Хроники Дердейна. Трилогия

Мур неловко взял инструмент:

– Я не знаю мелодий. В Башоне не бывает музыки.

– Сам сочиняй мелодии! – отрезал Фельд Майджесто. – Кроме того, смотри, чтобы духовный отец Оссо не слышал, как ты занимаешься. И не предлагай экклезиархам петь и плясать под музыку – узнаешь, почем фунт лиха!

Мур бежал вприпрыжку из табора музыкантов – окрыленный, преображенный невероятным чудом, выпавшим на его долю.

Добравшись до обочины Аллеи, однако, он тут же пришел в себя и остановился, не выходя из-за деревьев. Нести хитан домой у всех на виду значило положить начало слухам. Рано или поздно слухи достигли бы ушей духовного отца Оссо. Оссо немедленно приказал бы уничтожить инструмент – как предмет, противоречащий аскетическому учению.

Мур вернулся в хижину матери замысловатым путем, прячась за рододендронами. Эатре не удивилась при виде хитана – Мур и не ожидал, что она удивится. Он рассказал ей обо всем, что случилось, и сообщил весть о смерти Дайстара. Эатре смотрела в сумеречную даль – солнца уже зашли, небо стало темно-лиловым:

– Так ему и суждено было умереть. В конце концов могло быть гораздо хуже. – Она прикоснулась к ошейнику, отвернулась и пошла готовить ужин для Мура. На этот раз она постаралась угодить сыну, как могла.

Несмотря на праздничный ужин, Мур расстроился:

– Почему мы обязаны носить ошейники, везде и всегда? Разве люди не могут договориться и вести себя хорошо – так, чтобы их не нужно было наказывать?

Эатре печально покачала головой:

– Говорят, ошейник ненавидят только нарушители закона. Так это или нет, не могу сказать. Когда на меня надели ярмо, мне было душно, казалось, что внутри что-то сломалось, что со мной сделали что-то неправильное, противное природе. Наверное, и без ошейников можно как-нибудь жить – не знаю. Тебя скоро заберут хилиты. Какой бы путь ты ни выбрал в жизни, я тебе не помешаю. Благодарящий Саккарда проклинает Саккуме[7]. Что тут посоветуешь? Кто я такая, чтобы давать советы?

Заметив на лице Мура испуганное замешательство, Эатре сказала:

– Ну хорошо, слушай. Я советую прежде всего проявлять находчивость. Преодолевай препятствия, не смиряйся с поражениями! Стремись к совершенству! Ты должен пытаться превзойти непревзойденных, даже если на это уйдет вся жизнь и в конце ее не будет удовлетворения!

Мур обдумал сказанное:

– Значит, я должен лучше всех знать обряды и священные тексты? Лучше, чем Шальрес? Лучше, чем толстый Нич, когда станет чистым отроком? Значит, нужно превзойти всех хилитов и стать верховным экклезиархом?

Эатре долго не отвечала:

– Значит, так – ежели тебе не терпится быть экклезиархом.

Мур, умевший распознавать тончайшие интонации в голосе матери, медленно кивнул.

– А теперь пора спать, – сказала Эатре. – Будь осторожен, занимаясь на хитане! Приглуши струны сурдиной и не грохочи гремушкой. Иначе Оссо отправит меня в сыромятню раньше времени.

В темноте Мур перебирал струны, дрожа вместе с тихими звуками. Он не пострижется в чистые отроки ни за что! Убежит с матерью, станет музыкантом! Они… нет, они не могут бежать – Эатре в крепостном долгу, Эатре потеряет голову. А без нее он не уйдет – немыслимо! Что тогда? Что делать? Мур заснул, прижимая к груди хитан.

Утро принесло ужасные известия. В отстойнике кожевенного завода нашли лежавший ничком труп Шальреса Гаргамета. Никто не понимал, почему и как он умер, – но руки и ноги его были неестественно вывернуты в суставах, как у танцоров на древних барельефах.

Чуть позже от хижины к хижине шепотом поползли слухи. Оказывается, вчера Шальрес собирал ягоды для конклава. Уже отведав ягод, Великий Муж Оссо обнаружил среди них длинный черный женский волос. Сплетники, бормотавшие друг другу на ухо, чувствовали прохладную дрожь, пробегавшую по телу, – любопытное ощущение, вызванное не столько страхом, сколько пониманием чрезмерной, нелепой жестокости происшедшего. Узнав обстоятельства смерти брата, Мур побледнел белее смерти, забрался в самый темный угол хижины и прижался к полу лицом вниз, закрыв голову руками. Так он лежал, не шевелясь, до наступления темноты. Только редкое нервное подергивание лопаток напоминало, что он еще жив.

