Чернила на асфальте

Тишина в зале стала абсолютной, звенящей. Он сделал шаг вперёд, и его белый костюм будто вобрал в себя весь свет. Охрана зала резко шагнула навстречу, но тут же замерла – Глеб вскинул руку. А безопасностью судов занимается наше ведомство. Ох и не оберëтся босс проблем потом…

Кристоф тем временем продолжал:

– Я взял на себя роль не доброго покровителя сказочников, а тёмного властелина. И на своих тёмных землях я распоряжаюсь своей властью, как захочу. Вы можете вынести мне любой приговор, вплоть до смертной казни. Но перед этим спросите себя – а хватит ли вам силёнок меня казнить? – Он остановился, наслаждаясь всеобщим оцепенением. – Я в этом зале только с одной целью.

– И с какой же? – выдавил из себя Юдин, пытаясь сохранить остатки достоинства.

– Убитые мной немцы, – отчеканил Кристоф, и каждое слово падало, как льдинка, – были учениками некоего «Барона». У меня есть очень конкретные подозрения на этот счёт.

В этот момент огромное витражное окно за спиной Юдина с оглушительным треском покрылось паутиной трещин и разбилось вдребезги. В зал, пахнущий озоном и пылью, ворвался ледяной ветер. Он взметнул со стола кипы бумаг, опрокинул графин с водой, заставил кого-то из стражей вскрикнуть от неожиданности.

А Кристофа уже окутал ослепительный снежный вихрь. Когда он рассеялся – на это ушла не больше секунды, – Снежный Король стоял не на своём месте. Он был позади Грошева. Остриё его белой трости почти касалось затылка бледного как смерть бизнесмена.

– Должен сказать, Леонид Петрович… Или правильнее Леонард фон Грохт? Так вот… – Кристоф шептал так, что слышно было каждому в гробовой тишине, – вы живы только потому, что у меня пока нет против вас доказательств, кроме того, что вы – внук недобитых нацистов и потомственный барон. – Он сделал паузу, давая каждому осознать услышанное. – И не дай бог эти доказательства у меня появятся.

Новый порыв ветра, уже не московского, а с арктическим привкусом вечной зимы, рванул из разбитого окна, подхватил белую фигуру и вырвал её из зала суда. Снежная мгла на мгновение затянула проём, а затем рассеялась, оставив после себя лишь стужу, разбросанные бумаги и абсолютную, оглушительную тишину.

Грошев, не в силах пошевелиться, стоял на дрожащих ногах, крупные капли пота стекали по его вискам. На его затылке, в том самом месте, где секунду назад лежала трость, красовалась маленькая, идеальной формы снежинка. Она не таяла.

В следующий миг зал взорвался. Грошев визжал, как подстреленный кабан, тыча пальцем в разбитое окно и требуя немедленно догнать и «заключить под стражу это исчадие ада». Мезеров, бледный и вспотевший, вытирал лицо платком, отчаянно пытаясь сохранить видимость самообладания.

Арина поймала мой ошарашенный взгляд и безнадёжно, почти незаметно покачала головой – мол, видишь, во что это вылилось? Глеб Коса, сверкая лысиной, накручивал ус на палец и смотрел на меня так, будто это я только что устроил в зале суда цирк с конями. И только старый архивариус Соломонов сидел, опустив голову, и прятал за ладонями… смех? Совсем старик из ума выжил.

Однако, осмотревшись ещё раз, я понял, что один человек в зале сохранял ледяное спокойствие. Владислав Юдин, Высший Пророк, сидел неподвижно. Ему было около пятидесяти, он был подтянут, с острыми чертами лица и пронзительным взглядом, в котором сейчас копилась не ярость, а стратегия. Он пребывал в глубокой задумчивости, и эта тишина среди хаоса была страшнее любых криков.

Внезапно он стукнул ладонью по столу. Удар прозвучал негромко, но с такой неоспоримой властью, что все разом замолчали, даже Грошев.

– Барон, значит… – произнёс Юдин, и его голос был ровным и властным. – Господин Мезеров, проведите проверку в Эпосе ещё раз. Убедитесь лично в том, что мы сегодня услышали. Госпожа Дорофеева, сопроводите Тараса Анваровича. Ему понадобится ваша помощь и ваш дар провидицы. Господин Соломонов, составьте письмо для Министерства охраны магических границ Германии. Приложите все материалы, собранные коллегами. Передаём дело им. Господин Корнилов… – он повернулся к Глебу, – запустите проверку личного дела господина Грошева.

