Не повторяй моих ошибок. История Ракель Суарес

– Мы держались до последнего в Барселоне,– говорил он, непроизвольно сжимая кулаки. – Когда стало ясно, что город падёт, нам пришлось выбирать либо смерть, либо бегство.

Он перешёл Пиренеи зимой 39-го, с пустыми карманами и поддельными документами. В Париже его ждала не учеба в Сорбонне, а двенадцатичасовые смены в обувной мастерской. Ракель знала, что, если родители узнают правду, всё кончится. Отец, переживший свою революцию, не поймет, а мать, боявшаяся за дочь, испугается. Поэтому она продолжала врать, до тех, пор пока отец случайно не увидел их сидящими вместе у окна их любимого кафе, где обычно сложно было встретить знакомых.

Дома было непривычно тихо. Ракель, сразу зайдя с порога, прокричала, что Луи, так она его называла при родителях, передаёт им привет. Но ответа не последовало, и она поспешила в гостиную. Там стояла тяжёлая тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов. Отец сидел в кресле, зарывшись в газету, но она видела, что он её не читал, а лишь притворялся.

– Папа…– начала она.

– Ты знаешь, что я видел тебя сегодня? С этим… молодым человеком.– перебил её, а затем намеренно сделал паузу перед последними словами. – Он испанец, да?

– Да, испанец.

– Беженец? – снова спросил отец, наконец отложив газету. – Республиканец?– следом последовал ещё вопрос с более резким тоном.

Она молча кивнула, не отводя от него взгляда. Затем он встал, его тень легла на стену, огромная и тревожная.

– Ты понимаешь, что у него нет будущего? Ни кола ни двора, никаких перспектив. Одни только проблемы!

– У него нет прошлого, папа!– вырвалось у Ракель. – Он оставил его там, в Испании. Это совсем не то же самое.

Мать, до этого молча сидевшая в углу, осторожно вмешалась:

–Дорогая, подумай. Он ведь изгнанник. Ни гроша за душой, ни положения в обществе… Тем более тебе опасно быть рядом с ним. В любой момент его могут найти, и что тогда…?– она не смогла продолжить, представив страшный сюжет, как их обоих хватают и увозят.

– Зато у него есть честь!– ответила Ракель делая несколько шагов к ней на встречу. – Он стоял до последнего, защищая то, во что верил! А когда всё рухнуло, он нашёл в себе силы начать заново. Разве это не важнее всех ваших денег и положений?

– Война кончилась,– проговорил отец. – Пора перестать играть в героев и думать о реальной жизни.

– Он и думает!– воскликнула Ракель. – Он вкалывает по двенадцать часов в день в этой душной лавке! Учит французский по ночам! Разве это не доказательство?

– И что же,– отец медленно обернулся, – что он может предложить моей дочери? Чем он сможет тебя обеспечить?

– Собой, – тихо, но чётко ответила Ракель. – Только собой, но для меня это важнее всего.

Наступила тягостная пауза. Отец перевёл взгляд на мать, и в его глазах мелькнуло то, что когда-то давно в них ещё присутствовало, тот отголосок собственной молодости.

Мать первой нарушила молчание:

– Ты действительно уверена в своём выборе, доченька?

– Абсолютно,– без тени сомнения ответила Ракель.

Отец тяжко вздохнул, потирая переносицу, словно пытаясь стереть нахлынувшую головную боль.

– Хорошо... – наконец произнёс он. – Приведи его в воскресенье на семейный обед. Я хочу посмотреть в глаза этому… твоему рыцарю без страха и упрёка.

Она уже хотела броситься обнимать его, но что-то в его тоне остановило её. Это было не благословение их отношениям. Ракель понимала, что Хоакину придётся не легко на этом ужине, и возможно он даже откажется, побоявшись не оправдать ожидания. И желая оставить всё как есть, она не привела его не в тот день, не в последующие. Каждое воскресное утро начиналось с одного и того же ритуала подготовки ко встрече, а затем, в последний момент, находила причину отменить её.

– Он не сможет прийти,– говорила она родителям, разливая суп по тарелкам. – В мастерской срочный заказ от важного клиента.

Или:

– Он плохо себя чувствует, не хотел бы никого заразить.

Родители переглядывались, но не задавали лишних вопросов. Отец понимал цену личного выбора, а мать, всегда чуткая к настроению дочери, видела в её глазах ту тревожную решимость, с которой когда-то сама отстаивала своё право на любовь. Они дали ей время, чтобы собраться с мыслями и принять решение – познакомить их с тем, кто занял такое важное место в её жизни, или оставить его в тени, сохранив этот союз только для двоих. А Ракель, возвращаясь вечером с их тайных встреч, каждый раз давала себе слово: "В следующее воскресенье". Но когда наступало утро, страх перед осуждением в глазах отца оказывался сильнее.

