Сердце жаворонка

Губернская театральная труппа, состоящая сплошь из гениальных артистов, обзавидовалась, но не фокусам, а сборам. Все артисты стояли за кулисами и жадными глазами, полными зависти, наблюдали за представлением.

Многие не могли понять, а почему такая ажитация? И сами же отвечали: да потому что любят у нас иностранцев, и не всегда можно понять, почему и за какие такие заслуги?

Только погляди на всех этих половых, приказчиков, швейцаров, кучеров… Скучные, кислые, точно щи, лица, на которых зубилом лапидариуса высечено: «Счастья нет и никогда не будет». Только появись иностранец, меняются, расцветают, точно ботанические розы где-нибудь в далеком Крыму. Тут же и «милости просим», и «будьте любезны», и «не соблаговолите ли…», и бесконечные поясные поклоны до тележного скрипа в пояснице. Словно, когда Господь Бог творил человека, то русских, нас с вами, слепил из грязи и глины, из всего того, что валялось под ногами, а иностранцев, тех, что в Европе, – из сдобного теста. И в каждого засыпал ну никак не меньше фунта бухарского изюму. Не люди, а сплошь ромовые бабы.

Но вернемся к представлению. Стоит заметить, что если прочие фокусы, показанные Топазо, были проходными, так сказать с оскоминой, то с угадыванием клички губернаторского кота было не все так просто. Кто-то скажет: да чего уж там проще, чего там угадывать, Васька он и есть Васька! Так уж повелось, что в любой деревне, что в городе, что в столице, есть коты Васьки. Но нет! Потому как прозвище этого домашнего любимца было мало что необычным, можно даже сказать, очень необычным и странным для отечественной традиции именования котов. Два Гренадера – так звали кота, именно так в два слова. Почему кот получил такое прозвище, мы скажем, но позже, когда познакомимся с этим удивительным животным.

Такую кличку угадать, согласитесь, непросто. И откуда мировая знаменитость, прибывшая в Татаяр совсем недавно, могла узнать это, скажем так, заковыристое прозвище, остается загадкой. Хотя если предположить, что Топазо обладал – а многие в это верили – сверхъестественными способностями, то в этом нет ничего загадочного. Посмотрел в вечность, связался с космосом – и готово. Правда, были и предположения, что прозвище кота фокуснику подсказал кто-то из губернаторской челяди, чтобы польстить хозяину. Ведь его превосходительство присутствовал на представлении вместе с женой и даже взял с собой для важности секретаря. Разместились они в центральной ложе, разодетые и торжественные. И если его превосходительство был открыт для взглядов, да и сам, чуть наклоняясь через барьер, рассматривал публику, кому-то, даже махал рукой, то губернаторша все время играла с веером, то раскрывала его, то закрывала, точно пряталась от кого-то. А это ведь она уговорила мужа посетить представление. Он не хотел, отмахивался, ссылался на занятость, говорил, что это ему неинтересно, но в конце концов уступил настоятельным просьбам. Сам губернатор если что-то и любил, то только маршевую музыку и выступление казачьего хора. Это его по-настоящему трогало и заставляло что-то внутри трепетать, порой пробивало на слезу.

Однако вернемся к мировой знаменитости. Выглядел Топазо более чем обычно, росту в нем было два аршина да четыре вершка. Нельзя сказать, что совсем коротышка, но и не великан. Русые волосы носил длиннее обычного, зачесывал назад. Лицом тоже не блистал: глаза, нос, губы, бесцветные брови, все обычное и скучное. Ни усов, ни бороды у Топазо не было. На щеках, если присмотреться, выступали светло-коричневые конопушки. На тех иностранцев, которых обычно изображали на плакатах и в копеечных книжках, он совсем не походил. Там были люди жгучие, с оливковой кожей и бодрыми усами. В полосатых штанах и штапельных рубашках. А Топазо был одет в костюм старокирпичного цвета и канареечный жилет. Нельзя сказать, чтобы эти цвета сочетались, как принято у иностранцев, но на это никто не обратил внимание, потому что провинциальные люди не знают, что там и с чем должно сочетаться, и даже не стремятся это узнать. На сцене он вел себя раскованно, обращался к залу, шутил, у него был, хоть и с заметным акцентом, неплохой русский. В Татаяр Топазо приехал сам, без помощников, без секретарей, даже без слуги. Что, конечно, удивило местную знать, но вскорости все решили – да мало ли у этих иностранцев всяких причуд.

