Серебро твоих кошмаров

Нура Рид

Серебро твоих кошмаров

Пролог

«Каждый раз, засыпая, я попадаю в город, которого нет на карте…»

Мир вернулся ко мне через ледяную вуальсмерти. Первое, что почувствовала — запах. Он был резким, химическим, с нотками разложения, скрытый сладковатой маской антисептика. Хлорка,формалин и что-то ещё, что мойразум отказывался воспринимать. Второе, звук. Чёткое тиканье часов, прерываемоепотрескиванием люминесцентных ламп. И третье, холод. Он пронизывал изнутри, будто мои вены наполнили льдом.

Открыв глаза, я увидела потолок.Бетонные плиты с пятнами от сырости, мерцающие в голубоватом свете ламп, выглядели весьма сомнительно. Я лежала на металлическом столе обнажённая. Тело было укрыто грубой старойпростыней, пропитанной тем же химическим ароматом. Дыхание вырывалось облачками пара в переохлаждённом воздухе.

Морг. Вот то слово, которое первым пришло в голову. Осмотрев помещение, я увидела ещё три стола, но они оказались пусты. Дальше — стальная стена, в которой было множество дверей. Там хранили трупы, чтобы остановитьразложение.

Чёрт возьми, как я оказалась в морге?

Попыталась пошевелиться, но тело не слушалось слишкомтяжёлое и одеревеневшее от холода. Смогла сжать кисти и поскребла ногтями по металлическому столу. Тот звук был невыносимо громким в гробовой тишине.

«Не надо».

Чёткий приказ, который я услышала в своей голове,насторожил. Он прозвучал внутри черепасломленный, но узнаваемый до мурашек. Голос Севера.

Я попробовала мысленнопозвать его. Задала сотню вопросов, а в ответ получила толькоэхо собственного ужаса. В тот миг я почувствовала его не здесь, а там, в липкой холодной тьме, что находилась по ту сторону реальности. В мире, где время текло как застывшая кровь, а небо вечно разрывало зелёными ранами полярного сияния.

Север умирал.

То осознание пришло не как мысль или догадка, а как физическое ощущение. Оно было острым. Ледяная боль под рёбрамипульсировала в такт дыханию, будто в меня вогнали огромную сосульку. Я застонала, не в силах сдержать эмоции.Эхо прокатилось по кафельному помещениюоглушающим звоном.

«Аврора, — голос Севера снова прошелестел в моём разуме, уже слабее, словно его уносил ледянойветер. — Непросыпайся. Пожалуйста».

«Что происходит? Где ты?»

«Я держал дверь открытой слишком долго. Моё время кончилось».

В тот миг моё зрениеизменилось. Морг на мгновение распался на пиксели, и я увидела другуюреальность. Она наложилась на эту, как фотография с двойной экспозицией. Север стоял на коленях перед алтарём из чёрного льда. Его тело казалось прозрачным, как зимнее утро, а внутри переплетались мерцающие прожилки, последниеследы той силы, что делала его больше, чем человеком. Он таял, как снежинка на тёплой ладони.

«Нет!— мысленно закричала. — Яне дам тебе уйти!»

«Ты не понимаешь. Если проснёшься в своей реальности, я исчезну. И ты тоже. Потому что часть тебя уже принадлежит моему миру.Держись за сон, Аврора».

Его образ дрогнул. Края ледяного собора началикрошиться, осыпаясь беззвучным стеклянным дождём. Боль в моей груди усилилась, превратившись в ледяной ожог, выжигающий всё тепло из сердца. Я задыхалась в двух мирах сразу. В морге, где лёгкие не слушались, и в мире зимы, где воздух сам по себе был осколками стекла.

«Я не хочу умирать, — прошептал Север, и в том голосесосредоточилась вся тоска его души, приговорённая к вечному хранению чужих душ. — Ноя не хочу забирать тебя с собой».

