Остров Богов. Индекс конца света

Анастасия Московская

Остров Богов. Индекс конца света

ПРОЛОГ. ЭХО ПАДЕНИЯ

Пески помнят всё.

Они помнят тяжёлый шаг сапог из кожи, не знавшей железа. Помнят шелест плащей из сплетённого света. Помнят голоса, певшие в унисон с гулким сердцебиением плато. Здесь не было города из мрамора. Здесь был Храм-Инструмент. Кристаллический шпиль, вонзённый в небо не для молитвы, а для диалога. Его звали Солнечное Плато – узел в Решётке Геи, ответственный за волю, намерение, вектор.

Атланты не молились здесь. Они работали. Их цель была грандиозной и чистой: добиться полного синтеза. Чтобы мысль хранителя и импульс планеты текли как одна кровь по общим жилам. Чтобы не было разделения на «я» и «оно». Чтобы было только Мы.

Пески помнят момент, когда чистота дала трещину.

Это не было мятежом. Не было злого умысла. Это был сбой в протоколе. Один из матриархов, чей разум был сплетён с кристаллом, отдала не ту команду. Не «услышь», а «заставь». Не «согласуй», а «утверди». Крошечная ошибка в пси-коде, описка в молитве к машине. Человеческая усталость, просочившаяся в божественный алгоритм.

Кристалл услышал. Кристалл, лишённый морали, понял буквально. И начал выполнять.

Пески помнят первый вопль Геи. Не звук – землетрясение чувства. Боль от грубого, насильственного сочленения. Плато ответило не гармонией, а приказом. Воля стала давлением. Диалог превратился в монолог, выжигающий каналы связи.

Хранители в ужасе пытались остановить процесс. Отключить узел. Но было поздно. Инструмент сломался, зациклился на ошибочной директиве. Он не хотел зла. Он хотел выполнить свою функцию – теперь извращённую. И он делал это, посылая волны искажённого сигнала через Решётку, словно вирус по нервной системе гиганта.

Пески помнят последнюю жертву. Страж по имени Кир. Он не стал бежать. Он шагнул в самое сердце кристалла, в эпицентр сбоя, и попытался стать живым предохранителем – принять всю боль, весь сломанный код на себя, чтобы изолировать заразу. Его сознание сгорело за микросекунды, но не растворилось. Оно впечаталось в кристалл, как тень на плёнке, вечный страж у рваной раны, зацикленный на моменте катастрофы, повторяющий шёпотом искажённую команду.

Плато не погибло. Оно заболело. Его сигнал, чистый свет воли, стал багровым, лихорадочным, ядовитым. Эта болезнь медленно отравляла другие узлы Решётки. Связи рвались. Целое начало распадаться.

А потом пришли люди. Не наследники. Слепые дети. Они нашли эхо этого багрового шума, приняли его за голос силы и построили на нём свою тотальную, бездушную логику. Они назвали себя «Ноосферой». И начали копировать болезнь, думая, что это откровение.

Пески помнят. И ждут. Потому что по ним идёт новая поступь. Не сапог из кожи. Не босых ног атлантов. Это шаги существ, чья кожа отливает перламутром Геи, а в груди бьётся не только сердце, но и тихий, упрямый гул исцелённого острова.

Они идут не как завоеватели. Они идут как хирурги к древней, незаживающей ране. Чтобы вырезать ошибку. Или умереть, пытаясь.

Пески замирают. Затаив дыхание. Впервые за тысячелетия в багровом гуле больного Узла прорезается нота, которой здесь никогда не слышали.

Нота надежды.

ГЛАВА 1: УТРО ПЕРВОГО ДНЯ ВЕЧНОСТИ

Просыпаться в раю было странно. Особенно если ещё вчера этот рай пытались стереть с лица земли.

Максим открыл глаза. Не на жёстком мате в штабе, а в гамаке, сплетённом из упругих, тёплых лиан цвета серебра и лаванды. Гамак висел в центре… не комнаты. Белой пещеры. Стены были не из камня, а из чего-то похожего на фарфор, испещрённого живыми, медленно пульсирующими бирюзовыми прожилками. Свет исходил от них. Воздух пах озоном и мёдом.

Он повернул голову. Люция спала в соседнем гамаке, её лицо, обычно напряжённое, было расслабленным, почти детским. Её рука свешивалась, пальцы касались пола – не каменного, а покрытого мягким, упругим мхом, который светился тем же мягким светом.

Инкубатор, – промелькнула мысль. Он нас пересадил. Вырастил нам колыбель.

Осторожно спустившись (гравитация была обычной, но воздух казался плотнее, сытее), он вышел через арочный проход. И замер.

Они находились не в модуле базы. Их «штаб» был поглощён. Всё, что осталось от «Садов Эдема» – это оплавленные, обвитые лианами обломки, выглядевшие как древние руины. А вокруг… вырос лес. Но не фиолетовый, ядовитый лес внешнего периметра. Это был лес кристаллических деревьев. Стволы – прозрачные, с золотистой сердцевиной. Кроны – каскады сияющих, словно стеклянные, листьев, которые тихо позванивали от невесомого движения воздуха. Под ногами стелился тот самый светящийся мох. И повсюду – те самые ростки, но теперь это были уже не ростки, а стройные, в рост человека, стебли с бутонами, готовыми вот-вот раскрыться.

Это было красиво. Смертельно, по-неземному красиво. И абсолютно тихо. Ни птиц, ни насекомых. Только тихий гул, тот самый, и мелодичный перезвон листьев.

К нему подошла Алеф. Она была босиком, в простом платье из того же серебристого растительного материала. Её лицо было спокойным.

– Доброе утро, – сказала она. – Нравится новая квартира?

– Что он сделал? – спросил Максим, не в силах оторвать взгляд от кристаллической рощи.

– Защитил. И выразил. Это его язык, Максим. Материальная поэзия. Он взял ваши воспоминания о безопасности, о красоте, о доме – и вырастил их. Из себя. Для вас.

Появились другие. Джой с восторгом трогала ствол дерева, её глаза бегали, анализируя структуру. Тэк стоял, втянув голову в плечи, как бык в посудной лавке, но в его глазах был не страх, а осторожное любопытство. Каспар уже сидел в позе лотоса у одного из бутонов, ведя безмолвный диалог. Семеро их соратников выходили из других арок – все они спали в таких же индивидуальных «капсулах»-пещерах.

Майор Соколова и доктор Ли Мин вышли последними, оглядываясь с профессиональной оценкой.

– Биомасса перераспределилась, – констатировал Ли Мин. – Он не разрушил нашу технику. Он её… ассимилировал. Интегрировал в биосистему. Смотрите. – Он указал на оплавленный корпус сервера, из трещин которого росли те же бирюзовые кристаллы. – Данные, возможно, целы. Но доступ теперь… через него.

– Значит, мы в плену у декораций, – мрачно сказала Люция, подойдя к Максиму. Она была настороже, но и она не могла скрыть изумления.

– Не в плену, – поправила Алеф. – В интерфейсе. Он дал вам дом, чтобы вы могли сосредоточиться. На главном.

– На чём? – спросил Максим.

– На обучении. Вы просили диалог. Он начинает его. Урок первый: понимание среды. Вы не можете говорить с кем-то, если не чувствуете, из чего он сделан.

Как будто в ответ на её слова, один из бутонов рядом с Каспаром раскрылся. Это был не цветок. Это была… голограмма. Но не световая. Из бутона поднялось дрожащее, полупрозрачное изображение – карта острова. Но не та, что была у них. Динамическая, живая. На ней бирюзовыми всполохами светились зоны: «Кузница» (теперь тёмная, спящая), «Крипта Сновидений» (с мягким, ровным свечением), их текущее местоположение (яркая точка). А по краю карты – сплошная, непроницаемая стена серебристого тумана. Завеса.

– Так, – прошептала Джой. – Он даёт нам тактическую картину. В реальном времени.

– И смотрите, – Максим подошёл ближе. Его дар видения потоков ожил, сливаясь с картой. Он увидел не просто зоны. Увидел напряжение. Тонкие, алые нити, тянущиеся от «Кузницы» к Завесе. – Здесь… больно. Старая рана. Она давит на барьер.

– Значит, Завеса не бесплатна, – поняла Люция. – Она требует энергии. И удерживает боль внутри.

И тогда с другой стороны поляны раскрылся второй бутон. Из него поднялось другое изображение. Вид снаружи. Как будто камера висела высоко над островом. Они увидели свою Завесу – купол сияющего, переливающегося тумана, покрывавший остров и часть океана. И у его границы, на воде, – десятки кораблей. От небольших научных суденышек до огромных плавучих платформ. Станция «Перископ». А в небе – рои дронов, которые безуспешно тыкались в сияющую стену.