В сумерках Эатре накрыла Мура пледом и оставила лежать. Всю ночь они не могли заснуть, но молчали. Наутро мать принесла Муру миску с кашей. Он повернул к ней тощее лицо с дрожащими губами. Волосы его поблекли, слежались. Эатре сморгнула слезы, обняла его. Мур начал тихо выть – низким грудным голосом, медленно повышавшимся и все больше напоминавшим плач с причитаниями и угрозами. Эатре осторожно встряхнула его за плечи:

– Мур, не надо, Мур!

Позже в тот же день Мур прикоснулся к хитану – вяло, без интереса. Он не мог пробраться на склад сыромятни и украсть кусок кожи, не мог набрать корзину ягод. Мур пытался мысленно передать старику-музыканту наилучшие пожелания, но даже мысли, бледные и вязкие, не слушались его.

К заходу солнц Эатре принесла горячий фруктовый компот и чай. Поначалу Мур отказывался, тряс головой, а после принялся равнодушно хлебать компот. Эатре стояла рядом и смотрела сверху – так долго, что Мур в конце концов поднял глаза.

– Если ты уйдешь из Башона, не дождавшись духовного пострижения, – сказала она, – у них не будет оснований для доноса Человеку Без Лица. Я могу найти покровителя за границей, тебя возьмут в ученики.

– За нами вышлют ищеек-ахульфов.

– Все можно устроить.

Мур отрицательно мотал головой:

– Без тебя я не уйду.

– Нас все равно разлучат, когда ты станешь хилитом, – будет хуже.

– Даже тогда не уйду! Пусть меня убьют – не уйду!

Эатре погладила его по голове:

– Если тебя заберет смерть, мы уже точно не увидимся. Пострижение не хуже смерти – разве не так?

– Я буду приходить к тебе тайком. Я смогу договориться, и тебе не нужно будет тяжело работать.

– В работе нет ничего страшного, – тихо сказала Эатре. – Женщинам всюду приходится гнуть спину.

– Человек Без Лица – чудовище! – хрипло закричал Мур.

– Нет! – воскликнула Эатре настолько возбужденно, насколько позволял ее темперамент. Она подумала пару секунд, собираясь с непослушными, полузабытыми мыслями: – Как тебе объяснить? Ты еще маленький! Люди меняются с каждой минутой! Человек, до небес восхваляющий Саккарда, готов разорвать на куски его отражение, Саккуме, – с рычанием и воплями, как бешеный ахульф. Понимаешь? Люди – извращенные, непредсказуемые существа. Чтобы не гибнуть в бесконечных раздорах, они связали себя правилами. В каждом из шестидесяти двух кантонов Шанта – свой набор правил. Какой лучше, какой хуже? Никто не знает; наверное, это даже неважно. Важно то, что все жители кантона соблюдают одни и те же правила. Нарушитель рискует – цвета его эмблемы сообщают Человеку Без Лица. Или тайный информатор представляет отчет о подрыве авторитета властей. Иногда Человек Без Лица, неузнанный, бродит из кантона в кантон и восстанавливает порядок – или посылает вместо себя благотворителей, таких же незаметных, как он сам. Теперь понимаешь? Человек Без Лица просто-напросто обеспечивает выполнение законов, установленных жителями Шанта для самих себя.

– Может быть, так оно и есть, – сказал Мур. – Но, будь я Человеком Без Лица, я запретил бы страх и усталость, и тебе никогда не пришлось бы работать в сыромятне!

Эатре погладила его по голове:

– Да, мой маленький Мур, я знаю. Ты заставил бы людей быть добрыми и хорошими, и все это, как всегда, кончилось бы кровавой баней и всеобщим разорением. Иди спать. Завтра мир будет не лучше и не хуже, чем сегодня.

Глава 2

Прохладным осенним утром чистый отрок подошел к ограде и позвал Мура:

– Тебя желает видеть духовный отец – в полдень, у входа в нижний покой. Не забудь тщательно очиститься.

Медленно, через силу, Мур вымылся и надел чистую рубаху до колен. Эатре сидела в другом углу комнаты, чтобы не осквернять женским духом и так уже нервничавшего Мура.

В конце концов она не выдержала и подошла причесать ему упрямые черные волосы:

– Помни – он всего лишь хочет проверить, насколько ты вырос, и побеседовать о хилитском учении. