Свет покойника

Михаил Слепцов

Свет покойника

«Предисловие»

Если в героях этой повести

вы узнаете кого-то из своей жизни – не удивляйтесь.

Фантазия любит подсовывать знакомые лица,

когда речь идёт о вещах по-настоящему важных.

Но пусть это вас не смущает: история раскрывается именно так

– смело, прямо, без прикрытий.»

«Старушкин свет»

Утром, в одном из деревянных домов, послышался громкий детский крик:

– Ура-а-а, кто-то умер!

Сразу после этого раздался сочный подзатыльник.

Хотите – верьте, хотите – нет, но одним знойным летом, где-то в начале двухтысячных, в далёком селе Бивень умерла старушка. Не от болезни, не с чьей-то помощью – просто легла и не проснулась. Звали её Евдокией Павловной, но все вокруг ласково звали её Дуняшенькой.

Наша покойная Дуняшенька отличалась складным характером, усердным трудолюбием и неиссякаемой заботой о родных и близких. Она была из тех людей, у которых всегда найдётся конфета для ребёнка и доброе слово для прохожего. Почти всю жизнь ходила она в белом платке, укрывавшем её лысеющую голову, и в меховой жилетке – по её словам, она была «мерзлячкой». Прожила она ни много ни мало – семьдесят семь лет, оставив после себя четверых детей и восемь внуков.

Её внезапная смерть стала большой потерей для всех жителей. Любили и уважали её без исключения. По этой причине на похороны пришло почти всё село. Дело – важное: мужчины даже отложили сенокос, который всё лето считался главным занятием.

Общими усилиями за два дня выкопали могилку, сделали небольшой, но красивый сосновый гроб, аккуратно обтянутый красным бархатом.

На третий день Дуняшеньку схоронили со всеми почестями. Каждый житель села пришёл проститься.

После похорон человек сорок собралось в доме старшей дочери, Ефросиньи. Были и остальные дети: старший сын Сергей, младшая дочь Пелагея и младший сын Андрей.

Как положено, односельчане делились воспоминаниями о Дуняшеньке. Все отзывались с теплотой: кого-то она нянчила в саду, кого-то провожала в стужу домой, никогда не жалела последнего кусочка хлеба и всегда была весёлой и общительной.

От этих слов только Ефросинья не могла прийти в себя: плакала навзрыд, всё время пыталась что-то сказать. Женщина полная, пятьдесят восьми лет, с красными, большими, как помидоры, щёками, была третий день в белой повязке и в чёрном платье до пола.

– Спасибо вам, люди добрые, – наконец выговорила она сквозь слёзы. – Мамочка моя всегда говорила, что жители нашего села добрые и сострадательные. Как видите – права была, как всегда. Одно обидно: отправила я её в дальнюю дорогу без проводника. Просила она, чтобы после смерти её принесли в жертву корову или коня. «Сделай, доченька, по моему велению, а то, как же я буду одна? Да и с пустыми руками в гости неприлично приходить», – всю жизнь талдычила. А я, дура такая, в своём горе забыла…

И снова зарыдала.

На этом фоне резко выделялась довольная ухмылка местного кочегара Юрика. Он был мужчиной «без возраста» – седой раньше времени, с жёлтыми прогнившими зубами, но со знаменитой природной силой.

– Юрик, ты чего такой довольный? И почему на раскопке не был? – спросил сосед справа.

– Одну ямку вы и без меня выкопали. А я ненавижу этот треклятый сенокос. Вот и отдохнул от души.

Юрик вытянул и без того длинные ноги под стол, скрестил руки за головой и развалился на стуле.

– За две ночи посмотрел восемь фильмов, два футбольных матча и даже, представь себе, взял у соседа «енротику» и всю кассету проглядел. Не жизнь – сказка!

Если вы подумали, что Юрик – злой и ленивый тип, то ошибаетесь. Радость его была связана с электричеством. Да-да, именно с ним.

В Бивне так уж повелось: летом, с первого июня по первое сентября, электричество давали только с шести вечера до полуночи. Исключение – чья-нибудь смерть. Вот и Дуняшенька своим уходом озарила село на целых три дня.

– Эх, мужики, – сказал Юрику с улыбкой, – вот, наверное, в городах люди живут счастливо, не то что мы – несчастные и прокажённые. Так и хочется, чтобы кто-то ещё помер. Ладно, пошли покурим.