Мои пальцы, наконец, сжались в кулак. Ногти впились в ладони, когда почувствовала капли крови, выступившие на бледной коже. Боль — мой якорь. Доказательство того, что я ещё здесь. Ещё могу оказать сопротивление и буду бороться.

«Ты не умрёшь, — мысленно бросилаему, вкладывая в слова всю ярость, весьстрах, всю странную, извращённую привязанность, что выросла во мне за месяцы снов. — Яприду за тобой».

Призрачный образ Севера метнулся ко мне и протянул полупрозрачнуюруку в тщетной попыткекоснуться. Наши пальцы почти достигли друг друга в том искажённом пространствемежду мирами, когда дверь в морг со скрипом открылась.Резкий, слишком яркий луч света врезался в полумрак глухого помещения. Силуэт мужчины в белом халате замер на пороге.

— Кто здесь? — прозвучал растерянный голос с дрожью.

Соприкосновение двух миров рухнуло. Ледяной замок, Север, боль — всё замкнулось в одну точку, сосредоточенную в центре моего мозга, и погасло. Подо мной остался металлический ледяной стол. Химическийзапах и глухие шаги, раздающиесяпо кафелю.

Я зажмурилась, чувствуяслёзы, текущие по щекам. В тот момент мне нужно было выглядеть мертвее мёртвой.Сердце колотилось в груди, и тот сумасшедший барабанный бой, казалось, слышали не только мёртвые, но и живые. Шагиприблизились, и я почувствовала на себе взгляд мужчины.

— Странно, — пробормотал он. — Клянусь, мне послышалось…Его холодные пальцы, коснулись моей шеи, в поисках пульса. В тот момент, когда прикосновение должно было выдать мою страшнуютайну, в сознании прозвучал едвауловимый шёпот. Он был похож на прощание.

«Тогда ищи быстрее.Потому что я держусь только за…».

И связь оборвалась.Осталась только пустота. Холод. И тиканье часов, отсчитывающих секунды в мире, где я была объявлена мёртвой.

Глава первая. Норвегия

Если ты фотограф твоя первая камера — это глаза.

Ночь в Норвегии, застывшая между бескрайней темнотой и призрачнымсвечением на горизонте, производила впечатление жуткой страницыиз сказки. Воздух был кристально чистым. Каждый выдох превращалсяв густое облако пара, оседающее инеем на ресницах. Вокруг безмолвие,нарушаемое лишь редким потрескиванием снега под собственным весоми далёким воем ветра в горах.

Минус тридцать градусов по Цельсию — это не простоцифра. Это острое, пронизывающее ощущение, которое заползает под одежду,сковывает пальцы, делает металл камеры обжигающе-ледяным. Даже черезтолстые перчатки я чувствовала его укус. Штатив стоял неподвижно,но казалось, что и он дрожит от мороза. Каждое движениетребовало усилий, будто моё тело превращалось в хрустальную статую,которая вот-вот треснет.

Я стояла по колено в снегу. Пальцы в перчатках онемелиот холода. Я не двигалась уже час. Ждала, когда сияние разорвётнебо. Ветер завывал как волчица, потерявшая своих детей. Ледяные иглы снегарезали лицо, пока в ушах у меня звучал шум радиостанции.Я записала его на старой станции в Мурманске. Кофе в термосе ужеостыл, я всегда забывала пить его во время сьемки.

Полночь. Небо чёрное, как смоль, уже начиналоподёргиваться бледно-зелёными прожилками. Северное сияние ещё робкое,пульсировало, как живое. Разливалось по небосводу жидким светом.

Камера на заиндевевшем штативе трещала от холода.Я не чувствовала пальцев, лишь жгучую боль в лёгких при каждомвдохе. Северное сияние сегодня неестественно зелёное, как разлагающийся фосфор.

— Ещё три минуты выдержки… — прошептала я.

Ветер принёс запах больничного антисептика, хотя вокруг меня царилабезмолвная, ледяная тундра. Приходилось терпеть жгучий холод, осознавая, чтовскоре в моих руках окажется очередное чудо природы. Плёнка дорогая, времяограничено, а сияние неуловимое и капризное, как дитя.

— Ещё немного, ещё кадр, ещё секунда, — повторяла шёпотом,стискивая зубы, чтобы не стучали.

Глаза слезились от ветра, но я не моргала, боясьпропустить момент, когда небо вспыхнет по-настоящему. В головемелькали обрывки мыслей: «А что, если сегодня не будет сильнее?А если плёнка замёрзнет? А если я сама замёрзну?»

Но тут же прозвучало упрямое: «Нет, я должна это заснять.Это важно».

Пока камера тихо щёлкала, а сияние медленно разгоралось, я думалао том, что где-то там, в тепле, люди пьют горячий чайу камина и даже не подозревают, какое чудо творится надих головами. А я здесь, на краю мира, одна со своимупрямством и камерой, ловлю свет, который, может быть, уже давнопогас где-то в глубине космоса.

И это того стоило. Даже если потом придётся целый час отогревать палацы.Даже если плёнка окажется пустой. Даже если… Небо внезапно вспыхнуло изумруднымпожаром, и я задержала дыхание. Вот оно.

Над чёрными зубцами гор, где тьма срастается с небом, разверзлисьврата иного мира. Холодный ветер шептал древние заклятья, а в вышине,будто призрачная паутина, заколебалось северное сияние. Мертвенно-зелёные сполохиизвивались, как духи забытых грешников, просачиваясь сквозь бархат ночи.Лиловые отсветы, словно синяки на теле небес, пульсировали в такт незримогосердца. Порой вспыхивали кроваво-алые прожилки, будто сама вечностьистекала кровью.Тени двигались неестественно, будто не люди, а что-то другоеподняло головы к этому мерцающему безумию. Воздух звенел ледяным гулом,наполненным шепотом: «Они близко…»

И тогда я понял это не просто свет. Этовзгляд. Чьи-то бездонные, холодные очи, взирающие на меняиз глубин космоса, где нет ни времени, ни милосердия. Затворнепрестанно щёлкал. Я пыталась уловить каждый всполох, каждую новуюпрожилку сияния, зная, что в проявочной буду сходить с умаот нетерпения. А после часами изучать каждый цвет, что красивойломанной полосой, появится на тёмном небе.

А потом тьма сомкнулась вновь. Я уже не чувствовала своеготела. Руки онемели настолько, что собрать камеру и сложить штатив казалосьневыполнимой задачей. В тот миг, когда я уже возликовала потому что смогла всёсобрать почувствовала боль в левой ладони. Раскрыв ладонь, которую сжимала вкулак, заметила кровь. Порез? Обо что я могла порезаться? Когда я попыталасьобмотать ладонь платком, пять капель крови упали на снег. Вот тут и произошлосмещение реальностей, которых я не заметила. Сияние вспыхнуло алым просветом,удивив меня и заставив пожалеть, что убрала камеру. Снег зашипел, впитываякрасные капли крови. А я услышала тихий треск льда, хотя точно знала, что подомной нет озера.

Мысленно, я вновь и вновь прокручивала каждое мгновениев голове, пока пробиралась через толщу снега. Дорожки давно замело, потомуприходилось прилагать максимальные усилия, чтобы идти вперёд. Кровь в моёмтеле, кажется, заменили на лёд и теперь не тепло теклопо венам, а холодная жидкость северных айсбергов.

Дверь скрипнула, когда я её толкнула. Тёплый воздух домика укутал моёпродрогшее тело, словно одеяло, но я ещё долго буду помнить колючийхолод. Сбив снег с ботинок, склонилась, с трудом развязывая шнурки,окоченевшими пальцами.

Хозяин домика, в котором я сняла комнату на эти выходные,пожилой норвежец с седыми усами и спокойными глазами, выглянулиз кухни.