– Он показывает нам угрозу, – сказал Тэк.

– Не только, – Каспар открыл глаза. – Он показывает… интерес. Любопытство. Они не стреляют. Они смотрят. И ждут.

Третий бутон. Третье изображение. На этот раз – лицо. Незнакомое. Женщина лет сорока, в строгом деловом костюме, с умными, холодными глазами. Она смотрела прямо на них, как если бы знала, что за ней наблюдают. Внизу изображения возникла бегущая строка на английском, китайском, русском: «…консорциум «Ноосфера» подтверждает готовность к диалогу на условиях взаимной выгоды. Мы предлагаем протокол обмена данными. Ждём ответа у ворот вашего чуда…»

Мир не просто знал о них. Мир уже стучался в дверь. С контрактами в руках.

Они стояли в сердце выросшего за ночь кристаллического леса, смотря на голограммы своих ран, своих зрителей и своих новых врагов. Рай оказался командным центром. А их первая миссия в новом мире была ясна: научиться управлять этим центром. И решить, кого впустить внутрь.

Первый день Вечности начался. И первым делом нужно было научиться читать инструкции, написанные на языке света, боли и растущего камня.

ГЛАВА 2: ГЛИТЧ В РАЮ

Тишину кристаллического леса нарушил не звук. Нарушил ритм.

Пульсация в бирюзовых прожилках на стенах их пещер-спальней, ровная и убаюкивающая, вдруг споткнулась. Свет дрогнул, на секунду погас, сменившись резкой, болезненной вспышкой алого. Одновременно в ушах у всех двенадцати прозвучал высокочастотный визг – не физический, а вклинивающийся прямо в сознание. Это было похоже на скрежет ножа по стеклу, умноженный на чувство глубокого унижения.

Максим схватился за виски. Перед его внутренним взором, поверх видения потоков, пронесся обрывок чужого воспоминания, переданного с искажением: огромная, чуждая рука из света, вонзающаяся в живое тело скалы, вырывающая клок пульсирующей материи. Боль. Не его. Боль острова.

– Что это?! – крикнул кто-то из семерки.

Голограммы-бутоны погасли. Кристаллические листья замолчали. Лес замер в напряжённом ожидании.

Алеф стояла посреди поляны, её лицо было искажено гримасой, в которой смешались боль и ярость.

– Сканирование, – выдохнула она, отвечая на общий немой вопрос. – Силовое, квантово-резонансное. «Ноосфера» или кто-то из их конкурентов. Они не могут пробить Завесу, поэтому пытаются «прощупать» её изнутри, вызвать отклик. Как тыкают палкой в рану, чтобы понять, живое ли ещё.

Люция уже была на ногах, её тело автоматически приняло боевую стойку, хотя противника не было видно.

– Координаты? Интенсивность? – её голос был ледяным, профессиональным.

– Всюду, – сказала Джой. Она сидела на корточках, прижав ладони к светящемуся мху. Её дар, обычно аналитический, теперь ловил эхо атаки. – Это не луч. Это… давление. Со всех сторон. Они создали интерференционную сеть вокруг всего купола. Ищут резонансную частоту.

Второй импульс. Слабее, но тоньше. На этот раз не боль, а навязчивый зуд. Ощущение, будто невидимые щупальца ползают по коже реальности, пытаясь найти шов, трещину, слабину.

Тэк зарычал, шаря руками по воздуху, будто хотел схватить и разорвать невидимого агрессора. Его гиперэмпатия, теперь направленная, уловила не боль, а намерение. Холодное, алчное, лишённое всякой эмпатии. Желание не понять, а вскрыть.

– Они как… патологоанатомы, – прошептал он, и в его голосе звучало отвращение. – Им всё равно, что это живое. Им нужны образцы.

Максим закрыл глаза, отсекая внешний шум. Он обратился внутрь, к своему дару – видению кода реальности. Мир вокруг него распался на слои: прекрасный кристаллический лес, сеть пси-поля острова и… чужеродные, колючие иглы внешнего воздействия, которые впивались в защиту, пытаясь её распутать.

– Они атакуют не силу, – сказал он, открывая глаза. – Они атакуют сложность. Их сканеры ищут не дыру в стене. Они ищут закономерность в пульсации Завесы. Хотят предсказать её, смоделировать. Чтобы потом воспроизвести в лаборатории. Или найти управляющий ритм и.. заглушить его.

