Неправильный детектив

Владимир Сохатый

Неправильный детектив

Огород.

Западный ветер гнал по Неве гребешки волн против течения. Вода поднялась на целый метр. Зачем мотаться по городу в такую погоду, и я устроил себе английское воскресение или еврейскую субботу? Это кому как понравится, и плевать я хотел, что день этот пришёлся на среду.

За неделю у меня образовался небольшой запас – о деньгах можно было не беспокоиться. Непродолжительная праздность благотворно влияет на состояние духа. Это все знают. Поваляться на диване, почитать, скосить глаз в телевизор и не спешить на заработки. Даже в магазин можно не ходить: в холодильнике съестного навалом, а кофе и сигареты я купил в ночном ларьке ещё вечером.

Машину я оставил вчера не у дома, как всегда, а на проезжей части улицы – подальше от деревьев, чтобы сорванные ветром ветки не поцарапали краску.

Проработаешь ночь и отсыпаешься днём. Вторая ночь, чтобы выспаться, требует больше времени. Следующая переносится ещё хуже. С пятницы на субботу, и с субботы на воскресенье работы много. В праздничные дни заработок ещё больше. Можно начать и за пару суток – взяток уже увеличивается. Но за несколько таких ночей устаёшь так, что работу лучше оставить.

Можно доездиться и до галлюцинаций. Дальнобойщики это знают. Вдруг тебе представляется, что на дороге стоит забор с калиткой посередине. Ехать надо точно в эту калитку, тогда не соскочишь с трассы.

До таких глубин я не добирался. Но работая по четыре, пять – шесть дней подряд, уставал безмерно. Те же светофоры и фонари у дороги. Но реакция уже не та, и спина болит от усталости. В каком-то журнале я прочитал статью о водительском кресле: проектировщики сделали его эргономичным – удобным для водителя. Покрутился бы кто-нибудь из них по городу сутки, сидя в таком кресле. Ступни ног от педалей делаются стальными. Жёсткая спинка превращает позвоночник в верстовой столб. Я нашёл на разборке передние сидения от форда «Скорпио». Они удачно вошли в размер салона, и даже крепления подошли – перекрутил гайки и готово дело. Посадка стала удобнее. Замена эта уменьшила мою усталость.

Многие таксисты, после смены, выпивают стакан водки, что, по их мнению, хорошо снимает усталость. Мне это не подошло. Водочная дурь, из моей головы, выходила долго, а пить в одиночестве скверная привычка. Я уповал на расслабляющее действие тёплых ванн.

Тугая струя хлопнулась об эмалированное дно. Разминаю мышцы рук и ног, затекшие от сидения за рулём, и медленно погружаю расслабленное тело в воду. Греться бы так весь день. Но я растираю вафельным полотенцем кожу до красноты. Иду на кухню, и там мне опять кажется, что руки мои лежат на руле – специфическое такое ощущение после долгого вождения.

Летом было легче. Длинные, тёплые дни – в городе много приезжих. Туристы за извоз платили хорошо и нами не брезговали. Среди местных попадались желающие выехать на дачу. За городом дорога пахла гудроном. Мятущийся дождь заставлял ехать осторожнее. Работы нам хватало и в будние дни.

Но подобралась незаметно осень, и поиск клиента потребовал усилий и опыта. Тёмного времени суток стало больше. Холода ещё не наступили, но под куртку лучше было поддеть свитер и печку в машине не выключать.

Город осветили фонарями. Так устаёшь меньше: фары встречных автомобилей не слепят глаза и голосующего клиента заметить легче.

Самое мрачное время года ноябрь и декабрь. Солнце светит недолго и болтается где-то у горизонта. Над тобой только серое небо. Дни коротки – ночи холодные, длинные.

Платили бы мне на службе, как раньше, мне бы и в голову не пришло заняться извозом. Но пошли перебои. Год назад дошло до дефолта – платить совсем перестали. Начальство устроило общий сбор. Ничего конкретного сказано не было. Предложили переждать смутное время – тем собрание и закончили.

Из разговоров сотрудников выходило, что завод наш могут прикрыть. Так было уже со многими предприятиями. Наши линзы для биноклей конкурировать с азиатской продукцией не могли. Выгоднее было покупать, чем делать самим. Попытались заключить договор с военными, но армия в нашем стекле уже не нуждалась. Других вариантов не было.

