звездный ученый невысок, некрасив, и не умеет одеваться.

Тут я осознала, что с интересом слушаю рассказ Хосе о том, как их лаборатория придумала превращать детали игрушечных вертолетов в ингаляторы: «Был полдень, и магазин, в котором мы закупали оборудование, закрылся на перерыв, а нам срочно нужен был мотор. Тогда я спросил у студентов: «Где мы можем достать мотор?», на что кто-то неуверенно пробормотал: «Может в мегармаркете?» Мы отправились в ближайший магазин, увидели игрушечный вертолет и сложили два и два».

А-фи-геть, решила я! А зал встал, аплодируя. Встала и я. В этот момент Томми, показав на светящийся мобильник, начал тихонько выбираться из зала.

Кивнув, я повернулась к продолжившему выступление докладчику: «Сейчас мы тестируем Lego и машинки с дистанционным управлением. У них доступные дешевые механизмы, но это серьезные инженерные разработки с хорошим уровнем безопасности. Недавно мои ученики с помощью Lego сделали шприцевой насос. Обычный стоит около 500 долларов, но в Никарагуа 500 долларов – очень большие деньги, так что для выявления вируса Эбола мы решили попробовать игрушечные моторчики. А чтобы создавать микроскопы, мы взломали оптику игрушечных камер».

Закончив выступление, Хосе ответил на вопросы, спустился со сцены, а я все еще не могла прийти в себя. Мало того, что будто по мановению волшебной палочки он превратился из невзрачного персонажа в культового героя современной науки, он преподнес мне решение как снизить цену нашего анализатора.

На кофе-брейке я прорвалась к Гомес-Маркесу сквозь толпу. Решительно вцепившись в локоть, отвела в сторону и, коротко представившись, заявила, что мне необходимо с ним поговорить – вопрос жизни и смерти. Если бы я умела предвидеть будущее, реплика была бы другой. Но «кабы знал, где упасть, так соломки бы подостлал», так что слова выпорхнули легко.

Милейший Хосе не оборвал меня, не упрекнул, что от моей хватки у него останутся синяки. Только сказал, что из Парижа улетает сегодня же, но в следующем перерыве передаст мне ту визитную карточку, где напечатаны его неофициальные данные – личная почта, номер телефона.

– Вы, пожалуйста, не перепутайте меня и не забудьте!

Он шутливо улыбнулся:

– Вряд ли я вас с кем-то перепутаю. Вы – единственная женщина, чье имя я произнести не в силах.

– Можете звать меня Люда. Или Мила, – засмеялась я.

– Лльуда… Нет, Мила проще. Так и договоримся. Я буду называть вас Мила, а вы подписывайте письма полным именем, чтобы вызывать забавные ассоциации.

Мы раскланялись. Я обернулась, чтобы поделиться новостью с Томми, и вдруг осознала, что он так и не появился. «Ушел досыпать! Мог бы предупредить, вместе поспали бы. Все равно ничего не соображаю, так голова болит. И в глазах черные мушки роем вьются», – негодуя, я, кажется, даже топнула ногой и побежала в гостиницу, игнорируя трезвон колокольчика, предупреждавшего об окончании перерыва.

В номере Томми не было. Слово «плевать!» было последним, что я успела подумать, проваливаясь в сон.

Через сорок минут я вернулась в зал. Как раз к обеду, проурчал непозавтракавший желудок. Окинула взглядом толпу и, набрав в мессенджере номер Томми, прослушала серию длинных гудков. Вздохнув, позвонила по телефону – плевать на международный тариф, надо вытащить его оттуда, куда он забурился. «Набранный вами номер не обслуживается», – ответила мне незнакомая механическая женщина.

Разозлившись по-настоящему, из принципа выбрала для обеда столик, за которым сидели одни мужчины. Однако, едва я села, они один за другим стали уходить: дескать, спасибо большое, я уже поел. В итоге к приходу любимого я сидела одна. К его теоретическому приходу, поскольку он так и не объявился.

Уточнив на ресепшен, что они не видели Томми с утра, когда он вышел из зала, я будто бы невзначай спросила, через какое время во Франции объявляют розыск пропавшего.

Девушки растерянно переглянулись, видимо ответ на этот вопрос не входил в их компетенцию. Пожав плечами, одна уткнулась в мобильник. Но не успела я и шагу сделать, как она подняла голову:

– Через трое суток, мадам.

Оказалось, она искала ответ для меня. Такая милая, а я решила, что равнодушная стерва. Я все же ужасно гадкая.

– Вы не переживайте, ваш жених совсем скоро придет.

– Все они рано или поздно возвращаются, – вздохнув, прошептала вторая, будто самой себе.

Поблагодарив обеих, я отправилась в зал.

К вечеру Томми не вернулся. Не пришел он и на ужин, и на балет, а ведь мы заказывали билеты еще из Нью-Йорка.

Злость давно уступила место страху. Настолько сильному, что ночью меня накрыла паническая атака, и я начала задыхаться. Вспомнив, что в такие моменты надо дышать, глубоко вдохнула воздух, думая лишь о том, что до подачи заявления еще больше двух суток. От этой мысли возможность дышать пропала начисто: воздух застрял где-то в спине, не проглотить, не выплюнуть.

Чтобы продышаться села. Потом встала и начала ходить из угла в угол.

Не выдержав напряжения, часа в три ночи я спустилась вниз. У ресепшен стояли люди. «Выглядят как полицейские», мысль мелькнула прежде, чем я поняла, что это и есть полицейские, и что смотрят они на меня. «Ну, давайте поиграем». Я решительно направилась к бару, где, как мне казалось, беспечно заказала панаше.

– Один панаше для мадам, – не дрогнув повторил бармен название легкого преодбеденного французского аперитива и нагнулся за лимонадом.

В зеркале за стойкой отразились копы, стоящие сзади меня. Или они ажаны? Кажется, во Франции их называют ажанами, фликами или курицами, поскольку здание Парижского управления полицией построено на месте птичьего рынка. «Да сколько же можно извергать ненужное! Заткнись уже!», – мысленно пнула я себя и из последних сил проорала:

– А давайте лучше виски!

– Вам одной? – Бармен выпрямился.

Силы оставались только кивнуть.

– Мадам! Вы мадам Лльудмильа Вершинина? Нам надо поговорить.

Я не смотрела назад, зная, что, если обернусь, случится что-то ужасное. А пока я смотрю на бармена, то и ничего. Я просто пью виски. Это мой самый любимый напиток в любимые три часа ночи.

– Ну и кто из вас прокурор или следственный судья?

– Что вы хотите сказать, мадам?

У него был чудовищный английский. Не объяснять же ему, французу, что согласно статье 68 Уголовно-процессуального кодекса Франции, прибывший на место преступления прокурорвправе выполнять функции судебной полиции. Однако если туда же прибывает следственный судья, эти функции переходят к нему, даже если при этом присутствует и прокурор.

Еще я откуда-то я знала, что французы используют всего три куска мыла в год, меняют постельное белье раз в месяц и не знают чужие языки, потому что уверены, что французский язык – единственный важный, его и следует учить всем и везде.