Я во всем виновата

Хорошо бы этого было достаточно: одна женщина, одержимая одним мальчиком. Я до сих пор не знаю, почему так не случилось. Я хотела, хотя, скорее, одержимо мечтала еще об одном ребенке. Не знаю, разделял ли ты мое отчаяние, но тебя определенно не радовали трудности в этом плане. Но свою боль ты прятал, как бомбочку с краской, чтобы нигде не осталось пятен. Моя же покрывала грязными брызгами меня всю.

Однажды я уже пыталась объяснить тебе, что побудило меня покинуть наш уютный дом и отправиться на побережье в холодные выходные в начале зимы. Мне казалось, что, поняв мои доводы, ты скорее простишь меня. Я помню, как ты торопил меня, чтобы я поскорее перешла уже к сестре, к тому, над чем нужно поработать, к тому, что имеет значение.

Так вот, для меня имеет значение следующее.

Это был октябрь. Был Хеллоуин.

Мое новое путешествие в коттедж началось с того, что мы втроем сидели за обеденным столом, ели пиццу и обсуждали, какие дома на улице украшены лучше всего. Нам больше всего нравился дом в конце улицы, с голографическими упырями и паутиной, затянувшей весь садик.

Ты вытер рот салфеткой и откашлялся, как всегда, прежде чем сказать что-то важное. Оскар пальцами вытягивал изо рта нитку сыра, чтобы она оборвалась и отлетела ему в лицо.

Ты сморщил нос: это было извинение.

– Утром звонил отец.

Я слушала, как ты объяснял его просьбу и умолял меня очень-очень постараться изо всех сил не обижаться: всего несколько дней, через несколько недель, только семья.

– Это последний шанс, – сказал ты и пожал плечами, – если…

– Я знаю.

Тим, мой самый нелюбимый деверь, подождал, пока его четверо сыновей нарядятся и будут готовы отправиться вместе с ним в поход за угощениями, и крикнул в кухню, что оставит жену дома с детьми, а сам поедет к родителям и постарается вернуться пораньше в последний день, но обещать ничего не может.

За ними захлопнулась дверь.

Джоди, моя единственная невестка, посмотрела на обеденный стол, измазанный гримом и фальшивой кровью, на полированный пол, уставленный вешалками для одежды и заваленный обувью, на хаос, который составлял ее жизнь.

А потом она взяла телефон и позвонила мне.

– Я не могу, – сказала она, – не могу и не буду присматривать за четырьмя маленькими детьми одна в течение четырех гребаных дней.

Мы обе знали, что она это сделает, потому что она всегда это делала, что бы ни случилось – очередной приступ рвоты, очередная мокрая постель. В этом мы были похожи.

– Я не виновата в том, что она умирает, и все же я плачу́ за это.

– Не знаю, – ответила я. – Речь все-таки идет о жизни и смерти.

– Ну да. Но все равно. Блин.

Я видела, как женщины превращаются в матерей, но она была первой, с кем это случилось у меня на глазах. Я помню, как она донашивала первого ребенка и с невероятным увлечением говорила о своей работе. Мне нравилось слушать ее рассказы о кристаллах и небесных картах, о приятных домашних родах и женщинах, которые носили своих детей на себе, как одежду, как вторую кожу. Я наблюдала, как эта беззаботная легкость уходила из нее, как масло стекает со сковородки, как она пристегивала двоих детей к груди, потея и ругаясь, как ее кристаллы покрывались пылью.

– Это всего на пару дней, – сказала я.

Она фыркнула и зашуршала салфеткой.

– Ты бы меня поняла, если бы у тебя их было больше одного.

Полагаю, мое молчание было довольно красноречивым.

– Черт. Извини.

– Ничего страшного, мы пытаемся.

– Долго?

– Все в порядке. Честно.

– Долго? – настаивала она.

– Больше года. А может, почти два.

– Дело не в теле. Не во второй раз.

Я слышала, как она возится в кухне: потекла вода, что-то смывая, зазвенели столовые приборы, сложенные в посудомоечную машину.

– Дело в голове.

– В прошлый раз с моей головой все было в порядке.

Я тут же почувствовала себя виноватой, а она невозмутимо продолжила:

– Значит, возник какой-то новый блок. Может быть, это связано с материнством? Может, с браком что-то случилось? Может, вам теперь нужна девочка и это стало преградой?

Я не лелеяла мечты о дочери, но что-то в ее последнем вопросе меня не отпускало. Как насекомое, от которого невозможно отмахнуться.

Она так и сказала: «преграда».

Как будто моя вина была сущей ерундой, из тех чувств, которые женщины могут спокойно сдерживать, обсуждать с психотерапевтом и отбрасывать. Как будто она еще не оплела все мое тело плотной черной паутиной, не пронизала каждую мышцу, каждую вену, каждую кость. Как будто последние десять лет моей жизни не ушли на попытки прирастить себе новое лицо, лицо женщины, не мучающейся виной, женщины, которую мог бы полюбить мужчина вроде тебя. Я хотела сказать ей, что она и половины не знает, но вместо этого еще пятнадцать минут слушала ее нытье, прежде чем извиниться, надеть остроконечную шляпу и плащ и вместе с вами отправиться в один из соседних домов.

Оскар, завернутый в белую простыню с дырками для глаз, очень обрадовался, обнаружив в своем ведерке три маленькие конфетки. Я помню, как он остановился через пару домов и разделил их между нами – одну оставил себе, одну дал тебе, а одну мне. Я подумала, что даже если нас так и останется трое, я смогу с этим смириться.

Спустя несколько часов, лежа в постели и изучая четыре разных приложения для определения фертильности, я уже не чувствовала этого. Я снова ощущала себя сумасшедшей, с пристрастием искала любые признаки того, что что-то не так, анализировала все данные в поисках самой крошечной причины для позитивного мышления. Я снова и снова слышала эти слова: «блок», «девочка» и «преграда».

Я не могла перестать думать о них, и с каждой секундой эти мысли увеличивались вдвое. В ту ночь я совсем не спала. Я чувствовала, как паутина внутри моего тела кристаллизуется, трескается, как ее части вырываются наружу, проникают в мою кровеносную систему, заражают все тело. Я лежала и ждала, пока наступит утро. Когда ты проснулся, температура у меня поднялась до сорока градусов, я дрожала и потела, как маленькая собачка, умирающая от голода на жаре.

Меня тошнило и лихорадило несколько дней, кожа покраснела, словно обгорела на солнце, и я едва фокусировала взгляд. Сначала я похоронила свою вину: я плохо училась в школе и прогуливала, едва сдавая экзамены, а позже слишком много пила, и спала с мальчиками, которые играли в регби, и брала таблетки у незнакомых людей в темных подвалах. Я стерла эту вину, зациклившись на работе и физических упражнениях, двигаясь быстро, никогда не задерживаясь на месте: вставала и шла в спортзал, и в офис, и в спортзал, и к друзьям, и домой спать.

Я была такой, когда мы познакомились.

– У тебя нет семьи? – спросил ты меня однажды.

Я покачала головой.

Мы были на барбекю, которое устраивали твои тетя и дядя, и твои двоюродные братья и сестры – все младше тебя – разбрелись по патио, а некоторые плавали в бассейне.

– Прости, – сказал ты, как будто не мог представить ничего хуже.

Твоя младшая сестра плескалась, изо всех сил колотя ногами по воде. Я невольно представила, как она ускользает под воду и бесшумно уходит на дно. Каково это – единственной заметить, как ее тело затихает. Я вдруг почувствовала себя ребенком в море, а рядом были сестры. Я почувствовала, как чувство вины стискивает меня, сдавливает, и закрыла глаза, дожидаясь, пока оно пройдет.

Кажется, ты не заметил.

До этой болезни случались только вспышки ужаса.

Я пролежала в постели семь дней. А потом встала, не трясясь, приняла душ и не вспотела. Я помахала тебе на прощание, когда ты уходил на работу, и отвела сына в ясли. Я планировала что-нибудь слепить, но не смогла сосредоточиться. Вместо этого я села за обеденный стол и просидела почти все утро.

Джоди позвонила мне рано утром и извинилась – ее слова в какой-то степени должны были показаться искренними.

– Я верю, что у тебя все получится, – сказала она и вздохнула.

– Думаю, все будет хорошо, – соврала я. – Я боюсь, смогу ли любить второго, и…

Я ощущала свою любовь к сыну как колонну, проходящую через все мое тело. Я не могла понять, как в таком маленьком пространстве может существовать еще одна колонна.

– Я люблю своих четверых больше всего на свете, – сказала Джоди, – я люблю каждого из них всем своим существом, без исключения, без конкуренции, не думая ни о ком другом. Это звучит нелепо, но это правда.

Мне хотелось закричать, сказать ей, чтобы она заткнулась, потому что матери кажутся ужасными, когда у тебя нет детей, и еще хуже, когда они есть. Но разумная я – та, что переборола свое чувство вины, – сумела остаться спокойной.