Пауза могла быть долгой. Друг мой, Никита, уже мотался по городу на своей машине, и неплохо зарабатывал. Он и мне предложил заняться тем же. Я подумал и решился выехать. Получилось неплохо. Почему бы не продолжить и далее? Денег то нам уже не платили. На службу ходи – не ходи, твоё дело.

Этот заработок существовал и в доперестроечные времена. Шофера начальников, которым полагался государственный транспорт работали на свой карман, пока начальство заседало на совещаниях. Их ловили, наказывали, лишали тринадцатых зарплат, увольняли с работы. Эти строгости не отменяли мгновенно возникающее понимание между гражданином на тротуаре, желающим доехать куда-то, и готовым отдать за то свои кровные, и водителем государственного авто.

На своих машинах халтурили не многие. За это штрафовали, и ходили упорные слухи о том, что у кого-то конфисковали автомобиль. Мало кто считал это занятие основным: отвёз кого-нибудь между делом – не более того. Потому и называли его халтурой.

За рублём выезжали на потрёпанных «Жигулях» и на видавших виды «Волгах», но встречались и угловатые «Москвичи». Питерские водители соблюдали приличия. Гости из южных республик не стеснялись. Кузовной ремонт не делали или делали кое-как. Многие лишь слегка выправляли вмятины, а новые элементы кузова вообще не красили. Среди большого количества иномарок, такие машины бросались в глаза. Но желание пассажира попасть куда-либо перевешивало инстинкт самосохранения. Не только машины выглядели плохо, но и водители в тренировочных штанах, грязных свитерах и пахучих кроссовках представляли собой экзотическое зрелище. С ними происходили тяжёлые аварии.

С появлением различных свобод использование собственного автомобиля для извоза стало делом привычным. Многие занялись этим прочно, взяли патенты, повесили на крыши своих автомобилей плафоны с шашечками и работали, как таксисты, с той только разницей, что над ними не было начальства, и не требовалось возвращаться в парк в определённое время.

Раньше клиента, можно было найти, ровно катясь вдоль тротуара. Неторопливые возрастные дядечки сошли с пробега. Теперь извозные летают по улицам на предельной скорости, не позволяя себя обогнать, прижимая и подрезая конкурентов. Перед поднятой рукой иногда останавливалось сразу два автомобиля. Пока один водитель договаривается о цене, другой, ждал, надеясь, что первый откажется ехать.

Извоз роднил меня с красноносым мужичком в тулупе, восседающим на санях, запряжённых сытым савраской. Условия моего труда были лучше: крыша над головой, печка, и даже звучала приятная музыка. Густота современного автомобильного движения полностью исключала употребление согревающих напитков. На водку теперь не давали. Но платили так же – по договору.

Мужички в тулупах одиноко томились в ожидании клиента. Забота об автомобиле сродни заботе, о лошадке и повозке, и, неизвестно, что требует большей сноровки: сани зимой и коляска летом, или автомобиль. Забота о лошадиных копытах, сравнима с заботой о шинах и своевременной их замене. В стародавние времена тоже встречались бедовые ребята, способные обобрать пьяненького и поживиться за счёт возницы.

Никита заехал ко мне за вторыми ключами от моей квартиры. Я завтра повезу Папулю в больницу к брату, и меня долго не будет дома. Он боялся ездить со своей подружкой на дачу – соседи могли доложить об этом его жене. Он был у меня недолго. Посочувствовал, что вид у меня усталый. Торопился внести деньги за занятия сына в секции каратэ. У нас теперь всё платное. Это раньше мы занимались бесплатно, чем хотели.

С Никитой мы в моей квартирке вели кухонные разговоры за чашечкой кофе и рюмкой водки тоже не брезговали. Бомбардировка Югославии и дурацкая приватизация довели мой интерес к политике до нуля. О чём переживать? Пойдёт так дальше – придут американы, возьмут, что им надо. Это теперь демократией называется.

Я относился к нашим социальным переменам сдержано. Никита говорил о них волнительно. Почему наша страна так легко рухнула? Он искал причину нашего падения. Часто сетовал на чрезмерное вооружёние. Никита был за простые решения, вплоть до Сибири. Не арестовывать, а переселять хорошо организованными бригадами и, целыми предприятиями даже, для пополнения тамошнего населения. Мне это казалось не простым делом. Столицу, он тоже собирался, перенести за Урал, чтобы крепче утвердить своё присутствие в Азии. Я уворачивался от подобных разговоров.