Грошев взорвался от возмущения, будто его окатили кипятком:

– Владислав Эрнестович! Я ничего не утаивал! Все годы моей службы Ордену известно и то, что мои предки действительно принадлежали к Третьему Рейху, и моё резко негативное отношение к этому!

– Мне также известно, – холодно парировал Юдин, – что господин Молотов поставил вас на эту должность не за магические способности, а за лояльность и деловую хватку. На ней даже не обязательно быть одарённым. Поэтому будьте добры содействовать проверке. Никаких санкций на вас не накладывается, кроме подписки о невыезде. Можете возвращаться к исполнению своих обязанностей. – Он откинулся на спинку кресла, давая понять, что тема закрыта. – Все свободны!

Юдин встал. И в тот же миг рядом с ним буквально из воздуха вырос его фамильяр – Марк Аврелий. Мой тёзка. Высокий, суровый мужчина в тоге, с короткой седой бородой и мудрым, усталым взглядом единственного в истории римского императора-чародея.

Прежде чем кто-то успел что-либо сказать или возмутиться, Владислав Эрнестович положил руку на плечо своего фамильяра, и их обоих смыло хлынувшим из ниоткуда прозрачным, серебристым ливнем, оставив после лишь лёгкую дымку и запах озона.

В зале воцарилась тишина, полная облегчения и нового, ещё более гнетущего напряжения. Юдин не стал разбираться с Кристофом, а просто перевёл стрелки, отдав дело немцам. Он не тушил пожар. Он его контролировал.

Мне после этого совещания предстоял крайне неприятный разговор с Глебом в его кабинете. Лизе выговор дать не могут, так как она в общине не состоит, но вот поднять вопрос об её даре – могут вполне. Кристоф… тоже молодец. Устроил переполох и ушёл к своей ледяной красавице на девять месяцев, а нам – разбираться с этим.

И глядя на разбитое окно, в которое унёсся вихрь, я понял, что настоящая буря только начинается.

Глава 2

Из кабинета Глеба я выполз только вечером, выжатым, как лимон. И нет, он не песочил меня за выходки моего некогда лучшего друга – он поступил гораздо прагматичнее, как и подобает настоящему начальнику.

Первые два часа я писал за него план мероприятий по «дипломатическому урегулированию инцидента с нестандартной сущностью», потому что ему из-за постоянных совещаний теперь некогда. Следующие два – составлял себе график командировок на три месяца вперёд, чтобы до лета не отсвечивать в Москве. Ведь кому-то после «часа суда» точно захочется отыграться, и скорее всего – на мне, ведь Лиза в общине не состоит, а Кристофа просто так не достанешь.

Наконец, этот бесконечный день закончился. Присев на подоконнике в пустынном коридоре, я достал из рюкзака Колобка. Тот недовольно хрустнул, расправляя свои бока.

– Всё слышал, герой? – просипел я, чувствуя, как закипает мозг. – Даже не представляю, как ты восемь лет с Крисом провёл… Так начудить – это ещё уметь надо. Мне сейчас безумно хочется выпить. Основательно.

– Только попробуй, – тут же отозвался Колобок, и его изюминки-глазки сузились. – Пьёшь ты – а бродить потом мне? Я же хлеб, Марк. Хлеб, который не хочет превращаться в пиво. Так что хренушки – либо сухой закон, либо ищи себе другого фамильяра. Кристоф хотя бы такой фигнёй не страдал.

– Эх, дурья башка… – вздохнул я, постукивая пальцем по его упругой макушке. – Ладно. Но против девочек-то ты ничего не имеешь?

– Не, это – пожалуйста, – бурчание Колобка стало чуть менее ворчливым. – Подружки у тебя, что ни говори, красивые. И пахнут приятно. Не то что какой-нибудь дешёвый вискарь.

Я шёл по пустому коридору, продолжая перекидываться колкостями со своим хлебным другом, когда из тени ниши меня буквально поймали за руку. Сухие, но цепкие пальцы сжали запястье.

– Марк, – раздался тихий, почти старческий голос. – Есть разговор. Пойдём.

Передо мной стоял Аркадий Соломонов. Интересно, что от меня нужно нашему главному архивариусу? Чтобы я помог ему донести стопку древних фолиантов? Или он всё-таки решил пожаловаться на Кристофа за испорченные нервы?