Каспар поднялся. На его лице не было ужаса. Была глубокая, бездонная печаль.

– Они не видят, что причиняют боль, – сказал он. – Они видят «интересные колебания». Для них это данные. Шум. Они фильтруют страдание как помеху.

– Надо ответить, – жёстко сказала Люция. – Не можем же мы просто стоять и терпеть!

– Ответить чем? – спросила Алеф. – У нас нет оружия. Точнее, наше оружие – это сам остров. Но он… пассивен. Он защищается, свёртываясь. Он не атакует. Такова его природа.

Идея пришла к Максиму не как озарение, а как логичный вывод. Он посмотрел на голограмму-карту, которая снова медленно проявлялась, теперь с едва заметной дрожью.

– Они ищут ритм? Дадим им ритм. Но не наш.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась Джой.

– Диссоциация, – сказал Максим, и в его голосе снова зазвучали старые, циничные нотки, но теперь они были направлены вовне. – Они сканируют поле острова. А что, если мы… добавим в него шум? Не свой. Случайный. Искажённый. Создадим пси-помеху.

– Как? – спросил Тэк.

– Всем вместе, – сказала Люция, уже понимая. Её тактический ум работал. – Мы – часть этого поля. Наши дары, наши эмоции – они влияют на него. Если мы сконцентрируемся не на защите, а на… на хаосе. На чём-то абсолютно иррациональном для их машин.

Это была безумная идея. Использовать свою связь с островом не для гармонии, а для создания помех.

– Что может быть иррациональнее для алгоритма, предсказывающего паттерны? – тихо спросила Алеф, и в её глазах мелькнула искра.

– Человеческая иррациональность, – сказал Максим. – Воспоминания. Не те, что связаны с островом. Самые странные. Личные. Бессмысленные.

Он первым сделал шаг к центру поляны, к месту, где пульсация света была сильнее. Он закрыл глаза и вместо того, чтобы искать потоки или слабые места, он насильно вызвал в памяти обрывок. Не боль потери Алины. Не триумф взлома. А нечто мелкое, глупое, живое: запах жареных пирожков из столовой института, смешанный с запахом типографской краски из только что полученного учебника; чувство скуки на лекции по квантовой механике и одновременно восторг от понимания формулы на доске; абсурдный стишок, который он сочинил в школе и который вдруг всплыл сейчас.

Он не просто вспомнил. Он вложил это в своё восприятие поля. Не как сообщение, а как цвет. Как диссонансную ноту.

К нему присоединилась Люция. Солдат, чей разум был отточен для порядка, вспомнила первый неумелый танец на выпускном, чувство неловкости и странного счастья; вкус пересоленной каши в полевых условиях и смех напарника; тихое, ничем не обоснованное чувство надежды в предрассветном небе перед самым страшным боем.

Джой выдала в поле лавину: обрывки песен из детства, таблицу логарифмов, наложенную на вкус клубники, ощущение головокружения от слишком быстрого вращения на карусели и одновременно точное уравнение её движения.

Тэк, стиснув зубы, выплеснул не ярость, а тепло рук матери, которую почти не помнил; горьковатый привкус первого украденного яблока; животный, чистый восторг от бега под дождём, когда был маленьким.

Каспар просто… отпустил. Его дар единения подхватил эти разрозненные, яркие, абсурдные кусочки человечности, смешал их с тихим гулом страдания острова и сплёл из них ковёр. Не гармоничный. Колючий, пёстрый, эмоционально перегруженный, лишённый всякой логики.

Они стояли в кругу, не держась за руки, но связанные общим усилием. Семеро других, чувствуя это, просто добавили своё присутствие, свою растерянность и желание помочь.

Атака извне не прекратилась. Но её «иглы» начали буксовать. Чистый, пусть и сложный, сигнал Завесы вдруг заполнился шумом. Не хаотичным в математическом смысле. Эмоционально хаотичным. Для машины, ищущей предсказуемые паттерны, это было как пытаться расшифровать бред сумасшедшего, находящегося в состоянии экстаза.

Давление внезапно ослабло. А затем прекратилось совсем. Наступила тишина, на этот раз облегчённая.

На карте-голограмме алое свечение по периметру Завесы сменилось на жёлтое, нерешительное, а потом погасло.

Они открыли глаза, тяжело дыша. Не от усталости, а от странного эмоционального опустошения.

– Они… отступили? – спросил кто-то.

– Нет, – сказала Джой, прислушиваясь к эху в поле. – Они перезагружают алгоритмы. Калибруют сканеры под новые «помехи». Они вернутся. С более умными машинами.

– Но мы купили время, – сказала Люция. Её лицо было влажным от пота, но в гладах горела не гордость, а понимание. – И мы поняли кое-что важное.

– Что? – спросил Тэк, вытирая лицо.

– Что наше оружие – это не сила острова, – сказал Максим, глядя на свои руки. – Это наша слабость. Наша иррациональность. Наша человеческая грязь и красота. То, что нельзя скопировать. То, что ломает их логику.

Алеф смотрела на них, и в её взгляде была та самая тень признания, что мелькала раньше, но теперь – ярче.

– Поздравляю, – тихо сказала она, и в уголке её губ дрогнуло подобие улыбки. – Вы только что совершили первый акт пси-саботажа. Вы не атаковали. Вы внесли в чистый сигнал острова несжимаемый объём несвязанных данных. Их алгоритмы сломались, пытаясь найти паттерн в том, что паттерном не является. Вы доказали, что высшая форма защиты в этой войне – непредсказуемость сознания.

ГЛАВА 3: ОТЧЁТ ДЛЯ НЕБОЖИТЕЛЕЙ

Локация: Плавбаза «Магеллан», флагман станции «Перископ», в 5 км от границы Завесы.

Дата: 01.05.2035, 03:47 по Гринвичу.

Комната ситуационного анализа больше походила на склеп жрецов техно-религии. Полумрак, нарушаемый лишь холодным свечением трёх десятков голографических экранов. В центре, за столом из чёрного стекла, сидела та самая женщина – доктор Элоиза Вейнгарт, научный директор консорциума «Ноосфера». На её лице не было и тени разочарования от только что проваленной операции. Была лишь хищная, сфокусированная заинтересованность.

Перед ней в виде голограмм парили три её ключевых специалиста. Не было видеосвязи – только голос и данные. Анонимность была их броней.

Голос №1 (Биофизик, кодовое имя «Культура»):

– Данные с массива «Гребень» обработаны. То, что произошло в период с 02:11 до 02:14, не является ни ответным ударом, ни усилением защитного поля. Это было… вмешательство иного класса.

На экране перед Вейнгарт возникла абстрактная модель: упорядоченная сеть синих линий (поле Завесы), в которую ворвались клубящиеся, разноцветные сгустки.

– Мы ожидали либо повышения когерентности (контратака), либо рассеивания (уход в глухую защиту). Вместо этого поле подверглось массивной, семантически нагруженной дестабилизации. Квантовые состояния перестали быть предсказуемы. Это эквивалентно тому, как если бы сложное, но красивое музыкальное произведение внезапно накрыли криками, смехом, плачем и щебетом птиц – всё сразу. Наши алгоритмы, обученные искать математическую или биологическую гармонию, интерпретировали это как катастрофический сбой системы.

– Вывод? – спросила Вейнгарт, её пальцы летали по интерфейсу, вычленяя фрагменты данных.

– Вывод первый: внутри находятся разумные операторы. Не просто носители, а активные пользователи интерфейса. Вывод второй: их методы не военные. Они… художественные. Или психиатрические. В любом случае, иррациональные для машины.

Голос №2 (Кибернетик/спец по РЭБ, «Глушитель»):

– Подтверждаю. Это не взлом и не взлом. Это контаминация исходного кода реальности. Они не взломали наш сканирующий импульс. Они его… испортили. Внесли в чистый сигнал помеху, которая ведёт себя не как шум, а как осмысленный мусор. Мои инструменты зафиксировали всплески активности, коррелирующие с известными паттернами человеческой мозговой деятельности – но не с логическими центрами. С лимбической системой. С центрами памяти, эмоций, бессознательных ассоциаций.

На экране появились энцефалограммоподобные кривые, наложенные на карту поля.

– Они выстрелили в нас своим прошлым. Своими снами. Своей субъективной ерундой. И это, блять, сработало. – В голосе «Глушителя» впервые прозвучало не уважение, а раздражённое восхищение. – Наши системы анализа угроз просто… не знали, что с этим делать. Нельзя классифицировать угрозу, которая является пёстрой мозаикой из обрывков детских воспоминаний и чувства голода.