Когда мировая знаменитость закончил показывать фокусы и вышел, чтобы раскланяться на бис, из-за кулис появился светленький мальчик в белой рубахе, в руках он нес большой букет белых хризантем. А затем он несколько неуклюже вручил букет артисту. Топазо принял цветы, хотел что-то сказать, но ребенок убежал.

Гадалка Скобликова сидела в третьем ряду и внимательно следила за происходящим на сцене. Она не улыбалась и не аплодировала, потому как держала на коленях торбу с гадальными принадлежностями, и порой кивала, словно одобряла то, что делал фокусник. Время от времени она оборачивалась и смотрела на центральную ложу, где разместились губернатор с женой Натальей Федотовной. Эти взгляды не вызывали ни у кого удивления, потому что многие посматривали туда, чтобы отметить, как относится властная чета к представлению. На появление мальчика с цветами Скобликова отреагировала с видимым беспокойством, даже вздрогнула, чуть не уронила торбу с медным тазом, принялась озираться, всматриваться в окружающих. Но не заметила того, кто, прижимаясь к дощатой стенке, стоял в тени сцены. Был виден только его силуэт, лишь иногда в темноте поблескивали глаза. Незнакомец наблюдал за гадалкой. Казалось, она интересует его намного больше, чем само представление.

После спектакля зрители веселой громкоголосой толпой вывалились на улицу. Было уже темно и сыро. Моросил мелкий противный дождь, даже не дождь, а водяная пыль, от которой люди кашляли, шмыгали носами, обтирали лица, кто рукавом, кто платком. Однако настроение публике, сбегающей рекой по многочисленным ступеням театрального порога, это не могло испортить, все только и обсуждали представление. Многие подобное видели впервые. То там, то сям раздавались восторженные голоса. Зрители, покидая театр, спрашивали друг у друга: «А ты видел вот это, а ты видел то?» – «Конечно, видел, как же могло быть иначе, ведь мы сидели рядом».

Скобликова, придерживая юбку одной рукой и во второй неся торбу, сошла со ступеней и, стараясь ни с кем не столкнуться, принялась пробираться сквозь не желающую расходиться толпу вниз по улице. Иногда ее останавливали, приветствовали, интересовались здоровьем и приглашали в гости. Под такими приглашениями имелись в виду исключительно визиты для гадания. Варвара Ниловна останавливалась, выслушивала, кивала и назначала день. Несколько раз повторяла про себя дату и имя просителя, чтобы запомнить, а потом, когда придет домой, записать. Она не любила шумных мест и большого собрания людей, но посещала ярмарки, народные гуляния и прочие массовые сборища, потому как именно здесь находила много будущих клиентов. Скобликова, со всеми раскланявшись и сговорившись на будущее, отошла уже на некоторое расстояние от театра и как раз находилась где-то посередине между двумя газовыми фонарями. Чувствовала ли гадалка, что за ней следят? Может быть. Шла она, не озираясь, постепенно ускоряя шаг. После того как она отошла на значительное расстояние, но еще не скрылась из виду, от толпы отделился человек и пошел вслед за Скобликовой. О человеке можно было сказать только то, что он был в пальто, но это неудивительно, и на голове его вместо шляпы – картуз. Сказать вот сразу, что человек пошел именно за гадалкой, мы не готовы, может быть, ему просто было в ту же сторону.

Тело гадалки Скобликовой обнаружили следующим утром на улице Поштарской у ворот мещанина Горелова. Собственно, сам Горелов ее и обнаружил. Дворовый пес ни свет ни заря начал скулить и противно подвывать. Не лаял как обычно, а именно подвывал, чем разбудил хозяина, заставил накинуть поддевку, выйти, зябко кутаясь, во двор и выглянуть за калитку, найти утром у своих ворот труп, к тому же умерший не по естественным причинам, а насильственно, и еще и известной на весь город гадалки. Такое событие было воспринято и хозяином дома и соседями как страшное, если не сказать ужасное, предзнаменование, грозящее не только самому Горелову, а и всей Поштарской улице. Горелов тут же побежал к ближайшему будочнику и сбивчиво доложился, что так, мол, и так. Будочник, оставив на посту Горелова, метнулся к околоточному, и так по цепочке. В любое другое время на улице Поштарской началось бы обычное для убийства столпотворение – полицейский, жандармы, следователь, представители сыскной, прокурорские, но не в тот раз, потому что все вышеперечисленные были заняты другим, громким убийством. Которое затмило собой все и вся.