– Прости, – сказала она после нескольких секунд молчания, – вряд ли тебе стало легче. Я просто хочу, чтобы ты знала, что это произойдет. И что это стоит всех мучений.

Я не верила, что это произойдет. Я считала, что мое чувство вины слишком тесно обступило меня, чтобы во мне хватило места на еще одну жизнь. Да и зачем миру дарить маленькую девочку женщине, которая уже убила одну девочку?

Глава 5

Вечером я купала нашего сына и заметила несколько красных пятен за ухом, еще парочку на груди и целое созвездие на бедре. Я нянчилась с ним всю следующую неделю. Сильная лихорадка, несколько дней постоянного зуда, та же гадостная ветрянка, которая в детстве поразила нас с сестрой. Я тогда расчесала все волдыри, и от них остались шрамы, поэтому мне приходилось держать его за руки. Я успокаивала его, когда он хныкал, а когда он наконец погружался в беспокойный сон, я лежала с широко раскрытыми глазами и не могла уснуть.

Меня терзала мысль, что мой мозг блокирует функции тела. Я подозревала – или даже точно знала, – что мы не сможем зачать ребенка, пока я не избавлюсь от чувства вины. Я представляла, как хирург вырезает ее из меня, а когда он снимает маску, этим хирургом оказываюсь я. Только я сама могла это сделать. Могла и хотела. Потому что вина была болезненной, колючей, как булавки и иголки под кожей.

Меня тоже мучил зуд, и я всегда знала, что однажды не удержусь и начну чесаться.

Я использовала эти лихорадочные ночи без сна, чтобы разработать план.

Я пролистала несколько сайтов по аренде жилья и наконец-то нашла коттедж в Интернете. Посмотрела фотографии и почитала отзывы: очаровательное местечко, идиллический уголок, идеально для семейного отдыха, любопытное сочетание старого и нового. Я забронировала его немедленно, лежа рядом с храпящим сыном. Забронировала на четыре полных дня, оплатив депозит со своего личного счета.

Меня поддерживала мысль о ребенке, но дело было не только в этом. Я начинала циклиться на воспоминаниях о сестре, которые, казалось, уходили все дальше, и о кузинах, и о коттедже. Я разрешала себе – может, даже поощряла в себе – абсурдные мечты. Обеды по выходным в сельских пабах с моей семьей, а не с твоей, сестра навещает нас в больнице через несколько часов после рождения нашей дочери, мы сажаем детей в машину и едем в коттедж на несколько недель летом.

Лидия, насколько мне известно, по-прежнему жила в небольшом пригороде, всего в нескольких милях к востоку. Я приехала туда на велосипеде через несколько дней, пока наш мальчик был в яслях, и увидела горшки с комнатными растениями, расставленные по подоконнику. Я опустила в почтовый ящик написанную от руки записку:

Лидия!

Мне нужно тебя увидеть.

Пожалуйста.

Я буду в коттедже с 30 ноября.

Приезжай ко мне на выходные.

Джесс хх

Под своим именем я нацарапала номер телефона.

Эмбер – не по своей воле – вела более кочевой образ жизни. Она училась на врача в очень престижном университете, стажировалась в разных больницах по всей стране. Я не знала, где она обосновалась, пока не нашла ее в Интернете. Ведущий специалист по гериатрии, неужели. Зона особых интересов – уход за пожилыми пациентами, перенесшими операцию, включая пред– и послеоперационные осмотры. Больница тоже была указана – Королевская бесплатная. Я не удивилась, что Эмбер вернулась в город.

Я планировала отнести записку в регистратуру. Я аккуратно положила ее в конверт, на котором большими буквами написала ее имя и отделение. Но, стоя на парковке и репетируя свою речь, я увидела машину, которая явно принадлежала ей. Эмбер Хэй купила индивидуальный номерной знак – AM80 HAY – для своего изящного спортивного автомобильчика. Я сунула записку под дворник.

Я чувствовала, что поступаю правильно. Конечно, я ошибалась, но я ехала домой со жгучим чувством выполненного долга, которое будто звенело внутри. Я делала шаги к нашему ребенку: лучшие в мире шаги. Я уже представляла себя после исповеди: прощенной, освобожденной – беременной. Я воображала себе начало новой эры: жизни, в которой есть ты, двое наших детей, моя сестра и кузина. Я представляла твое лицо при положительном тесте на беременность, помнила, как ты сиял, когда наш сын еще был нашей тайной, сжимал мою руку, подмигивал мне в переполненных комнатах. Я хотела этого для тебя так же, как и для себя, и даже больше.