— Поймала своё сияние? — спросил он без насмешки, понимаямою отчаянную жажду охоты.

Я только кивнула, всё ещё не в силах разжать зубы.

— Сейчас принесу чай, — коротко сказал он и исчез.

Присев на старый стул, мысленно, я заставляла своё телоотогреться. Желала почувствовать, как горячая кровь, что застыла в венах, бежитк сердцу и обратно, согревая конечности. Лейф сунул мне в рукидымящуюся чашку с чаем. Сверху плавали какие-то ягодыи травы. Глубокий землистый аромат напомнил мне хвойный лес, спрятавшийся высоков горах. Подув, разогнала облачка пара и немного пригубила. Терпкий,с лёгкой горчинкой вкус, удивил.

— Что это за ягоды?

Лейф усмехнулся, вокруг глаз собралась паутина из морщин.

— Можжевельник, цветы таволги, шиповник. Здесь нет заварки, какпривыкли многие, только сбор трав и ягод, которые мы заготавливаемна зиму.

— Очень вкусно.

Он усмехнулся и покачал головой, как это часто делали люди еговозраста. Жить в отдалении от города, не иметь рядом магазинови помощи, казалось сумасшествием, но именно этим мне и нравилисьподобные деревушки. Численность не более двухсот человек. Несколькодесятков домов, расположенных рядом друг с другом и тишина. Здесьне было городских огней, которые мешали увидеть северное сияниеи звёзды. Здесь всё казалось другим, будто я переносилась в прошлое,где приходилось выживать.

Просидела я с чаем долго, пока не почувствовала, как щёкираскраснелись. Скинув тёплую парку, прошла на кухню, где пахлокорицей и тушёной бараниной.

— Садись, — скомандовал Лейф, сунув мне новую кружку.

Та смесь с обжигающим глеггом в этот раз с ромом, предназначаласьдля отогрева. Пальцы постепенно розовели, и боль от возвращающегосякровотока была почти приятной.

Хозяин молча поставил передо мной тарелку с фориколем, традиционнымнорвежским рагу. Лейф говорил мало, но в его молчании не былонеловкости. Он понимал, я пришла не за разговорами. Сейчася была охотницей, жаждущей заполучить новую порцию кадров с севернымсиянием.

— Плёнка не треснула? — спросил Лейф.

Его вопрос заставил меня встать. Вернувшись в прихожую достала камеруи проверила.

— Хорошо, — произнёс Лейф, выглянув из кухни. — Значит,сможешь проявить.

Выдохнув напряжение, на секунду сковавшее тело, я вернуласьна стул возле камина и вдохнула тёплый аромат специй, витавшийв комнате. Сделала несколько осторожных глотков глегга, чтобыне обжечься. Желание отогреть лёд внутри, было настолько сильным, чтохотелось в тот же миг принять обжигающе горячую ванну. Но это моглоподождать. На первом месте всегда фотографии. Я жаждала проявитьсделанные снимки и посмотреть какой чудо-узор на этот разнарисовала в небе природа.

— Можешь воспользоваться комнатой на чердаке.

— Там темно?

Лейф какое-то время молча наблюдал за мной, будто раздумываяговорить или нет, после чего пожал плечами.

— Я когда-то и сам занимался этим. Гонялсяза северным сиянием в поисках самого невероятного снимка, которыйподарит людям истинную красоту природы.

В тот момент, когда он признался, мои глаза загорелисьнетерпением.

— Не спрашивай, я всё равно больше ничего не расскажу.Иди, прояви свои снимки.

Столько вопросов роилось в голове, но по его взгляду былопонятно, Лейф не шутит. Он отвернулся к плите давая понять, чторазговор закончен. Разочарование на мгновение охватило мою душу,но я уважала его решение.

