Тень трёх столетий

«Тестя?» — Рин вмиг отрезвела. Она попыталась отстраниться, но не успела, и её губы загорелись от пропитанного наливкой поцелуя. Она сомкнула зубы, прокусив чужую губу до крови, и попыталась удрать. Но Градда поймал Рин в кольцо каменных рук и прохрипел ей на ухо:

— Дай мне то, что мне нужно, и я в долгу не останусь, клянусь Предками, — требовательная ладонь скользнула под стёганку, задрала рубашку, стиснула мягкую грудь.

— Нет, отпусти! — Рин немедленно стала сражаться всем, чем могла — ногтями, локтями, затылком… Она рвалась на свободу, готова была оставить в ловушке и лохмотья кожи, и мясо. Эх, была бы её магия при ней! — Своих людей ты, может, и обведёшь вокруг пальца, но не моих родных, они не станут…

— Станут, если я выбью захватчиков с их земли. Если назовусь твоим мужем — станут. А возвратись ты домой с моим сыном в животе…

Его прервал злобный, жуткий звук: Рин завыла — не как человек, но как мстительный дух:

— Они не будут тебе помогать, даже если ты бросишь к их ногам всех воинов на свете! Попробуй взять меня силой, посмей! Заставь носить твоего ублюдка, двоих, троих… и десятку не под силу будет тебя спасти, случись моей семье узнать, как ты со мной поступил!

Градда, утеряв последние крохи терпения, швырнул Рин на покрывала и вдвинулся ей между ног. Она с воплем впилась в лицо насильнику пальцами правой руки, а левой нащупала нечто горячее.

Масляная лампа оказалась недостаточно хрупкой, чтобы разбиться о голову Градды, и не такой уж тяжёлой, чтобы навредить ему, но когда лента горячего масла облепила ему пол-лица и часть шеи, он вскочил, шипя от боли.

Рин, увязая в зыбучих складках покрывал, вывалилась наружу — под свист и хохот окруживших её северян. Следом из палатки вылетел Градда, рыча будто лев, у которого из пасти вырвали ещё живую, трепещущую добычу, и схватил Рин, прижав её руки к бокам. Та закричала, извиваясь и вырываясь:

— Пусти! Не смей! Я убью тебя, свинья!

Все глаза были теперь прикованы к ним, и никто не слышал щелчка тетивы и свиста стрелы. Воины заметили лишь огонёк, летящий над их головами, и лишь тогда, когда было поздно. Бочку, в которую угодила горящая стрела, разорвало в щепки, а людей, которым не повезло стоять рядом, разметало, как построение пушечным ударом. Пламя набросилось на палатки, стало жадно глодать сухую ткань.

Снова свист. Стрела, пущенная из зарослей, вонзилась Градде в спину. Она вошла далеко от сердца и не задела ни лёгкое, ни артерию, но смогла ненадолго ослепить отца клана болью: он метнулся вправо, выпустив Рин, и сшиб одного из своих. Невидимый лучник спустил тетиву вновь, и упал другой воин — прямо на Градду, накрыв того собой, забрызгав горячей кровью.

«К краю лагеря! — Рин припустила со всех ног. — К палатке, к пленнице, к Сейке!» Она нырнула в темноту, пока громкие приказы летели ей вслед; наверняка Градда велел схватить её, тушить пламя, изловить лучника в зарослях…

Отыскав среди палаток нужную ей, Рин приподняла полог и, скрючившись, заползла внутрь. В углу на куче тряпья, которое когда-то было платьем, сидела дурная девка, не пожелавшая прежде ни бегства, ни борьбы. Рин хотела, как раньше, беззаветно на неё злиться, но поняла, глядя на её синие руки и ноги, опухшие глаза и разорванную от горловины до пояса рубашку, что не сможет выдавить и капли гнева.

— Вставай, — справившись с дрожью в голосе, сказала Рин. — Пойдём.

Бедолага поддалась, не проронив не слова, отчаянно вцепившись в свою избавительницу. Вместе они прокрались наружу. К тому времени часть лагеря пылала, как факел, а «коридоры» между палатками шевелились, словно ручьи из синих одежд. До поры получалось скрываться.

До поры.

Перед беглянками выросли трое. Три лица, кроваво-красных в отсветах пламени, мутных от чада. Рин едва не оглохла на правое ухо от вопля спутницы, который та издала.

Стоило воинам ринуться вперёд, как на них тотчас налетел серый клубок. В темноте, в дыму можно бы подумать, что палатка плюнула в северян мешком, но нет: Сейка. Это был он. Он опрокинул противника и вырвал у того меч из рук. Лезвие сверкнуло, поймав отблески огня, и хлестнуло одного северянина по груди. Лязгнуло, отбив удар другого.

— Беги в лес! — Рин оттолкнула девицу, и, хвала Матери и Отцу, та бросилась бежать.

Рин кинулась на землю. «Кинжал, алийя, у каждого воина должен быть такой», — как заколдованная, повторяла память. Вот он, в ножнах на поясе мертвеца! Рин выхватила кинжал, и самое время — её потянули вверх за ворот. Она задушенно всхлипнула, но сумела развернуться и пронзила напавшему на неё бедро. Из вражьей глотки вырвался вой, затем хрип и звук, какой издаёт бурлящая воронка, — это Сейка вспорол чужим мечом орущее горло. Враг рухнул на спину. Чёрная лужа растеклась по земле вокруг его головы.

Сейка, светя распухшим носом, навис над Рин и поволок её за собой:

— Бежим!

И они побежали.

Когда стена из деревьев была уже близко, совсем рядом раздался свист, а за ним — глухой удар. Сейка согнулся и неуклюже опустился на колени. Рин похолодела: стрела. Из плеча у мага торчала стрела.

Знакомым образом загустел воздух. Мир вдохнул и выдохнул. А затем отмер. Стремительно.