Мы зашли в его кабинет, и меня тут же окутала знакомая пыльная атмосфера. Здесь пахло старой бумагой, кожей переплётов и засохшими травами. Кто-то заботливый – возможно, тихая помощница архивариуса – уже налил в две матовые глиняные чашки душистый чай и… убрал со стола его любимые ванильные сушки. Видимо, чтобы не нервировать моего Колобка. Жаль, я бы не прочь похрустеть…

Аркадий жестом указал на потрёпанное кожаное кресло по другую сторону стола, заваленного бумагами и свитками. Пока я садился, он, поправляя очки, как бы невзначай спросил:

– Считаешь меня маразматиком, Марк?

Я чуть не поперхнулся глотком обжигающего чая.

– Аркадий Романович, я… – я растерянно замолчал, не зная, что сказать.

– Не тушуйся, – старик мягко махнул рукой и откинулся на спинку своего кресла. – Ты видел, как я смеялся после ухода юного Хааса. Думаешь, это старческий бред, и я выжил из ума?

– Что вы, я просто… – я снова запнулся, понимая, что любое оправдание будет звучать фальшиво.

– Так вот, запомни, – его голос приобрёл неожиданную твёрдость. – Я не считаю Кристофа ни сумасшедшим, ни плохим. Жестоким – да. Опасным, импульсивным – безусловно. Но в данном случае он был прав. Он действовал быстро и решительно, как и положено солдату на передовой. А на той границе, что он охраняет, любое промедление смерти подобно. – Он сделал глоток чая, давая мне осознать его слова. – Я помню все реформы, что протолкнул Юдин после событий в Петербурге, – Усиление стражи, новые протоколы, расширение полномочий… Всё это было нужно. Но вместе с мощью к нам пришла и бюрократия. И главная болезнь бюрократии – это паралич воли. Бесконечные совещания, согласования, комиссии… А тварям из Эпоса на наши регламенты плевать. Порой нужен кто-то, кто способен принять решение здесь и сейчас, не оглядываясь на инструкцию. Пусть даже это решение будет жёстким. Пусть даже за него потом придётся отдуваться таким, как ты.

Да, реформ, которые протолкнул Юдин после отставки Молотова, было действительно много. Начиная с создания общей электронной базы с МВД по всем одарённым, заканчивая самым спорным – притуплением дара для всех сказочников, кто выходит на пенсию или по другим причинам покидает структуры Ордена. Последнее было воспринято в штыки.

Простые работяги-стражи, которым оставалась пара лет до заслуженного отдыха, негодовали: почему из-за одного сказочника-безумца Вальди они не смогут на старости лет пользоваться силами своих фамильяров? Хотя бы призвать ослабленную Бабу-Ягу, чтобы пироги пекла, или домовёнка, чтобы по дому помогал. Но Совет утвердил это решение в рекордные сроки, лишь бы ещё кто-то не возомнил себя божеством без их ведома.

А потом, как по накатанной, полетели головы. Сначала Юдин методично убирал тех, кто открыто препятствовал его реформам. Потом – тех, кто был его конкурентом в гонке за кресло Высшего Пророка. Но больше всего досталось руководителям нашей Службы Расследования Сверхъестественных Преступлений – за четыре года у нас поменялось три начальника, пока не поставили Глеба.

Он меньше всех этого хотел, но у него было два неоспоримых преимущества. Во-первых, он был чертовски ответственным и не боялся грязной работы. Во-вторых – политик из него был никакой. А Юдину, как выяснилось, это на руку – место занял эффективный исполнитель, который не станет потенциальным соперником.

Однако я всё ещё не понимал, к чему клонит Аркадий Романович, поэтому, отставив чашку, спросил прямо:

– Простите, но к чему весь этот исторический экскурс?

– К тому, что подобное уже было в нашей истории, – его глаза за стёклами очков блеснули. – После наполеоновских войн, когда сказочники всего мира договорились не влезать в политическую грызню государств и окончательно обособились. Много голов тогда полетело в борьбе фракций «закрытия» и «открытия». А сейчас… история, увы, повторяется. Ты же не глупый мальчик, Марк. Ты видишь, что Юдин не гасит конфликт между воинами и торговцами, а умело питает каждую из сторон. Сегодня Грошев получил кнут, а Мезеров – пряник. Но завтра ситуация может легко измениться.

Вот оно что. Старик посвящал меня в большую игру. Пыль в его кабинете показалась мне необычайно вонючей, а стены – слишком тëмными.