Глава 4

Гостиница «Хомяк Иванович»

Среди людей много путешествующих трудно найти такого человека, который никогда в своих поездках не сталкивался бы со странными, непонятными, а порой и вовсе глупыми названиями. И конечно же, путник, в особенности достаточно любопытный, не может не задаться вопросами: а откуда такое название, кто его дал, по какой причине? И часто так бывает, что на эти вопросы не могут ответить даже коренные жители. Путешественник ходит, спрашивает, а местные только чешут в затылке, таращат глаза и разводят руками. И выясняется, что истории своей малой родины они не знают и не интересуются, и более того, не собираются интересоваться. Зачем? Какая в том польза? Какой прок? Ну буду я знать, почему наше село называется Многонеудобное и что с того, как мне это поможет в жизни? Никак! Наши деды-прадеды так называли, и мы так называем, и внуки-правнуки наши так называть будут, а почему оно так называется, да шут его знает!

В губернском городе Татаяре тоже было такое странное название. Трехэтажная красавица гостиница с рестораном, буфетом и небольшим сквером, расположенная почти в центре, недалеко от дома Протопопова, которая называлась «Хомяк Иванович». И мы, чтобы будущий путешественник не задавался вопросами и не искал ответы на них, расскажем, как так произошло, кто он такой, этот Хомяк Иванович, и почему получил право быть запечатленным на вывеске гостиницы.

Жил некогда в городе Татаяре купец-зерноторговец Хомяков Степан Иванович – человек оборотистый, хваткий, с постоянным устремлением менять свою жизнь к лучшему. И если бы не это устремление, то кто знает, может быть, и жил бы до сих пор. А выглядело оно, устремление, так: есть, к примеру, у кого-то сто тыщ капитала, так и хорошо, и нечего больше желать, живи да радуйся, вперед не забегай и от других старайся не отставать, держись ближе к краю, чтобы не затоптали. Это, так сказать, аксиома для деловых людей, и все придерживаются таких правил. А вот Степан Иванович был не таков, есть у него сто тысяч, доволен он? Нет! Почему недоволен? Да потому, что надо двести тысяч. Ведь двести – это, с какой стороны ни глянуть, лучше, чем сто. Лучше, лучше! Тут и спорить не о чем. Да и кучка денег выше, а если на нее с ногами забраться да глянуть в даль грядущую, туда, где золотые пшеничные нивы с небом слипаются, там уже и триста тысяч виднеются. Сияют, переливаются, манят волшебным светом, зовут к себе дивными голосами. И вот вроде каждый скажет: нет у денег голосов, а он их слышит, да так отчетливо, так разборчиво. И идет купец на этот зов по дороге не торной, путь непростой – то ноги по колено в завистях человеческих увязнут, то лихие люди шипов да камней на дорогу набросают, то палок в колеса напихают, то сапоги, черт их, что ли, шил, ноги в кость сотрут. Но все претерпит Степан Иванович, все превозможет: ловушки, хитрости, западни, ямы ловчие и силки, обойдет и перепрыгнет, там, где надо, перелезет, однако до кучки в триста тысяч доберется и возрадуется. Так и жил купец Хомяков от кучки к кучке. Правдами и неправдами, больше, конечно, неправдами, до миллиона добрался. А миллион, оказывается, сумма огромная, но лукавая, однако понимать это начинаешь только тогда, когда он у тебя появится. И становится тебе вдруг ясно, что истинная сила – она не в миллионе, а, как бы это смешно ни звучало, в копейке, в обычной полустертой медной копейке. Кто-то скажет – эко хватил, сравнил миллион и копейку, да рази же может медный грош против миллиона устоять? Получается, что может. Судите сами, православные, вот все есть, есть у тебя миллион, вот он лежит откормленной свиньей, похрюкивает. И ты, владелец его, называешься миллионщик. Называешься по праву, законно, но стоит тебе истратить из этого миллиона одну копейку – и все, ты больше не миллионщик, богатый человек – да, но не миллионщик. А всего-то и потратил – копейку. Вот она, истинная сила! И получается, что нужно, сбивая ноги в кровь, идти дальше, к следующим сияющим кучкам. Там, конечно, уже все проще, два миллиона, три, четыре, а ты все одно миллионер. И казалось бы, заработал ты миллионы, все, можно успокоиться, сесть на завалинке, разуться… Но нет, не тут-то было, богатство не само приходит, а тащит на аркане за собой честолюбие. Появляются мысли, а следом желания всякие-разные. Вот и Хомяков стал задумываться, как бы ему так изловчиться и из черной косточки, в которой он до сих пор пребывал, выбраться. В люди выйти, стряхнуть с сапог пыль да грязь деревенские. Сны даже случались, будто бы сидит он в парчовой комнате, стены золотым шитьем блистают, а на шее у него медаль, на ощупь, даже не одна. Во сне он пытался их сосчитать, но на пятой всегда просыпался. Не знал он, к чему бы такое может сниться. Кухарка ему растолковала, что такой сон может быть и в руку, к чему он, она не знает, но комната парчовая и медали на шее – значит быть ему потомственным почетным гражданином города. Прозвучали эти слова так сладко и так щекотно, что не смог Хомяков усидеть на месте, вскочил и давай по комнате бегать, об углы ударяться. Ведь мало что почетный гражданин города, так еще и потомственный! Ударило ему в голову толкование кухарки нюхательной солью, и понял он, к чему стремиться. Стал забрасывать донку, кое-кого расспрашивать про то, про се, как получить такое звание.

