Северный ветер: Исповедь

– Дай, – коротко, почти сердито бросил он, и его сильные, привыкшие к топору и тяжестям руки, легко, почти без усилий, взялись за холодную, отполированную временем и ладонями рукоять ворота, перекрывая её тонкие пальцы.

Люба отшатнулась, удивленная и даже слегка испуганная этой внезапной бурей. Она отступила на шаг, и в этот миг их взгляды встретились. Не промелькнули, не скользнули мимо, как это бывает в сутолоке дня, а именно встретились, намертво сцепившись в тишине, нарушаемой лишь скрипом журавля. У нее были глаза необычного, редкого цвета – как спелая лесная черника, темные, почти черные в тени ресниц, но с глубоким, живым синим отливом на свету. Сейчас они были широко раскрыты, и в них читалось целое море чувств: и смущение от его резкости, и живое любопытство к его мрачному лицу, и какая-то затаенная, глубокая грусть, словно отзвук далекой песни. Взгляд Юрки, поначалу угрюмый и сосредоточенный на своей досаде, дрогнул. Он увидел в этих чернильных глазах не упрек и не вызов, а беззащитность, которая вдруг странно отозвалась в нем. Суровость его начала таять, словно утренний иней под внезапно выглянувшим солнцем.

– Спасибо, – тихо выдохнула она, и это было не просто слово вежливости, а скорее щемящее, искреннее признание. Звук ее голоса, чистый и звонкий, как утренний воздух.

Юрка, обычно такой словоохотливый и дерзкий, вдруг почувствовал, как язык стал тяжелым и непослушным, словно прилип к сухому нёбу. Всё его привычное бахвальство куда-то испарилось, оставив лишь смутную робость. Он лишь молча кивнул, быстрым, почти грубым движением вытащил полное ведро и с глухим стуком поставил его на дубовый сруб колодца. Вода, темная и холодная, заколебалась, и на ее поверхности на мгновение отразилось кусок ясного утреннего неба и их два склоненных друг к другу лица – ее, с большими серьезными глазами, и его, сбитое с толку и нахмуренное. Не глядя на нее, он принялся привязывать свое ведро, снова запуская его в темноту колодца.

– Тяжело тут одним справляться, – пробормотал он наконец, глядя на сбегающую вниз веревку. Слова вышли какие-то дубовые, неловкие.

– Привычно, – так же тихо, почти шепотом, ответила Люба, поправляя платок. – Братья мои на поденщину ушли, к Семену-плотнику, новый амбар ставят. Заработки нужны… Отец в Пустозёрск уехал… Вот и приходится… Всему приходится.

Она не договорила, махнув рукой, но в ее голосе, тихом и ровном, прозвучала та же усталая покорность судьбе, что висела в их избе после вчерашнего ужина. Та же, что и у Ольпы, когда она молча перетирала горшки. Та же, что и у него самого, если быть до конца честным, – гнетущее чувство, что твоя жизнь – не твоя.

Он наполнил свои ведра, движения его были резкими, смущенными. Вода плескалась, брызгала. Подняв коромысло на плечо, он снова глянул на нее. Она стояла, прижимая пустое ведро к переднику, и смотрела на него. Не улыбалась, но в ее взгляде не было и прежней отстраненности, что бывала, когда они мимолетом встречались на улице. Было что-то иное – молчаливое, понимающее. Та самая искра – мгновенное, безмолвное узнание двух душ, закованных в одинаковые обстоятельства, будто нашептанное самой тайгой.

– Ладно… Я… пошел, – выдавил Юрка, чувствуя, как горит лицо.

– Иди с Богом, – кивнула она, и в словах этих была не просто формальность, а тихое пожелание.

Он развернулся и зашагал прочь, ощущая на своей спине ее взгляд, будто легкое прикосновение. Странное дело – весь его гнев и досада, что кипели в нем еще пятнадцать минут назад, куда-то испарились, сменившись странным, смутным волнением, похожим на тревогу перед первой охотой. Он нес на плечах тяжелые, оттягивающие жилы ведра с водой, а в груди у него пела какая-то новая, незнакомая песня – тихая, но настойчивая. А у колодца Люба еще долго стояла, глядя ему вслед, пока фигура его не скрылась за поворотом, за изгородью. Потом глубоко вздохнула, подняла свое полное ведро и медленно пошла к дому, думая о чем-то своем, а уголки ее губ чуть заметно дрогнули.

Тем временем в избе Митрея уже вовсю шла своя жизнь. Пётр, разбуженный утренним шумом и светом, возился с сетями, старательно заделывая дыры гибким, податливым лыком, его язык от усердия высовывался набок. Ольпа, не поднимая глаз, ставила на стол глиняную кринку с парным, еще теплым молоком, от которого шел душистый пар. Митрей, прикорнувший на завалинке с недокуренной цигаркой, глядел щурясь от солнца. Он видел, как его старший сын возвращается от колодца. И он уловил в его походке, в самом его стане что-то новое – не прежнюю угловатую удаль, готовую на пролом, а какую-то озадаченную, сбитую с толку твердость. Шаг был тяжел, но не от ведер, а от мыслей, голова чуть наклонена, будто прислушивался к чему-то внутри.

– Встрел кого-то, что ль? – мелькнула у Мити острая, как волчий коготь, старательская мысль. – Не просто же воду черпал… Лес учил читать не только звериные следы, но и людские. И по тому, как человек несет свою ношу – физическую или душевную, – можно было многое понять о грузе, что лежит у него на сердце.