– Аркадий Романович, вы уверены, что хотите обсуждать подобное со мной? – я намеренно сделал голос тише. – Я всё-таки из СРСП. И одна из моих задач – внутренняя безопасность. Это всё равно, что жаловаться на Сталина в КГБ сороковых…

– А с кем же ещё? – Соломонов развёл руками и сделал глоток чая. – С учёными, которым кроме своих манускриптов и рун ничего не интересно? Или, может, с искателями, которыми командуют старая ведьма Суворова и молодая неопытная Дорофеева? Они тут не помогут, Марк. Передовики хотят, чтобы Орден был закрытой структурой. Чтобы люди в России вообще ничего не знали про сказочников, пока мы «хорошо сторожим границу». Ремесленники, наоборот, желают полной интеграции в систему государственной власти, контрактов и финансирования. Этот конфликт будет только разрастаться, пока одна из сторон не победит. А победитель, как известно, пишет историю.

Он усмехнулся, наблюдая мою реакцию. Я почувствовал, как по спине бегут мурашки, и заговорил, уже нервничая:

– Зачем вы мне это говорите? Чего вы от меня хотите?

– Потому что я уже ничего не смогу изменить, – в его голосе впервые прозвучала неподдельная, горькая усталость. – За сорок лет работы я насмотрелся на разных Высших. Такие, как Юдин, приходят и ломают всё, что до них бережно строилось десятилетиями. Я пытался поговорить с ним, но… Кому надо слушать старого маразматика? А вот Глеб… Глеб только недавно разменял пятый десяток. Я знаю, вы близко общаетесь по работе. Он доверяет тебе, поручает сложные дела. Поэтому только от тебя будет зависеть, сделает он правильный выбор или нет.

Я почувствовал подвох и начал злиться по-настоящему. Только этого не хватало – чтобы меня, рядового опера, втянули в подковёрные игры верхов.

– И что? – я резко вскочил с кресла. – Теперь, наверное, расскажете, что это за «правильный выбор» такой?! Даже не пытайтесь использовать меня в своих интересах, Аркадий Романович, вам это боком выйдет!

Архивариус примирительно поднял руки, и на его губах снова играла та же ускользающая улыбка, что и в зале суда.

– Что ты, что ты, мой мальчик. Мне уже ничего не нужно. Ни постов, ни влияния. Поэтому выбор… – он посмотрел на меня поверх очков, и его взгляд стал острым, как шило, – выбор ты сделаешь сам. Когда придёт время.

Он снова тихо засмеялся, возвращаясь в образ «маразматика». Я ещё несколько минут стоял и смотрел на него, пытаясь понять, был ли это дружеский совет, предупреждение или первый ход в чьей-то сложной партии. Потом, наконец, выдохнул, сунул молчавшего все это время Колобка в рюкзак и вышел, захлопнув за собой дверь. В коридоре было тихо, пусто и как-то слишком уж безопасно.

***

На первом этаже от меня шарахались, как от прокажённого. Классика. Любой одарённый, видя серый китель и эмблему с голубой искоркой, испугается – либо за свою пятую точку, за которой идёт охота, либо за окружающую инфраструктуру, которая может быть разрушена до кирпичика, если мои коллеги вступают в бой.

Народная мудрость гласит: «Если сотрудник СРСП говорит, что один из его пистолетов для чудовищ – не верьте. Они оба для людей». Многие воспринимают это слишком буквально, но за четыре года я привык. Привык ко взглядам, полным страха и неприязни.

Иногда думал, что проще было остаться простым сказочником – стражем или передовиком. Но нет, я сам выбрал эту дорогу. И за всё время, что мне довелось работать с Женькой Коршуном, Глебом Косой и другими легендами, вроде Яхонта или Кати Раскаль, ни разу не усомнился в своём выборе.

Спустившись на подземную парковку, я сразу услышал обрывки разговора. Два голоса, оба женские, оба знакомые. Арина и Лиза. Они стояли рядом с ярко-зелёной «Феррари», и их фигуры в полумраке казались призрачными.

– …он не хотел нам проблем, ты же понимаешь, – доносился взволнованный голос Лизы. – Я знаю Криса. Он не злодей, хоть и отыгрывает эту роль на все сто.

– Я знаю его дольше тебя, – парировала Арина, и её голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. – И хорошим он тоже никогда не был. Просто ему противостояли такие чудовища, в сравнении с которыми он – душка. Второе декабря восемнадцатого года – худший день в истории сказочного Петербурга. В тот день зло воевало против небытия, и победило. А добра… добра просто не завезли. Как, впрочем, и сегодня.

Я вышел из тени, и бетонный пол гулко отозвался под каблуками моих сапог.