Рюмочный знакомый, гласный городской думы, разъяснил: чтобы такое звание получить, нужно какое-нибудь большое благодеяние для города совершить. А насколько большое? – интересуется купец. Ну, может быть, этажа в три, а то и четыре… Отвечает гласный городской думы. Там у площади есть пустырь, стоит, бурьяном зарастает, псы там бродячие логово себе устроили, воют по ночам, людей пугают, вот на нем, на пустыре этом, хорошо бы гостиницу соорудить.

Хомякову два раза говорить не надо. Может быть, в каком другом деле – да, но, когда речь о потомственном почетном гражданине, тут только намек и нужен. Долго ли, коротко, выросла на пустыре гостиница. В три этажа. Хотел купец в четыре, но не позволили, оказалось, будет выше губернаторского дома, а это афронт, и не кому-нибудь, а самому его превосходительству. Губернатор, может быть, сам этого и не заметит, да, скорее всего, не заметит, а вот жена его, Наталья Федотовна, женщина достойная, но внимательная, обязательно обратит взор свой на новую гостиницу, закрывающую солнце, и, конечно же, скажет мужу. Поэтому не надо четвертый этаж, пусть будет три. Хомяков был не дурак, согласился – пусть будет три.

Гостиница получилась на загляденье, все высший сорт. Пора открывать, а вывески нету, не может Степан Иванович название придумать. Сидят с супругой, вечерами чай с малиновым вареньем дуют, потеют. Ничего на ум не приходит, все не то, все какое-то валяное, суконное, квасное, и тянет от этих слов квашеной капустой и подвальной угрюмостью. Дочка-гимназистка выручила, сказала, что книжку читала, а называется книжка «Белая азалия». Степан Иванович как услышал, так сразу и решил, и супруга поддержала. «Белая азалия», так будет называться гостиница. Знакомый купец художника присоветовал, мастер золотые руки, правда злоупотребляющий, но куда без этого. Нынче времена такие, что пойди найди непьющего, десять пар чугунных башмаков сносишь и не найдешь, а если и найдешь, то рисовать, сволочь, не умеет. Художник божился и клялся пропитым басом-профундо, стучал себя в грудь, что сделает все в лучшем виде и в кратчайшие сроки. И, надо сказать, сдержал слово. Через два дня вывеска была готова, все, как и было обещано, – в лучшем виде. Красивыми белыми буквами на черном угольном фоне было выведено: «Гостиница „Белая азалия“ купца первой гильдии Хомякова Степана Ивановича». И даже был на ней весьма узнаваемый профиль. Степан Иванович так восхитился увиденным, что вместо обещанных трех рублей заплатил художнику пять и даже троекратно расцеловал его, скотину, но то, что художник именно скотина, выяснилось позже. Любовались вывеской три дня, гостиница за это время успела принять первых постояльцев. Но в ночь с третьего дня на четвертый прошел дождь, да такой потопный, что улицы превратились в реки, неглубокие, но бурные. Однако беда была не в этом, вода к утру ушла, а вот что случилось с новой вывеской – это разговор особый. На ней после ливня остались только несколько слов: «Гостиница», «Хомяк» и «Иванович», остальное, включая узнаваемый профиль, было смыто, даже пятнышка не осталось. Уж какими красками этот художник проклятый рисовал, что с чем смешивал, непонятно. Сам мастер только разводил «золотыми» руками, да что-то басил малопонятное, но, судя по скорбному лицу, соболезнующее. Купец, несмотря на свою мироедскую сущность, был человеком верующим, расценил все происшедшее как знамение, то бишь знак от Бога, и потому впал в кручину, запил горькую. А затем как-то ночью утонул в городском пруду. Что он там делал об эту пору, никто сказать не мог. Слухи ходили, что будто бы на берегу этого пруда, было у купца видение, позвал его кто-то с самой середины, мол, иди сюда, вот он и пошел… Вдова гостиницу продала не торгуясь, сколько дали, то и взяла. Новый владелец тоже был из крепко верующих и решил, что если эти слова остались, значит, они и есть истинные. Вывеску урезали до двух с половиной саженей, сохранившиеся слова оставили, а остальное отпилили и выкинули. Обыватель к названию привык быстро и, надо сказать, охотно. Так и появилась в Татаяре гостиница со странным названием «Хомяк Иванович».