Взяв камеру, поднялась на чердак, в крошечную тёмную комнату.Лейф не лгал, здесь всё было заставлено старым оборудованием: штативы,разной высоты и размера, камеры, но ни одного снимка. Всё давнопокрылось пылью, отчего я испытала толику грусти. Освободив себедостаточно места, достала баночки и принялась разводить химикатыв ванночке. Руки дрожали, не от холода,а от дикого волнения.

Свет красной лампы был таким мягким, почти мистическим, когдая погружала плёнку в проявитель. Вот где творилась настоящая магия,в реальном мире цифровых технологий. Здесь рождались образы, поначалуразмытые тени, после чего появлялся контур гор и наконец… небо.

Зелёные, сиреневые, голубые волны испещрили большое полотно, словнохудожник рисовал кистью те ломанные линии. Они плыли по чёрному фону,как живая река. Кадр за кадром, сияние то яростно вспыхивало,то стелилось тонкой дымкой.

Я не сразу осознала, что снимки испорчены. Проявитель стекалв раковину чернильными каплями, пока я разглядывала полосына негативах пленки. То было не сияние. Не горные силуэты.Не следы на снегу, которые должна была запечатлеть камерана автопуске.

Вместо этого виднелись чёрные, как смоль разводы,будто кто-то провёл пальцем по сырой эмульсии. В одномместе нечёткий контур, похожий на плечо. В другом, нечто напоминающеесклонённую голову. Как будто кто-то стоял за моей спиной всёто время, пока я, дрожа от холода, настраивала выдержку.Но я помнила, что на пустынном плато не было ни души.

Последний кадр оказался самым ярким. На нём, в правом нижнемуглу, едва заметно, проявился силуэт. Мой собственный. Я стоялана фоне северного сияния, маленькая, почти потерянная в тойбескрайней, холодной пустыне льда. Нечто вязкое и страшное прошлосьпо моей спине. Как такое могло произойти? Я ведь не выходилаза пределы камеры, оставаясь созерцать сияние возле объектива. Какя могла попасть на снимок?

От страха, поднимающегося волнами в душе, меня спас Лейф.

— Получилось?

Обернувшись, я посмотрела на него, не зная, что ответить. Посленескольких минут раздумий, пригласила его войти и показала снимки.Лейф не выглядел удивлённым, внимательно изучая каждый кадр.Я не могла прочесть выражение его лица, но казалось,он видел нечто подобное раньше.

— Теперь ты его часть, — прошептал он настолькотихо, что я не поняла, кому были адресованы те слова. — Что ствоей рукой?

Кивнув на забинтованную платком ладонь, он подошёл и аккуратно развязалего. Увидев пять крошечных ранок, печально покачал головой, и когда нашивзгляды встретились, я отпрянула. В глазах Лейфа плескалась густая печаль.

— Ты стала одной из них.

— О чём вы говорите?

— Пять ран. Пять капель на снегу. Ты ведь помнишь, что произошло, когдатвоя кровь коснулась земли? — я кивнула неосознанно всё ещё напуганная егоотчаянным взглядом. — Значит тебя выбрали.

В голову пришла ужасающе-прекрасная мысль,я не только запечатлела сияние, а отдалаему что-то своё. Может, то был холод, что намертво въелсяв мои кости или неутолимая жажда исследования нового. Поиски того самогосияния, которое захватит своей красотой каждого человека.

— Возможно, пленка старая или бракованная, — ответила я,пожимая плечами, но чувство страха никуда не ушло. Оно затаилосьвнутри, ожидая своего часа. — Или засвеченная была.

Произнеся всю ту ложь, я осознала, что плёнка была свежая.Я купила её в Осло, в герметичной упаковке.

— Пойдём.

Развесив снимки, оставила их сохнуть и спустилась вниз.

— Зачем именно ты приехала? — спросил Лейф.

— За легендой, — посмотрев ему в глаза, ответилачестно. Легенда, о полярной ночи, которую я слышала миллион раз перед сном отпапы.