Матушка моя работала в конструкторском бюро. Чем она там занималась? О том нельзя было спрашивать. Свободное время она посвящала кухне, и воспитанию своих оболтусов – меня и брата. Жили мы скромно, но так жили все, и не стеснялись этого.

Оценки мои в школе были приличными – одна только была тройка – по пению. Мне нравилось, когда мы пели хором: можно было открывать рот, не давая звука, и вовремя закрывать его, когда мелодия делала паузу. Но учителка быстро поймала меня, раскричалась и не согласилась поменять оценку на положительную.

У меня хорошая память. Я хорошо запоминал то, что мне говорили, и легко мог составить список преподаваемых мне предметов, и поразмышлять доступно о каждом из них, не обращаясь к учебникам. Встал вопрос: куда идти дальше? Из армии брат присылал мне тоскливые письма – туда мне не хотелось.

Поговорил с матерью.

– Конечно, попробуй, – сказала она, – подай документы в какой-нибудь ВУЗ.

Я не знал в какой, и выбрал тот, который ближе к нашему дому. На занятия можно было ходить пешком, не пользуясь транспортом. Вступительные экзамены я сдал хорошо, а с физиком даже поспорил о теплоёмкости жидкости, что ему понравилось, и он выкатил мне за ответ пять шаров.

В ту осень мой старший брат вернулся из армии, и удивился моим прогулкам в сторону института. Утром, в восемь часов, я уходил не торопливо из дома. Моё поступление в ВУЗ, на фоне героического вида брата в бравой форме пограничника, со значками отличника боевой и политической подготовки, выглядело бледно. Чтобы скрасить, своё превосходство, он рассказал мне, за братским распитием бутылки портвейна, как его избили в туалете за недостаточное рвение к служебным обязанностям. С тех пор прошло немного времени, но у него уже инфаркт и завтра мы с Папулей поедем к нему в больницу.

Суп из курицы и картошка с копчёной колбасой на второе – не хитрая кулинария. Хороша та еда, которая не требует много времени на приготовление. Чищу картошку; нарезаю лук – пол луковицы осталось со вчерашнего ужина; натираю морковь на четырёхгранной тёрке; промываю тёплой водой курицу, и запускаю всё это в большую кастрюлю. Остаётся зажечь газ и можно пойти смотреть телевизор. Закипит – слышно будет. Нужно убавить огонь в конфорке и дать вареву покипеть мину десять – блюдо готово.

Смотрю новости по каналу «Россия». До перестройки была пропаганда и скука, а теперь реклама, и сериалы с деревянными персонажами, и глупые фильмы из Америки с непременным хеппи-эндом. Я даже скучаю о сытых кубанских казаках и чёрных физиономиях ударников коммунистического труда, дающих уголёк нагора.

Передачи о жутких террористических атаках, тоже не развлечение. Чем всё это закончится? Ничего кроме тоски и боли. Найти бы что-нибудь научно-популярное, да ещё загадочного содержания, и завтра о том поговорить с братом. Он верит в разухабистые теории. Жизнь на нашу планету, по его мнению, занесли космические пришельцы – они были у нас недавно.

На улицах зажгли фонари. Ватной усталости уже нет. Вечером уютная лампа, чтение. Буквы в глазах уже не рябят. Можно утешиться и каналом с передачей по истории.

Незаметно, время приблизилось к одиннадцати часам. Тяжёлые мысли скребли меня перед сном. Всё было бы проще, если бы зарплату выдавали регулярно. Мои горести начались с этого. Номинально меня не уволили – моя трудовая книжка так и лежала в отделе кадров.

Я не в обиде на перестройку, а друг Никита был зол на неё очень. Плохо было, что строили, строили, а теперь перестроим по-новому. Приладили бы, какой флигелек с мезонином или евроремонт произвели. Но, взялись всё крушить без разбору. Теперь куда денешься? Живи в нелепо перестроенном здании.

В ту осень мне несколько раз снился похожий сон: мы с братом гуляли по аптекарскому огороду – шагали по широкой аллее и не сворачивали с неё никуда. У ствола большого, упавшего от ветра дерева, мужичок в рабочей одежде заводил бензиновую пилу. Когда мы возвращались, его уже не было, а на газонах лежали аккуратно напиленные чурбаки. Середина спила была темнее – почти коричневая на цвет. Смерть дерева, не так страшна, как смерть человека, но сон был мне неприятен.

– Деловая древесина, – сказал брат, наклоняясь над чурбаком, – могла бы в работу пойти, а её на дрова распилили.

* * * * *

К утру ветер стих. Я произвёл в квартире обстоятельную уборку, потом поехал в гараж, где знакомый сторож, за деньги малые, разрешал мне мыть машину на мойке, оборудованной даже горячей водой.

Без дорожной грязи жучки заметны на кузове. Хорошо бы весной машину покрасить, а ещё лучше – продать. Были бы только деньги на другое авто. Временами я терял веру в то, что обстоятельства мои изменятся к лучшему.

Копейка моя восемьдесят второго года выпуска стоила не дорого. Хозяин уже не ездил на ней лет пять – по старости. Машинёшка его пылилась в гараже.

Старика я не видел: сделку оформлял его зять, под строгим контролем жены. Забавная была пара. Он офицер – явился по форме. Но было видно – подкаблучник. Смотрел затравленно. Она – крепко сбитая баба с широкой костью – держала сумку с документами у объёмного живота и, хотела продать машину, непременно, с полным оформлением, а не по доверенности. До передачи денег она просидела с нами в долгих очередях в МРЭО. Возможно, вокруг машины вертелись какие-то семейные неурядицы. Офицеру прикасаться к деньгам не полагалось: пять моих стодолларовых бумажек перекочевали прямиком в сумочку с металлической защёлкой.

Это был, что называется, дедушкин автомобиль. Дедушка разбирался в автомобилях плохо, и зять его тоже понимал в них немного: восьмая модель Жигулей, на которой он подъехал к МРЭО, щёлкала промятой подвеской. Оба они были типичными дачниками.

Антикоррозийного покрытия кузова не было. От сквозного гниения машину уберегло то, что зимой она стояла в гараже, пол которого, из экономии, был не зацементирован, а просто засыпан гравием. По такому покрытию неудобно ходить, но оно не дает влаги. На цементном полу, за двадцать лет, машина превращалась в сплошное сито. Заводская краска на верхних деталях кузова оставалась в порядке, а внизу, на крыльях, металл висел клочьями.

Купить это средство передвижения я согласился сразу же, как увидел его техпаспорт: ещё книжечкой, а не запаянный в пластик. Девятнадцать печатей в нём, были поставлены ровным столбиком точно по клеточкам, одна к одной, и свидетельствовали ежегодное своевременное прохождение техосмотра. Такие чудесные техпаспорта я ещё не видел.

Для автомобиля, прошедшего всего шестьдесят тысяч километров, он был удивительно запушен. Салинг блок переднего правого колеса дедушка раздолбал до звона. Срочной замены требовала и верхняя шаровая опора. Дедушка, видимо, как отъезжал от дома, так и шарил до дачи правыми колёсами по обочине дороги, позволяя всем желающим себя обгонять. Коробка воздушного фильтра была с трещиной и обмотана проволокой с подкладками из резины. Держалась она на одном болте, вместо четырёх.

Под задним стеклом я нашёл уголок с листами писчей бумаги, исписанной ровным почерком. Каждая буковка была отдельно и чётко проставлена. Дедушка конспектировал статьи из журнала «За рулём». о покраске кузова, и о борьбе с жучками. Он собирался покрасить автомобиль ещё раз, впрок, чтобы не ржавел. Там была и какая-то самостоятельная разработка системы зажигания с многоступенчатой искрой, каждая вспышка которой состояла бы из нескольких микро-вспышек. По старости своей, он не успел её реализовать.

В бодром настроении на чистой машине я выехал за ворота. Солнце светило не ярко. Высокие облака гасили силу его лучей – осень всё же.

Папуля уже ожидал меня – стоял у окна. Брат так называл нашего старика и мне это нравилось. Последовал его долгий спуск на лифте с третьего этажа. Потом он долго устраивался на переднее сидение машины.

Когда Папуля не бодрился, видно было, как он постарел: остренькие плечи, сухие кисти рук, лицо – сеть морщин.

Говорить нам не о чем. Всё, что касалось брата, мы уже обсудили. Других тем у нас нет. Мы молчим. На проспекте, ведущем к выезду из города, движение довольно плотное.

– Машин сколько стало! – восклицает Папуля.

– Да, не мало.