– Что уставился, старый? – тихо спросила Ольпа, подходя к нему. – Юрка-то вернулся?

– Вернулся, – коротко бросил Митя, отходя от окна. – Вода, гляди, холодная будет. Отстоялая.

– Это с какого такого? – удивилась жена.

– А с того, что несёт её он, не торопясь, будто несёт не воду, а думу какую тяжелую. Злость с него как рукой сняло. Вот и дивно.

Дверь скрипнула, и Юрка вошел, поставил полные ведра на привычное место у печки. Лицо его было задумчивым, отрешенным.

– Ну что, весь колодец осушил? – не удержался Пётр, не отрываясь от своей сети. Он пропускал заостренную деревянную иглицу через ячею, поддевал лыко и туго затягивал узел, зашивая дыру, оставленную, судя по всему, острой речной корягой.

Юрка лишь бросил на брата отсутствующий взгляд и промолчал, что было для него совсем нехарактерно. Ольпа первая не выдержала вечером, когда Юрка, помывшись после дровокола, сидел на лавке и бесцельно водил пальцем по шершавой поверхности стола.

– Что с тобой, сынок? – спросила она, садясь рядом. – То буянил, а сейчас? Испугал нас сегодня своим смирением.

Юрка вздрогнул, будто разбуженный.

– Да так… Думы.

– А думы, они, милок, от одиночества тяжелеют, – мягко сказала мать. – Поделиться надо.

В этот момент мимо, к своему углу с сетями, проходил Пётр. Он растянул часть отремонтированной сети между двумя крюками на стене, чтобы проверить, не стянет ли заштопанное место полотно. Движения его были точными и экономными.

– Он, мамка, на девок, поди, засматриваться начал, – вставил он своё слово, щуря один глаз, чтобы ровнее оценить свою работу. – Я вон видел, он у колодца с Любкой, Агафьиной дочкой, разговаривал. Стояли, воды не черпали, а так, глазами друг друга ловили. Воздух в избе словно застыл. Юрка вспыхнул, будто его ошпарили, и сурово глянул на брата.

– Ты чего язык-то чешешь, не зная!

– А чего тут знать? – пожал плечами Пётр, возвращаясь к своим узлам. – Девка она хорошая. Тихоя. Только горе у них в доме, слыхал я. Отец-то ихний на прошлой неделе с подводой поехал в Пустозерск, да по дороге возок перевернулся, мужика придавило. Теперь они, вчетвером, сами по себе…

Митрей, до этого молча сидевший в тени и чинивший порвавшуюся петлю на коленке, поднял голову. Его взгляд, тяжелый и внимательный, уставился на старшего сына.

– Так вот оно что, – произнес он тихо. – Не просто думы, а чужие беды на свою голову примеряешь. Тяжелая это ноша, Юра. Чужая беда.

Юрка опустил голову. Теперь все было ясно. Его молчание, его задумчивость – это не просто вспыхнувшая симпатия, а первое взрослое осознание чужой боли, ответственности, которая ложится на плечи, когда начинаешь о ком-то думать по-настоящему.

– Она… она ведро не могла поднять, – с трудом выдавил он. – А братья у них на поденщине. Одни они…

– Одни-то одни, – вздохнула Ольпа. – Агафья на подворье сильная, не сломится. А девка… Любка-то и впрямь тихая, работящая. Рукодельница.

Наступила пауза. Пётр аккуратно складывал залатанную сеть, мягкое шуршание льна заполняло тишину.

– Сходи, – вдруг сказал Митрей, снова уткнувшись в свою поршку, но каждый его звук был весом. – Сходи, проведай. Не с пустыми руками. Возьми… возьми ту самую куропатку, что в резерве. Или горсть ягод сушеных. Скажи, от нас. От всей семьи. Юрка поднял на отца широко раскрытые глаза. В них было и недоумение, и робкая, проступающая надежда.

– Иди, – кивнул Митрей. – Пока ночь не спустилась.

Сердце Юрки заколотилось чаще. Он молча встал, взял со специальной полки над печкой аккуратно завернутую в холстину тушку птицы и, не глядя ни на кого, вышел в сгущающиеся сумерки. Дом Агафьи стоял на отшибе, чуть в стороне от общей улицы. Окно светилось тусклым, дрожащим светом лучины. Юрка постоял минуту, собираясь с духом, потом решительно постучал в косяк. Дверь открыла Люба. Увидев его, она отшатнулась от неожиданности, а в глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

– Юр… Чего тебе? – прошептала она.

– Я.. это… от наших, – он протянул сверток. – Куропатка. Мать велела передать.

Люба медленно взяла сверток, словно не веря своим рукам.

– Зачем? – голос ее дрогнул.

– Знаем, мол, про вашу беду, – с трудом подбирал слова Юрка. – Не оставлять же соседей в горении.

Из глубины избы послышался слабый голос Агафьи:

– Кто там, Любка?

– Да Митреев Юрка… Гостинец принес.

Люба стояла на пороге, и в скупом свете избы Юрка увидел, как на ее глазах блеснули слезы. Она быстро смахнула их тыльной стороной ладони.

– Спасибо, – сказала она уже тверже. – Очень… очень спасибо. Заходи как-нибудь… если охота будет. Помочь по хозяйству… с тяжелым.

– Зайду, – тут же, не раздумывая, ответил Юрка. – Обязательно зайду.

Он постоял еще мгновение, потом кивнул и повернулся, уходя обратно в темноту

Глава II.

Рассвет застал их уж