Он протянул мне недопитый бокал и отвёл взгляд. Голос Лейфаказался глухим, будто его глотку наполнил вязкий дым.

— Здесь, за снегом, есть другой край. Не страна,не царство, а словно отражение в ледяном зеркале. Там всегдацарит ночь. Сияние не гаснет никогда, а вместо солнца бледный глазлуны, застрявший в ветвях чёрных елей.

Лейф присел и накинул на свои колени тёплый клетчатый плед. Егоузловатые, как корни пальцы, сжали подлокотники.

— Между соснами ходят олени. Не наши. У тех рога, каксплетённые кости, а копыта не оставляют следов на снегу. Онистерегут границу, чтобы никто оттуда не вышел. И чтобы никто сюдане забрел по ошибке.

Я перевела взгляд на окно, заметив, как за стеклом клубитьсяметель, будто кто-то огромный дул на снежное одеяло, заставляяснег кружиться по спирали.

— Иногда плёнка ловит то, что не должно бытьпоймано, — Лейф отхлебнул из своей чашки и внимательно посмотрелна меня. — Она помнит старые тени. Ты снимала сияние,но плёнка увидела тех, кто живёт в том мире. Они любят смотреть.Иногда звать за собой.

Лейф замолчал, когда в трубе завыл ветер. Казалось, что это войраненного зверя в агонии, а не беспощадная природа, вопитза окном.

— Если ты приехала за легендой, то знаешь про невест, принадлежавшихвладыке зимы, — он бросил быстрый взгляд на мою ладонь с пятью крошечнымипорезами. — Окропив снег своей кровью, ты дала им право на выбор и теперь несможешь убежать, куда бы не пошла. Как бы далеко не уехала, они найдут. Так же,как нашли шесть невест, которые пропали в густой снежной метели и не вернулись.

В голове что-то щёлкнуло. Я вспомнила момент, когдаработал затвор. Ветер на мгновение смолк. Стало тихо так, будто весь мирзатаился, а где-то за спиной в кромешной тьме, раздался тихийпечальный вздох. То был ни ветер. Ни скрип снега под ботинками,а чей-то вздох. Теперь, увидев снимки, я поняла,что бы это ни было, оно действительно там.

Покачав головой, пыталась сопоставить легенду, за которойохотились сотни фотографов с тем, что произошло, и не могланайти разумное объяснение. В голове всё путалось. Мысли плыли слишкомбыстро, против течения, образуя кромешный хаос, в которыйя погружалась всё глубже, с каждой минутой, проведённой в этомдоме.

Тяжело вздохнув, Лейф поднялся и тихо промолвил:

— Ложись спать.

Кивнув, я поднялась на второй этаж, заняв маленькую комнатуслева. Односпальная кровать, застеленная толстым одеялом, тумба и старыйкомод. Больше в неё ничего бы не поместилось. Моя походная сумкалежала на комоде. Открыв её, переоделась и залезла под одеяло.Отодвинув в сторону шторы, наблюдала за тёмным небом, на которомвсё ещё играли лёгкие всполохи сияния. Вот почему важно присутствоватьс самого начала, чтобы поймать тот момент, когда радуга максимально яркоразукрасит небо.

Медленно, глаза начали закрываться, а мысли затягиваться тугимклубком. Казалось, утро может не настать. За окном густела метель,набирая силу и в ней присутствовал не только снег. Нечтодвигалось там внутри, медленно, в такт моему дыханию.

Не знаю, спала ли я или просто прикрыла глаза, чувствуя себяна грани разлома с реальностью. Уже очень долгое время меняне отпускала тревога. Осознанные сны, я знала о них оченьмногое, но не понимала, как снова вернуться в нормальное состояниеи выспаться ночью. Видела размытые образы, чувствовала холод, которыйнеизменно преследовал меня, но не могла отогреться.

На утро заметила, что метель забила окна плотной белоснежной пеленой.Теперь вся деревня свелась к четырем стенам, треску дров в печии гулу ветра, в котором слышался чужой шёпот.