– Вы обе правы, – сказал я, и они обе вздрогнули, повернувшись ко мне. – Я, чёрт возьми, знаю его дольше вас обеих. И он не должен быть ни плохим, ни хорошим. Но он должен быть. Как необходимый элемент системы. Как вынужденное, но всё-таки меньшее зло. – Я перевёл взгляд на Арину. – По возможности, донеси это до Мезерова и Юдина. Больше некому.

Арина на секунду опустила глаза, а затем посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то от той девочки, которую я когда-то знал.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Я постараюсь.

– Ариш… – я сделал шаг вперёд. – Я рад тебя видеть. Честно. Рад, что всё… так сложилось.

Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

– Из нашей троицы, как ни парадоксально, лучше всех сложилось у Криса. А нам с тобой теперь это разгребать. Но… – она сделала небольшую паузу, – я тоже рада тебя видеть, Марк.

Она сдержанно кивнула нам обоим и ловко прыгнула в низкий салон «Феррари». Рядом с ней на пассажирском устроилась Алиса – некогда мой фамильяр, а теперь спутница Арины, в более строгой одежде, но всё такая же молодая и задорная. Она послала мне воздушный поцелуй, и я мигом пожалел, что ещё соблюдал все запреты Ордена, когда она была моей.

Двери машины закрылись сверху вниз с тихим шипением, двигатель яростно взревел, и через пару секунд Око Ордена Арина Дорофеева уже скрылась за поворотом, оставив после себя лишь запах жжёной резины и лёгкий бриз дорогих духов. Мы с Лизой молча смотрели ей вслед, и не знаю, что творилось в душе у подруги, но у меня в глазах точно играла зависть. Не к машине, не к положению, а к той кристальной ясности, с которой Арина шла по своему пути. У меня же от всего этого в голове была одна сплошная метель.

Мне решительно не хотелось, чтобы этот понедельник и эта зима заканчивались на такой тяжёлой ноте, поэтому я усмехнулся вслед умчавшейся «Феррари» и посмотрел на Лизу:

– Поехали кататься! Надо же как-то разрядиться после этого цирка.

Лиза, всё ещё смотрящая в пустоту, где только что была Арина, подняла на меня удивлённый взгляд:

– И куда? В очередной дрянной бар, где ты даже пить не будешь, потому что твой хлебный надзиратель не велит?

– Какая ты догадливая, – фыркнул я.

– Ну уж нет, – она решительно тряхнула головой, и синие пряди в её чёрных волосах мелькнули в тусклом свете парковки. – Сегодня едем туда, куда скажу я. Ты был в «Диаманте»?

Воспоминание ударило, как обухом по голове. Я поморщился.

– Прошлой весной. С Женькой брали там одного «предпринимателя». Торговал «эльфийской пряностью».

– Усилитель дара? – уточнила Лиза.

– Для нас с тобой – да, – кивнул я. – А для неодарённых – настоящая наркота. Со всеми последствиями. И угадай, кому он впаривал эту дрянь в розницу? Правильно, обычным людям! Школьникам, Лиза! – Меня передёрнуло от внезапной ярости, и я с силой сжал кулаки. – Коршун тогда прирезал его прямо за углом, когда тот уже сдался и плакал. А я отразил в рапорте «ликвидацию при попытке вооружённого сопротивления». Потому что чудовища, торгующие смертью, не заслуживают сострадания. Чудовищ надо убивать.

– Вигилант, блин… – Лиза смотрела на меня с лёгким испугом, который быстро сменился пониманием. Всё-таки мы учились у одного человека, пусть он уже и не совсем человек. – Ладно. Тогда переоденься. Сегодня ты туда поедешь не по работе.

– И зачем мне это? – я с недоверием окинул взглядом свой серый китель.

– Там много хороших людей, Марк. Они мои друзья. Они не торгуют запрещёнкой, не убивают людей и не строят тёмные капища. Они просто… живут. Но им всё равно не стоит знать, что я дружу с чекистом из СРСП. У них на этот счёт свои, весьма специфические взгляды.

Я вздохнул, смирившись с неизбежным. Мысль о том, чтобы сменить обстановку и увидеть ту самую «изнанку» Москвы, которую Лиза знала так хорошо, внезапно показалась заманчивой.

– Ладно, чёрт с тобой. Поехали. Посмотрим на твоих друзей-недорослей. Только предупреди их, чтобы не тыкали в меня волшебными палочками. У меня аллергия на бузину.

Я нащупал в кармане ключи от своего верного «Мустанга» и направился к нему.

Внезапно из-за бетонной колонны бесшумно выскользнула чёрная тень, прыгнула с изяществом, не свойственным её размерам, и устроилась на плече у Лизы. Кот-Учёный породы мейн-кун, её фамильяр, поправил лапкой пенсне и промурлыкал густым баритоном:

– Госпожа, садиться в машину к этому человеку – весьма опрометчиво. На моей памяти он уже трижды попадал в аварии. Гоняет, как душевнобольной.

Из моего рюкзака тут же высунулась упругая «голова» Колобка:

– Зато весело! А ещё от него вкусно пахнет страхом и бензином!

Лиза рассмеялась, почесала Кота за ухом.

– Терпи, учёный. Иногда нужно и рискнуть.

Мы устроились в салоне, усадив фамильяров на заднее сиденье, где Кот с невозмутимым видом улёгся на весь диван, а Колобок устроился у него на боку, как живая грелка. Ключ повернулся в замке зажигания, и двигатель отозвался низким, мощным урчанием. Хоть какой-то плюс от работы «чекистом» – где бы я ещё так быстро накопил на такую тачку, пусть и не самую новую?

Я вжал педаль газа в пол. «Мустанг» с рычанием вырвался из подземного паркинга на Садовую-Каретную и понёсся по ночной Москве, оставляя за собой лишь басовитый гул и смех Лизы, в который потихоньку вплеталось ворчание её фамильяра.

Вечер обещал быть интересным. Лишь бы не пришлось работать в нерабочее время…

Глава 3

Где-то на Пятницкой, в самом, казалось бы, непримечательном месте, Лиза ткнула пальцем в очередной тёмный поворот, ведущий в глубь квартала.

– Вот сюда.

Я свернул, с трудом втиснув свой «Мустанг» между блестящим новым «Кайеном» и низким синим «Мазерати», и погасил двигатель. Моя видавшая виды тачка с парой царапин на бампере, казалось, съёжилась от такого соседства.

Форму от греха подальше действительно пришлось переодеть, благо «комплект для свиданий» всегда с собой. Китель сменился на кожаный плащ, брюки – на джинсы, а сапоги – на любимые со студенчества кеды, и плевать, что на улице холодно. Взяв на руки Колобка, я последовал за Лизой к ничем не примечательной, обитой чёрным металлом двери без вывески.

Она набрала на неприметной панели шестизначный код, вложив в каждое нажатие кнопки капельку дара. Воздух затрепетал, и дверь бесшумно распахнулась, пропуская нас внутрь.

«Диамант» шумел волнами приглушённой музыки и гулом голосов. Я бы посчитал это место обычной дорогой кальянной, если бы не свет. Он был неестественным, живым. Лучи его струились из прозрачных колонн, переливаясь ядовито-жёлтым и глубоким изумрудно-зелёным – явно магического происхождения.

И да, с прошлой весны заведение очень изменилось. Оно стало больше раза в три. Высокие потолки теперь терялись в дымке, а вместо одного зала был целый лабиринт из полутора этажей и нескольких зон. Более платёжеспособные посетители и новый вышколенный персонал – также налицо.

Я нахмурился. Такие метаморфозы обычно означали одно – у «Диаманта» появились влиятельные покровители. С одной стороны, это тревожило: влиятельные для подполья могли оказаться таковыми и для меня, что могло стать почвой для неприятных конфликтов. С другой – у таких людей было одно неоспоримое преимущество: они категорически запрещали кому бы то ни было срать на своей территории. Проблемы с барыгами, вымогателями или просто буйными клиентами решались быстро, жёстко и без нашего участия. Порой даже слишком жёстко.

Лиза, не останавливаясь, повела меня в самую глубину клуба. Мы миновали первый зал с его кислотными оттенками и прошли через арочный проём. Зелёный свет сменился синим и оранжевым, будто мы шагнули с берега в глубины океана, подсвеченные закатом. В третьем зале палитра снова сменилась – на багрово-фиолетовую, тревожную и чувственную одновременно.

Мебель в каждом следующем зале становилась дороже. В первом стояли матово-чёрные столы и простые стулья. Во втором – столешницы из тёмного дерева и удобные кресла с подлокотниками. Здесь же, в третьем, столы были покрыты чёрным бархатом, а вдоль них тянулись низкие диваны из той же ткани и мягкой, словно живой, кожи. Контингент соответствовал: деловые костюмы, дорогие платья, уверенные жесты. Здесь пахло деньгами, властью и слабой, но умело замаскированной магией.