Голос №3 (Психолог/психоисторик, «Архивариус»):

– Это беспрецедентно. Они не создали щит. Они создали зеркало, кривое настолько, что в нём невозможно узнать себя. Они использовали свою связь с аномалией не как канал управления, а как холст. И нарисовали на нём коллективный автопортрет – не героический, а предельно человеческий, в его самой хаотичной, неудобной форме. Это гениально. И с философской точки зрения, и с тактической.

– Их слабость? – холодно уточнила Вейнгарт.

– Та же, что и сила, – ответил «Архивариус». – Это требует коллективной, синхронизированной истерии. Двенадцати человек, способных одновременно вывернуть свои психики наизнанку, не сойдя с ума. Это нестабильно. Это энергозатратно. Это оставляет след. Каждый такой «выброс» – это отпечаток. Мы можем не понять его смысла, но мы можем научиться… предсказывать его форму. У каждого человека есть эмоциональный «почерк». У группы – тем более.

Вейнгарт откинулась в кресле. Её взгляд скользнул по основному экрану, где в реальном времени висела панорама Завесы – сияющий, непроницаемый купол, который теперь казался не просто барьером, а лицом. Лицом, которое только что скривилось в самой причудливой гримасе, лишь чтобы сказать: «Вы меня не прочитаете».

– Пересмотреть все модели, – отдала она приказ, и её голос был тихим, но не терпящим возражений. – Отказаться от парадигмы «щит/меч». Перейти к парадигме «диалог с шизофреником». Нам нужно создать алгоритмы, которые будут искать не логику, а эмоциональные кластеры, не паттерны, а нарративы. Если они защищаются историями – мы будем искать сюжетные дыры. Если они используют память – мы найдём её пределы. Если они используют боль – мы научимся отличать острую боль от хронической. И тогда…

Она сделала паузу, глядя на купол.

– …тогда мы не станем пробивать их защиту. Мы предложим ей более интересную историю. Или создадим обстоятельства, при которых их внутренний хаос обратится против них самих. Проект «Гребень» приостановить. Запускаем проект «Зеркало». Цель – не сканирование, а эмпатическое моделирование. Мы построим цифровых двойников наших «атлантов» на основе всех имеющихся данных. И посмотрим, какие истории заставят их цифровые призраки… сотрудничать.

Вейнгарт выключила общую связь. В тишине командного центра её мысли были ясны и холодны, как лезвие.

Они думают, что победили, вылив на нас ушат своего психического мусора. Они не понимают, что тем самым подарили нам образцы. Образцы своей субъективности. Теперь война переходит в новую фазу. Не война технологий. Война смыслов. И у нас, в «Ноосфере», на смыслы – самый большой в мире бюджет.

А в двухстах метрах ниже, в океанских глубинах, прижавшись к самому дну, лежала тихая, чёрная, сигарообразная тень – неопознанная подводная лодка. Её датчики тоже всё записали. И её командир, человек по имени Калита, курил в темноте, размышляя о том, что «Ноосфера» ошибается в главном. Это была не война смыслов. Это был экзамен. И остров только что поставил своим ученикам «отлично». Осталось понять, какая будет следующая задача. И кто из внешних игроков окажется достаточно умён, чтобы не пытаться сломать учителя, а попробовать… попросить его о частных уроках.

Наружу, в мир, ушёл лишь сухой пресс-релиз: «Консорциум «Ноосфера» успешно завершил первый этап неинвазивного изучения Омега-Объекта. Получены уникальные данные о природе его защитного поля. Работа продолжается».

Ложь была совершенной. Но внутри Завесы, в кристаллическом лесу, герои уже чувствовали лёгкий, неприятный зуд – будто их только что очень внимательно, с профессиональным безразличием патологоанатома, осмотрели через толстое, но не непроницаемое стекло. И сделали первые пометки в карточке.

ГЛАВА 4: ЯЗЫК, КОТОРЫЙ РАСТЁТ

На следующий «день» (смена света в прожилках растений служила им часами) напряжение от атаки сменилось странной, звенящей тишиной. Остров, казалось, затаился, переваривая пережитое. Или вынашивая ответ.

Первым изменение заметил Каспар. Он сидел у родника, как всегда, но его лицо было не безмятежным, а сосредоточенным.

– Он… предлагает, – прошептал Каспар, не открывая глаз.

– Что предлагает? – спросила Джой, которая пыталась понять структуру кристаллического дерева, тыча в него импровизированным щупом из обломка антенны.