Мы движемся неспешно, занимая свободные места. Я вспоминаю о том, как соперничал с братом за его внимание и гордился, что мой отец военный. Я старался хорошо учиться, наивно полагая, что школьные оценки мне в этом помогут, и поздно понял, что мои успехи в школе, для него мало значат. Отец окончил десять классов и какое-то среднее военное училище и не любил «умненьких», как он называл людей с высшим образованием.

– Как у тебя с работой?

Попал кулаком под вздох. Сидел, просчитывал, и не удержался ткнуть в больное место.

– Вот, моя работа, – я хлопаю ладонями по баранке, – мне другой не надо. Кормит прекрасно, и с весёлыми девчонками всё хорошо.

Последнее вырвалось для меня неожиданно. Моя выходка подействовала на Папулю как стоп-кран, на набирающий ход поезд. Если бы он не чванился – я бы любил его больше. Но он уже маленький, беспомощный старик и его мнение для меня ничего не значило.

Больницы я не люблю. Пахнет лекарствами, дешёвой едой, хлоркой. Много белого: халаты на персонале, постельное бельё. Суетливые медсёстры, нянечки со швабрами. Куда-то идут немощные больные, кого-то везут на каталке. Только доктора выглядят уверенно, прикрывая своей уверенностью человеческое страдание.

В палате брата Папуля выкладывает на тумбочку свои приношения: сок, апельсины, кусочек нежирной докторской колбасы. Брат нудит:

– Чего принёс – зря беспокоился.

Но старику надо чем-то ему помочь. Он с утра ходил в магазин, чапал, с трудом переставляя ноги. Ему хочется, чтобы его забота сыну понравилась.

Появляется лечащий врач – серая мышка с неброской причёской, и серенькими глазками. Брат встречает её уважительно. Росточка невысокого, фигурка – не оглянешься, но она направляет больных на операцию.

Она осматривает нас строго и жестом вызывает меня в коридор. Это не первый наш разговор.

– Он понимает, что с ним происходит?

– Человеку за сорок и ему всё подробно объяснили.

Ещё один строгий взгляд.

– Операцию делать нельзя. Инфаркт обширный. Элементарно не выживет. Повезёт – это при условии соблюдения предписаний – проживёт и два десятка лет. На всякий случай надо подготовиться… Имеет смысл написать завещание, исповедаться, дать родственникам какие-то распоряжения. Лучше, когда больной подготовлен к плохому концу. Это и окружающим легче, но нашим советам следуют редко.

Она говорит это вполне официальным тоном. Она не распоряжается длительностью жизни своих пациентов, но знает, что авторитет её среди больных высок. На ней футболка или пуловер тонкой шерсти. Как называется это одеяние с оттенком бежевого, какой бывает на нижнем белье и смотрится сексуально.

– Ему лучше знать об этом, но чрезмерное увлечение похоронной тематикой тоже опасно. У него есть какое-нибудь любимое занятие?

– Нет, но он влюблён.

Глаза её вспыхивают:

– Положительные эмоции то, что нужно.

Я прикусываю язык. Всегда ли с этим связаны положительные эмоции?

– Конечно, глубокое чувство преобразует его жизнь, сделает её полнее, внесёт яркие краски. Человек, под его действием способен многое изменить. Мы говорили об этом.

Женщины легче верят в такие штуки, но она чувствует браваду в моих словах, и улыбается – не без горечи.

Мы возвращаемся в палату. Брат полулежит на кровати, а Папуля сидит на стуле рядом. При нашем появлении, брат встал. Поднялся и Папуля, и взялся за свою мятую сумку из болоньи. Учтиво поклонился. Это у него хорошо получилось: сдержанно, уважительно к самому себе. Видна была военная выправка.

– Ты не заедешь?

Он знал, что я не заеду. Вопрос был задан, чтобы показать какая у нас дружная семья. Было видно, что он понравился лечащей.

Когда папуля ушёл, она принялась за брата.

Начала с вопросов. Как всё произошло? Когда? Терял ли сознание? Пил ли? Занимался ли спортом? Брат отвечал игриво: его об этом уже спрашивали. Потом она повела речь о инфаркте и коронарной недостаточности. Брат продолжал глуповато улыбаться. Ему было скучно. Но она уверенно объяснила причины возникновения инфаркта. Лекция получилась длинной, и я уже развлекал себя мыслью о том, как бы у меня с ней всё получилось в постели.

В какой-то момент она заметила, что её не слушают, и свернула своё выступление. Брат облегчённо вздохнул. Воспитывать его было делом бесперспективным. Но ЭКГ надо повторить. Брат упёрся:

– Неделю как делали.