На этом история прекрасной старушки Евдокии Павловны завершилась. К вечеру дом старшей дочери был чист, убран – и пуст. А на следующий день всё вернулось на круги своя: женщины занялись хозяйством, мужчины поехали на сенокос.

Вот и Юрик, с косой на перевес, возвращался в обеденный отдых к лагерю. Дойдя до места, он спрятался в тени и уснул. Там и умер – тромб оторвался.

В селе дали свет…

«Однопартники»

Ровно год минул с тех пор. Тихон со своим одноклассником Фомой сидели на берегу острова Луковка – давнего их укрытия ещё со школьной скамьи. Место это они облюбовали давно, и весь Бивень знал: лучше туда без нужды не соваться.

Два друга смотрели издалека на село и тяжело вздыхали. На двоих у них была бутылка водки, банка шпрот и пара солёных огурцов. С лица обоих не сходили следы сегодняшней побоищной расправы – односельчане на них явно не жалели кулаков.

– Как думаешь, Фома… могла нас бабка Дуняшка проклясть? – обеспокоенно спросил Тихон.

– Да брось. Она же померла. И ничего толком не знала, – ответил Фома. – Если Заяц нас не сдал, то и умерла она в незнании.

– А если сдал?

– Если бы трусливый проговорился, Юрик первый бы узнал. Он же Пелагею тискал, а та ему точно взбучку бы устроила.

– И то верно… Тогда я не понимаю, что нам так не везёт. Ей-богу, будто прокляты.

– Да неси ты эту ересь… – Фома потёр грязной рукой лицо. – Если кто и виноват в бедах, то это точно Викторыч. И он один. Спаивает народ силком – и спит себе спокойно. Вот кого-кого, а его точно надо проклясть.

– Это точно. Викторыч плохой человек. Совсем плохой.

– Всё, Тихон, не дури мне голову. Наливай… башка раскалывается.

Чтобы понять, откуда у однопартников взялось столько недовольства к этому вечеру, надо вернуться ровно на сутки назад.

«Тихон»

Осенью 1992 года семилетний рыжий мальчик – Шамаев Тихон Петрович – впервые переступил порог школы. На нём была белоснежная рубашка, доставшаяся по наследству от старшего брата. За два дня до первого звонка его мать отстирывала рубашку в хлорке, кипятила, гладила – готовила, как могла.

И вот, стоя на празднике ума и взросления, весь исчесав себе шею от волнения, Тихон впервые повстречал Литвина Фому Михеевича. Тот был немного полноват, в жёлтой рубашке, явно великоватой, с взъерошенными волосами, и улыбался во весь рот.

Классная руководительница, торопясь после линейки, недолго думая, посадила двух мальчиков вместе – за последнюю парту. И, посмею предположить, если бы в тот день они сели с кем-то другим, этой истории, может, вовсе бы и не было.

С тех самых пор Тихон и Фома были неразлучны – как нитка с иголкой. Учениками они были до отвращения плохими. Учились из рук вон плохо, пакостили другим детям, срывали уроки. Был даже случай в четвёртом классе: классная руководительница, не выдержав их поведения, рассадила их. Тихон уселся на первый ряд рядом с тихим отличником в очках – и впервые за несколько лет в классе воцарилась тишина.

После первого же урока учительницу было не узнать. Она гордо зашла в учительскую, сообщила коллегам, что нашла способ вести уроки спокойно… Но не успела договорить, как в учительскую с разбега влетела староста класса. Закричала, что в классе беда.

Учителя кинулись в коридор. Прибежав в класс, они увидели, как там по сидел отличник: очки вдребезги, нос кровит, весь исцарапанный – ревёт. А Тихон с Фомой, усевшись вместе на своей последней парте, о чём-то весело переговаривались, будто не они две минуты назад избили бедолагу.

В седьмом классе несколько учителей вмешались в их «дружбу». Фому оставили на второй год за неуспеваемость. Помогло ли? Как бы не так.

Тихон возненавидел всех учителей на белом свете и сделал всё возможное, чтобы повторить судьбу друга. Через год уже его оставили на второй год.

И вот – первое сентября. Они снова воссоединились. В первую же большую перемену избили до потери сознания главного задиру класса, который сидел за последней партой с Фомой. Когда начали выяснять, Тихон с Фомой в один голос твердили, что задира сам начал драку. Одноклассники подтвердили. Так как поняли, что в классе сменилась власть.