Одевшись, спустилась и заметила на кухне нетронутый завтрак:ржаной хлеб, масло и варенье из морошки. Кофе в кружке остыл,будто его налили много часов назад.

— Лейф? — позвала я, зябко поежившись.

Никакого ответа. Поднявшись на чердак обнаружила пропажу, снимковне было. Остался только один, с моим силуэтом. На дне ванночкис химикатами, помутневшими за ночь, я обнаружила отпечатокпальца, но не человеческого. Он был слишком длинным,с острыми, как шипы ногтями.

Спустившись, обследовала весь дом, но так и не нашла следыпребывания Лейфа. Он будто ушёл, но куда? И зачем?

Толкнув дверь в подвал, заметила узкие ступени, ведущие вниз,в сырую тьму. Взяв фонарик, включила его и когда сделала первый шаг,заметила на дереве следы не сапог, и не босых ног,а копыт. Широкие, раздвоенные, они уходили вглубь подвала.

Держась рукой за шершавую стену, медленно спустилась, слушая скрипполовиц. Тьма рассеялась, когда я направила фонарь вдоль правой стены.Свет выхватил из мрака полки с банками, на которых стоялосолёное мясо, коренья, травы и варенье. А потом я увидела их.Десятки фотографий, приколотых к стене. Все были сняты зимой.На одной виднелся лес, но между деревьев не снег был, там зиялачернота. На другой, замёрзшее озеро. Подо льдом ни вода синяязастыла, а нечто пугающее. Силуэт похожий на оленя, с огромнымирогами и ледяными глазами.

Последний снимок оказался свежим, ведь на нём стояла я.На ледяном заснеженном плато виднелась дверь. Высокая, из чёрного дерева,с узором из сплетённых оленьих рогов. Присмотревшись, заметила, чтодверь приоткрыта и сквозь ту щель виднеется протянутая рука.

Открепив снимок от стены, я взяла его с собойи вернулась наверх. Ветер снаружи стих. Из трубы большене раздавался заунывный свист. Поставив фонарик на место, услышаласкрип наверху. На чердаке. Кто-то медленно шагал по полув такт моему сердцу.

— Лейф? — снова окликнула, но никто не отозвался.

Шаги затихли, потому я быстрее побежала по ступеням. Лейф стоялпосреди маленькой комнаты и на миг мне показалось, его глазанаполнились сиянием. Моргнув, я поняла, что это было лишь моё воображение.

— Что случилось? Где вы были?

— Тебе нужно уезжать, — это всё, что он сказал. Послечего развернулся и ушёл, оставив меня одну.

В тот вечер над плато снова вспыхнуло северное сияние. Оно былоядовитым и живым. Те, кто осмеливался смотреть на него, замечали, какв волнах мелькают силуэты. Высокие, костяные фигуры с рогами. Онисмотрели на людей и пытались запечатлеть их образ в своихглазах.

Глава вторая. Выставка в Осло

Атмосфера в зале была густой, как старое вино: приторное, вязкоеи слегка горьковатое. Воздух вибрировал от низкого гула приглушённыхголосов, звона хрустальных фужеров и шелеста шёлка. Всё здесь былопроявлением безупречного, отполированного до блеска богатства, начинаяот геометрических складок на платьях дам, до холодного блескачасов на запястьях, отсчитывающих время, ценность которого все понималислишком хорошо.

Взгляды гостей скользили по лицам друг друга, но неизменновозвращались к стенам. Мне всегда было любопытно наблюдать за тем,как люди оценивают фотографии. Ведь на тех стенах висели мои снимкисеверного сияния. Перешёптывания, разговоры, желание прикоснуться рукойк полотну, вот что интриговало. И сегодня я наблюдала такуюкартину не раз. Люди протягивали руку, пытаясь коснуться того мистическогои волшебного мира, хотя сами были не готовы к суровой реальностихолода.