Марионетка

Чувство безысходности росло. Мысли о работе вызывали панику – кто возьмет бывшую наркоманку с дырой в биографии? Учеба казалась бессмысленной. Силы, которую она почувствовала в изоляторе – той холодной злости – как будто не осталось. Ее снова захлестывала апатия, страшная, знакомая, предвестница срыва.

И тогда случился новый инцидент.

Мать не могла найти свои золотые серёжки с жемчугом – подарок отца на двадцатилетие. Они искали везде: в шкатулке, по всем углам, под кроватями. На лице Ларисы было просто огорчение. Но на лице Геннадия – нарастающая, мрачная убежденность.

Он зашел в комнату к Алисе без стука. Она сидела на кровати и смотрела в потолок.

«Алиса. Серьги матери. Ты их брала?»

Вопрос был задан ровным, ледяным тоном. Тоном следователя.

Она медленно перевела на него взгляд. «Нет».

«Не ври. Где они? Тебе нужны были деньги? На что?»

Внутри у нее что-то оборвалось. Тихий, тонкий звук – последней надежды на то, что что-то может быть иначе.

«Я не брала серьги, папа».

«Лариса никуда их не девала! В доме кроме нас никого!» – его голос загремел. Он подошел ближе, и она увидела в его глазах не просто подозрение, а готовность верить в худшее. Это было хуже гнева. Это было крушение. Крушение его хрупкой, выстраданной веры в ее «исправление». – «Ты взялась за старое, да? Снова связалась с кем-то? Говори!»

Алиса встала. Ее трясло, но голос вдруг стал странно спокойным, почти бесстрастным. «Я не употребляю. И серьги не брала. Вы с ума сошли».

«Я сошел? Я?! – он захохотал, коротко и зло. – Я последние три года жил, боясь получить звонок, что ты валяешься в грязи в подъезде! Я платил бешеные деньги за эту вашу клинику! Я выбивался из сил, чтобы дать тебе шанс! А ты… ты даже месяца не можешь продержаться! Воровка!»

Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое, как гиря. Мать вбежала в комнату, заплаканная.

«Гена, перестань! Что ты говоришь!»

«Молчи! Я вижу, она уже вся на иголках! Глаза стеклянные, руки трясутся!»

Алиса посмотрела на свои руки. Они и правда дрожали. От унижения. От бессильной ярости. От краха всего, чего она так боялась.

«У меня руки трясутся, потому что мой отец считает меня воровкой и наркоманкой, – произнесла она, и каждый звук давался ей как порез. – Потому что для тебя я навсегда гнилая. Исправиться нельзя, да? Оступился раз – и все, конец? Ты так и ждал этого, да? Чтобы доказать себе, что был прав! Что я – отброс!»

«Да как ты смеешь! – отец побагровел. – Я тебе жизнь спасал! А ты… я тебя сдам обратно! Завтра же! И на этот раз, будь уверена, тебя продержат столько, сколько нужно! Пока не выбьют из тебя всю эту дрянь!»

«Геннадий, нет! – закричала мать, встав между ними. – Она не брала! Я… я, кажется, вспомнила…»

Но их крики уже не имели значения. Алиса стояла, оглушенная собственным падением. Он сказал «сдам». Как вещь. Как собаку, которую возвращают в питомник за плохое поведение. Вся ее ярость схлынула, оставив ледяное, пустое безразличие. Ей было все равно. На всё.

И в этот момент, поверх криков матери и тяжелого дыхания отца, прозвучал звонок в дверь. Резкий, настойчивый, как удар ножом по струне.

Все замерли на секунду. Алиса, движимая чистейшим автоматизмом, развернулась и пошла в прихожую. Она шла сквозь сцену своего крушения, как сквозь дым. Ей нужно было просто открыть дверь. Чтобы воздух с лестничной клетки ворвался в эту удушливую атмосферу.

«…ничего не понимаешь! Ей нужна помощь, а не твои упреки!» – кричала мать.

«А тебе нужно снять розовые очки! Она нас загонит в могилу!» – рычал отец.

Алиса потянула ручку. Дверь распахнулась.

На пороге стоял Михаил.

Он был в темной куртке, на плече висела сумка. Лицо было сосредоточенным, он что-то собирался сказать, но его слова застряли, когда он увидел и услышал происходящее за ее спиной. Его взгляд скользнул по ее лицу, по ее искаженному гримасе немого крика губам, перешел вглубь квартиры, где бушевала ссора.

Алиса просто стояла. Мир сузился до прямоугольника двери и фигуры в нем. Шум за ее спиной превратился в отдаленный гул, словно доносившийся из-под толстого слоя воды. Она не могла пошевелиться, не могла издать звук. Она просто смотрела на него. На его живые, удивленные, чуть настороженные глаза. На морщинку у переносицы. На каплю дождя, застрявшую в его темных волосах. Он был здесь. Реальный. Плоть и кровь. Не мираж. И он видел ее вот такой: в момент самого жалкого, самого унизительного краха.

Он тоже молчал, застигнутый врасплох этой частной, громкой драмой. Они стояли друг напротив друга в немой сцене, разделенные порогом, но объединенные странным, неловким моментом взаимного наблюдения за катастрофой.

Это длилось вечность. Две или три секунды.

Затем тяжелые шаги отца приблизились. Его рука грубо обхватила Алису за плечо и оттащила в сторону.

«Что хотел?» – рявкнул Геннадий, заполняя собой проем двери. Его лицо было багровым, дыхание прерывистым.

Михаил, слегка опешив от такой встречи, быстро собрался. Его лицо приняло нейтральное, вежливое выражение

«Здравствуйте. Я к Алисе».

«Алиса занята!» – отрезал отец и, не дав никому ничего сказать, захлопнул дверь прямо перед лицом Михаила. Звук был громким, финальным, как щелчок затвора.

Алиса не сопротивлялась. Она позволила отцу оттащить себя. Она все так же молча стояла посреди прихожей. Крик родителей снова нарастал вокруг нее, но она его не слышала. Она слышала только тишину после того хлопка. И видела его глаза. Увидевшие. Увидевшие всё.

И в этой тишине, среди обломков, пророс первый живой, острый, невероятно болезненный шип. Не злости. Нет. Жалости. К себе. К той девочке за решеткой, которая кричала ему вслед. И к этой женщине в прихожей, чей позор он только что засвидетельствовал.

Он пришел. К ней. Зачем?

Этот вопрос, наконец, пробил ледяной панцирь. Он пришел. Сам. Не она его искала. Он нашел ее. И застал ее в самом дне.

Она медленно подняла голову и посмотрела на ссорящихся родителей, не видя их. Внутри что-то щелкнуло. Как будто сломался последний хрупкий механизм, удерживавший ее в роли послушной, виноватой дочери.

В голове пронеслось, четко и ясно: Он видел. Он все видел. И теперь он знает. Он знает, какая я на самом деле. Какой меня видят они.

И это знание, странным образом, было освобождением.