И так неделя за неделей, воскресенье за воскресеньем, Хоакин оставался призраком в их доме, который существовал только в редких упоминаниях, но так и не был представлен.

Последний день лета застал их в Булонском лесу. Солнце играло бликами на воде, когда их лодка медленно плыла по зеркальной глади озера. Ракель, раскинув руки, ловила баланс, смеясь каждый раз, когда лёгкое покачивание заставляло хвататься за борт. Её соломенная шляпа съехала набок, освобождая пряди волос, которые ветер развевал, как вымпелы. Хоакин грёб медленно, наслаждаясь моментом. Его взгляд, обычно такой сосредоточенный, сейчас был мягким, наполненным нежностью. Но в глубине глаз таилась тень – он знал то, чего ещё не осознавала Ракель. Мир, в котором они существовали эти счастливые месяцы, уже трещал по швам.

– Ты сегодня какой-то задумчивый,– заметила она, ловко подхватывая упавший в воду листок, кружившийся на поверхности, как маленький кораблик.

– Просто думаю, как быстро летит время.– ответил он, заставив себя улыбнуться.

Их лодка медленно подплыла к деревянному причалу. Хоакин первым выскочил на скрипучие доски, затем развернулся и протянул Ракель руку. Когда она ступила на берег, он вдруг неожиданно схватил её за талию и чуть прижал к себе, накрывая своим телом. Она немного испугалась, подняла глаза и увидела, как он смотрит куда-то поверх её головы, в сторону города. Его лицо было напряжено, словно он различал вдалеке то, чего не могла видеть она.

– Что-то не так? – спросила она.

– Ничего. Просто показалось.– ответил он, немного ослабевая хватку, но продолжая укрывать её, но затем заставил себя вернуться в действительность и отпустил.

Они пошли по аллее, но теперь между ними висело неловкое молчание. Хоакин то и дело поднимал голову в небо, вглядываясь в облака. Конечно, Ракель замечала его странное поведение, но списывала это на тревожность, в последнее время все вокруг обсуждали напряжение в Европе. Вот, например вчера, в академии Анри рассказывал Жаку, что читал в утренней газете, о том, что на окраине Парижа были замечены три военных самолёта незнакомого силуэта, и что германские войска стягиваются на границе с Польшей. Но для неё это было всё далеко и не серьезно, она жила теми мгновениями пока Хоакин был с неё рядом.

1 сентября 1939 года

Тот день в академии начался как обычно. Ракель стояла у мольберта, дорисовывая этюд, когда в коридоре раздались громкие голоса. Сначала она не придала этому значения, потому что студенты часто спорили об искусстве, иногда слишком эмоционально. Но потом крики стали громче, и в дверь аудитории ворвался запыхавшийся Жак.

– Война! – выкрикнул он, пытаясь перевести дыхание. – Германия напала на Польшу!

В классе воцарилась тишина. Преподаватель Леруа замер с поднятой рукой, кисть так и осталась в воздухе. Кто-то уронил палитру, и она с грохотом разбилась о пол. Ракель почувствовала, как холодная волна пробежала по спине. Её мысли сразу же унеслись к Хоакину. Она не понимала, чем это грозит ему. Бросив кисти, она выбежала в коридор, где уже кипели страсти. Студенты столпились у радио, из которого голос диктора объявлял о том, что германские войска перешли границу на рассвете и о том, что Польша обращается за помощью. Ракель не стала слушать дальше. Схватила свою папку и выбежала на улицу. Ей срочно нужно было найти Хоакина. Она бежала по парижским улицам, не замечая толпящихся у газетных киосков людей, не слыша тревожных разговоров. Когда она свернула на их обычную улицу, то увидела его. Хоакин стоял у входа в её дом, бледный, с газетой в руках. Его глаза встретились с её, и в них не было ничего, кроме боли и непонимания.

– Ракель... – он сделал шаг к ней.

Она бросилась к нему, не в силах держаться.

– Что теперь будет?– прошептала она, вцепившись в его рубашку.

Хоакин крепче прижал её к себе, словно это последнее мгновение и её вот-вот у него отнимут.

– Франция объявит мобилизацию, – сказал он тихо. – И тогда…

Они стояли так, посреди улицы, пока вокруг них кипел внезапно изменившийся мир. Где-то кричали газетчики, где-то ревели автомобильные гудки, а они просто держались друг за друга, зная, что их тихое счастье, возможно, уже стало историей.

– Я не хочу тебя терять,– выдохнула Ракель.

Хоакин закрыл глаза. В этот момент он выглядел старше своих лет, уставшим от войны, которая ещё не началась для Франции, но уже давно шла для него. Ракель видела, что глаза его намокли. Он сдерживал слёзы, чтобы не расстраивать её. Она потянулась к нему, начала целовать его лицо, глаза полные отчаяния и говорить, что он ничем не обязан Франции и ему не обязательно идти на войну. После этих слов Хоакин взял её за плечи и немного отдернул от себя.

– Мы всё потеряли однажды,– сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Но я не позволю этому случиться снова.

3 сентября 1939 года

Париж уже погрузился в темноту, когда Ракель остановилась перед старым домом. Голубое платье, которое он так любил, трепетало на вечернем ветру. Она поднялась по лестнице, где каждая ступенька стонала под её шагами. Сердце стучало так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Дверь открылась после третьего стука. Хоакин стоял в дверном проёме, и свет из комнаты падал на него косо, подчеркивая резкие тени под глазами. Его обычно аккуратно застёгнутая рубашка была распахнута настежь, обнажая впадину между ключицами. Его щёки покрывала тёмная щетина, делая его лицо чужим и одновременно бесконечно родным.

– Ракель?..– начал он, но она уже шагнула вперёд, заставив его отступить в комнату.

Её взгляд сразу упал на стул у кровати, где аккуратно висела военная форма. Тёмно-синий мундир с блестящими пуговицами и сложенные брюки с красными лампасами. На полу стояли начищенные до зеркального блеска сапоги. Эта форма казалась чужеродным элементом в его скромной комнатке, словно война уже ворвалась сюда без спроса.

– Ты уже получил…– начала она, но слова предательски потерялись.

Ракель подошла к форме, осторожно коснулась рукава. Ткань была грубой, непривычной на ощупь. Она вдруг представила, как эта ткань будет впитывать пот, пыль, а может быть… Нет, она не позволила себе додумать.

– Когда?– спросила она, сжимая в руках синюю ткань.

– Завтра на рассвете,– ответил он, не оборачиваясь. – В казармы на севере города.

– Я не хочу умирать, – сказал он, и его голос звучал так, словно он признавался в чём-то постыдном.

И прежде, чем он успел что-то ещё сказать, она поднялась на цыпочки и коснулась его губ своими. Хоакин замер, потом осторожно сделал шаг назад от неё.

– Ракель… Ты знаешь, я могу не...

– Тише, – она снова приблизилась к нему и приложила ладонь к его рту. – Именно поэтому. Именно сейчас.

Он снова попытался сопротивляться:

– Мы не должны…

– Должны, – она притянула его ближе. – Если это всё, что нам осталось, то я хочу помнить каждую секунду.

У Хоакина больше не было сил удерживать это сопротивление, и в следующее мгновение он глубоко вздохнул, словно сдался, и обнял её так крепко, что у неё перехватило дыхание. Это не было привычным объятием. Оно было больше похоже на отчаянную попытку утопающего ухватиться за последнюю соломинку. Его ладони нашли дорогу под её блузку, и прикосновения оказались обжигающе горячими. Они оказались на узкой кровати, на которой едва хватало места для двоих. В темноту куда-то исчезала одежда. Хоакин дышал неровно, так, словно преодолел длинный и мучительный путь, а губы скользили по коже не ради поцелуев, а скорее задавая немые вопросы о том, здесь ли он нужен, так ли правильно, можно ли запомнить этот миг. Ракель тянулась ему навстречу, чувствуя, как тело отвечает без слов. Его рука легла на её бедро, сначала нерешительно, затем смелее. Она обвила его плечи, вцепилась в них, оставив ногтями тонкие полумесяцы, чтобы удержать себя в этом мгновении и оставить следы её любви на его коже.

Он хотел что-то сказать, начал едва слышное «ты…», но она снова закрыла его губы своими, не позволяя словам разрушить хрупкое единство, которое возникло между ними. В полутьме комнаты, под далёкий шум парижской ночи, их тела говорили друг с другом без единого звука. Когда пришла боль, Ракель не сдержалась и вскрикнула коротко, как птица, задетая в ночи. Хоакин остановился, но она прижала его ближе, обвив ногами его поясницу и шепнула прямо в губы, чтобы он продолжал.

Позже, когда их тела наконец расслабились, он не отпускал её, прижимая к себе, а она слушала, как его сердце постепенно успокаивается под щекой, и думала о том, что даже если завтра не наступит, эту ночь уже никто не отнимет у них.

Глава 2

Глава 2.

Весна 1940 года

Париж встретил весну не пьянящим ароматом цветущих деревьев, а тяжёлым страхом, который