В ней, как мы помним, и остановился на одну ночь Алессандро Топазо.

Глава 5

Убийство Топазо

Сообщение о смерти Топазо поступило в сыскную ранним утром. Полусонному дежурному вначале оно показалось неважным. Ну убийство, и что? Мало ли убийств? Да и, надо заметить, нарочному, посланному на улицу Пехотного Капитана, было велено сказать, что в гостинице «Хомяк Иванович» убит постоялец, и более ничего. Конечно, убийство – это событие, но чтобы в такую рань будить начальника, недостаточно важное. Поэтому один из дежуривших агентов был послан к чиновнику особых поручений Кочкину. И уже Меркурий Фролыч и выяснил, кто, собственно, убит. После ему ничего другого не оставалось, как побеспокоить начальника сыскной, отправив за ним агента с настоятельным требованием упомянуть, что убит Алессандро Топазо.

Фон Шпинне жил на Строгановской, в непосредственной близости от улицы Пехотного Капитана, поэтому в сыскную явился буквально через пятнадцать минут. Полковник шел размашистым шагом, совершенно не обращая внимания на едва успевающего за ним агента. Лицо начальника сыскной было спокойным и сосредоточенным. Несмотря на довольно прохладное утро, пальто его было не застегнутым.

Кочкин стоял на пороге сыскной, полицейская пролетка была запряжена, лошадь беспокойно перебирала копытами, а кучер, сжимавший в руке кнутовище, только и ждал команды.

Фон Шпинне, глядя на чиновника особых поручений, приложил руку к шляпе и, не говоря ни слова, забрался под поднятый фордек. За ним проследовал и Кочкин. Пролетку качнуло в одну сторону, затем в другую. Агент, который никак не мог отдышаться после быстрой ходьбы, присел на каменную ступеньку порога и с облегчением выдохнул, стоило только пролетке отъехать.

– Да, день начинается замечательно! – проговорил начальник сыскной, когда они выехали с улицы Пехотного Капитана. Кочкин посмотрел на Фому Фомича и не понял, шутит ли начальник. Лицо его, гладко выбритое и даже без малого намека на то, что человека только подняли с постели, было серьезным. У Кочкина появилась мысль, что начальник и вовсе не спал.

Пока ехали к гостинице, Меркурий, размышляя, задавался вопросом, а что он, собственно, знает о своем начальнике? И ответ совсем не радовал: он о фон Шпинне не знает ничего!

У «Хомяка Ивановича» уже стояло некоторое количество пролеток. Опережая начальника сыскной, тут собралась вся правоохранительная верхушка губернии; судя по самому изысканному экипажу, приехал и губернатор. Фома Фомич выбираться из коляски не торопился, сидел и внимательнейшим образом наблюдал за прибывающими. Вот подъехала пролетка, из которой буквально выскочил и, не замечая никого вокруг, ринулся в дверь гостиницы шеф губернского жандармского управления полковник Трауэршван. В форме, при шашке и аксельбантах, в уставной барашковой шапке с султаном, шеф жандармов выглядел несколько опереточно и тем вызвал едва заметную улыбку на лице фон Шпинне. Полковник попытался припомнить, а видел ли он Трауэршвана когда-нибудь в гражданском платье, и понял, что нет. Шеф жандармов будто родился в мундире. И если, к примеру, он куда-нибудь явится в костюмной паре, то его едва ли кто-то сможет узнать. Неожиданно для себя начальник сыскной понял, что это отличнейшая маскировка. Кто знает, может быть, Трауэршван, переодевшись, бродит по городу, наблюдает, выискивает крамолу, записывает, его никто не узнаёт, он как в шапке-невидимке. Если, например, фон Шпинне наденет форму, его, конечно же, как человека в мундире заметят, но не сразу поймут, что это начальник сыскной полиции. Это тоже в своем роде могла бы быть хорошая маскировка.

– Ты, Меркуша, – обратился к Кочкину, после продолжительного молчания Фома Фомич, – походи здесь вокруг, погляди, поприслушивайся, о чем кучера болтают, кто из окон выглядывает, а я пока поднимусь, гляну на убиенного.

Меркурий кивнул и тут же выпрыгнул из пролетки.

Начальник сыскной, когда вошел в фойе гостиницы, был несколько оглушен от стоящего там шума. Гул голосов, шарканье ног, стук каблуков, иногда, как молния, блеск магниевой вспышки раскоряченного фотографического аппарата, возвышающегося недалеко от входной двери. Возле него суетился человек в узких полосатых брючках и черной визитке – фотограф. Откуда он здесь взялся? Ведь кроме начальника сыскной, который, к слову, был на представлении «мировой знаменитости» инкогнито, никто не знал, что погибший человек лишь выдавал себя за знаменитость. Фома Фомич не бывал на представлении настоящего Алессандро Топазо, но, благодаря афишам в Лозанне, знал, как тот выглядит: высокий, черноволосый, очень смуглый, с кайзеровскими усами и пронзительным взглядом, от которого млели кухарки. А этот – да ни в какие сравнения…

Фон Шпинне окинул взглядом собравшихся, заслонился рукой от очередной вспышки, увидел губернатора, который беседовал с прокурором, и быстрым шагом направился к ним. Поздоровался за руку и с одним, и с другим, затем извиняющимся голосом отозвал Протопопова в сторону.

– Здесь шумно, давайте выйдем на улицу! – предложил губернатор. Об этом хотел просить и начальник сыскной, но его превосходительство опередил.

– Я вас слушаю, – сказал губернатор, когда они оказались на пороге гостиницы.

– Ваше превосходительство, – начал тихо фон Шпинне, – здесь не совсем удобно, давайте отойдем чуть в сторонку… То, что я вам сейчас сообщу… лучше, чтобы об этом, по крайней мере пока, никто не знал.

– Прошу ко мне в экипаж, там уж нас точно никто не услышит, – предложил Протопопов.

Когда они забрались в карету и расселись на стеганых атласных диванах, Петр Михайлович взмахнул руками и воскликнул:

– Фома Фомич, это просто уму непостижимо, я даже не знаю, как это назвать… – Он махнул рукой в сторону гостиницы, хотел добавить еще какие-то слова возмущения, но фон Шпинне мягким жестом остановил его.

– Ваше превосходительство, дело в том… – начальник сыскной тяжело вздохнул, – что человек, которого убили в гостиничном номере, это не Алессандро Топазо!

Казалось, жизнь покинула губернатора: печальная алебастровая маска на фронтоне театра больше походила на человека, чем лицо его превосходительства.

– А кто же это такой? – чуть оттягивая ворот мундира и борясь со спазмами в горле, тяжело спросил Протопопов.

– Я не знаю! – вскинул плечами начальник сыскной.

– Погодите, – губернатор стал понемногу возвращаться к жизни, – но почему вы решили, что это не Топазо? – спросил он с надеждой в голосе: может быть, полковник ошибается? Ведь такое бывает!

– Настоящий Топазо, а такой был, умер где-то десять лет назад.

Протопопов осторожно провел руками по щекам в лихорадочных раздумьях, глаза его забегали из стороны в сторону.

– Получается, что… но, Фома Фомич, почему вы только сейчас говорите об этом, почему вы не предупредили меня заранее? – Губернатор был несколько возмущен. – Вы должны были меня предупредить, просто обязаны… Получается, что из-за вас я попал в неприятную ситуацию, да какая там ситуация, в скандал!