Кое-как отучившись девять классов, друзья решили выпуститься. Учителя вздохнули, родители – открестились и отправили сыновей в город. Подключив всех родственников, удалось устроить обоих в одно училище на сварщиков.

Прилежными студентами они не стали – всё было так же печально. В первый же месяц их выгнали из общежития за пьяный дебош. После недели ночёвок на улице они умудрились снять комнатку у одинокой старушки. Чтобы оплачивать жильё, устроились грузчиками. Учились мало.

С горем пополам протянули два года, волоча за собой кучу долгов по учёбе. Потом – угроза недопуска к защите диплома. Тогда Тихон обратился к старшему брату. Тот привёз в город пять больших мешков отборной рыбы. Буквально умолял директора помочь. После долгих уговоров директор смягчился, взял и рыбу, и некий плотный конверт. Тихон с Фомой сидели молча, виновато опустив глаза.

После училища была армия. Два года честной службы – и они вернулись в родное село.

***

За сутки до их вечерних посиделок Тихон работал во дворе электростанции – служил оператором ДВС. Под грохот двигателей он поглядывал на часы, ожидая конца смены. Из-за предстоящего праздника «Великий рыбак» глава села подписал указ о продлении работы станции до полуночи. Хоть Тихону и доплачивали, радости продлённая смена ему не приносила.

И вдруг вдалеке показался Фома с пакетом в руках. Улыбка сияла на всю улицу. Тихон, увидев друга, мгновенно понял, что будет дальше. Он облизнул почерневшие от мазута губы и широко улыбнулся.

– Да ладно? – спросил он счастливо.

– А я говори-и-ил, дурья твоя башка! – пританцовывая, отозвался Фома.

– Но как?

– Помнишь, три дня назад мы ставили крючки с наживками на плёсе старика Константина?

– Ну?

– Три громадных сибирских осётра попались ночью! Каждый – длиннее метра!

– Да ладно?!

– Ага! И что ты думаешь? Я сразу побежал к Викторычу и обменял!

– Ну-ка, ну-ка?

– Четыре бутылки водки, банка солёных огурцов, кусок сала, пачка колбасы и банка шпрот!

Тихон заглянул в пакет с округлившимися глазами. Потом отошёл на пару шагов, как-то странно посмотрел на друга. А потом резко захлопал в ладони и пустился в пляс. Фома заморгал – понял, что его разыграли – и тоже разразился смехом и затанцевал. И они, обнявшись, пошли к будке оператора отмечать удачный улов и обмен.

***

В 6:30 утра, по своему обычному расписанию, проснулся у себя дома начальник электростанции – Натан Никитич. Высокий, кудрявый, широкий в плечах, сильный в руках – мужчина в самом расцвете сил. «Образованный и сильный», – говорили про него в селе.

По привычке он вставал раньше всех, умывался, выходил во двор, тянулся и принимался колоть дрова для уличной печи. Дело знакомое: зимой он топил кирпичную печь в доме. Но в этот раз, расколов пару поленьев, он странно вздрогнул, словно холод пробежал по спине. Поднял голову, прислушался…

И вдруг, испуганно распахнув глаза, бросил топор и кинулся в дом. Первым делом ударил по выключателю. Лампа загорелась.

– Ёлы-палы… – он схватился за сердце. – Неужели третий покойник за лето?!

Он набрал дежурный номер электростанции. Никто не ответил. Позвонил главе села – тишина.

– Он, наверное, уже знает… – пробормотал Натан Никитич. – Надо идти!

Натянув клетчатую кепку, он быстрым шагом направился по пустынной улице к электростанции.

Перешагнув порог операторской, он будто словил «два микроинфаркта».

Первый: из-под стола торчала пара ног. Тихон лежал без сознания, мёртвым грузом. Все датчики на панели контроля мигали тревогой: «Перегруз! Перегрев! Перелив!».

Собрав силы, Натан Никитич рванул на улицу к контейнерам с двигателями. И там его настиг второй удар. Из щели двери вытекало топливо. Открыв дверь, он увидел, как из трубы подкачки бьёт фонтан солярки. По щиколотку в дизтопливе, он добрался до крана и перекрыл подачу.