– Ничего страшного – сделаем и сегодня. Потом ещё и суточный мониторинг проведём.

– Таскаться целые сутки с аппаратом? – на лице брата испуг заменяет гримаса ужаса, но игривость его неуместна.

Они скрываются за дверью палаты.

Разогнул бы он спину, не шаркал бы ногами по полу, подстриг бы сальные локоны, свисающие на плечи. До болезни он был опрятным человеком. Сейчас этого не скажешь. Суетился бы в своём цеху. Купил бы себе большой автомобиль с широкими колёсами, о котором мечтал по-мальчишески; возил бы на нем свою актёрку в театр, а после удачной премьеры грузил бы её, вместе с корзинами цветов от благодарных почитателей, на заднее сиденье, и вёз бы, торжественно, по Невскому проспекту домой. Но этому я не могу помочь.

Пассию брата я раньше не видел. Она была для меня чем-то нереальным. Но, теперь, она приходила к нему в больницу, и я встретил её однажды. Почему бы им не жить вместе, коли, сильна взаимная привязанность? У Брата есть комната. В коммунальной квартире, но большая, двадцатиметровая комната, в центре города.

Она не хотела? Начинания брата были для неё туманом прозрачным. Он понимал себя художником и деловым человеком. Я ему не верил. Других брат умел одурачить. Она тоже держала его на расстоянии и, скорее всего, тоже не верила. Так бывает. Она чуяла в нем пустоту, но он был послушен. Ему было важно её хорошее отношение – иначе его высокая самооценка могла рухнуть. Для властной женщины покорный воздыхатель любимое блюдо. Всегда корректен, исполнителен. Всё заработанное готов тратить на неё. Что может быть лучше! Да у неё ещё и мама жива. Может быть, пожилая женщина не хотела быть тёщей.

Это мне было знакомо. Родственные отношения действовали на распад моего брака. Тесть требовал, чтобы на дачу я приезжал с выпивкой. Приняв дозу, он, рассказывал мне про финскую войну. На учениях их прогоняли через палатку, заполненную ипритом. Он подложил под резину противогаза спичечный коробок. Вдохнул газу, долго болел лёгкими, и его комиссовали. Из его роты никто не выжил, и теперь он врал соседям по посёлку, что на войне дослужился до полковника.

Скоро появился брат.

– Ты отвезёшь её домой?

– Разумеется.

Его соседу по палате недавно сделали коронарное шунтирование. Он уже неплохо себя чувствовал.

– Завтра выпишется, – кивнул головой брат на его кровать.

Он серьёзен и смотрит внимательно. Кураж из него весь вышел.

– Что сказала лечащая?

– Что хорошее может сказать врач? Операцию делать не обязательно.

Так мягче звучит, чем нельзя. Кровать напротив пуста: шунтированный пошёл смотреть футбол по телевизору.

– Ну что же, – говорит брат, – придётся пить таблетки вместо коньяка.

* * * * *

Мне не нравился этот заработок, но – деньги были нужны.

Извоз, каким бы нудным он не был, позволял общаться с людьми. Это поможет, подумал я, лучше понять, что происходит в стране.

Я надеялся услышать от пассажиров что-нибудь знаменательное, что помогло бы мне лучше понять наш перестроечный бедлам. Может быть, мне удастся завести полезное знакомство. Но скоро я понял, что ничего нового не услышу. Редко кто говорил о политике. Больше было словесного мусора. Пока везёшь пассажира к нужному месту, лучше не затевать с ним политический диспут. Лимоновский Эдичка, устроился работать официантом, надеясь завести полезные знакомства. Но приносящий кушанья человек у деловых людей, интереса не вызывал. Желание беседовать о политике с водителем частной машины тоже возникало не у многих.

Довести клиента до нужного ему места не трудно, но это вторичное действие. Сначала его надо найти. У каждого извозного своя метода поиска. Кто-то стоит на людном месте, где-нибудь у метро или у крупного магазина, выжидая. Особо популярны вокзалы и аэропорты. Но там давно сбилась своя мафия и зорко следит за тем, чтобы не появлялись новички и залётные волки. Цены там астрономические. Своя публика у ресторанов и ночных клубов. Другие же к определённому месту не пристают, просто разъезжают по городу и едут куда угодно, с теми, кто подвернётся. На извозном сленге о них говорят, что они «работают трамваем».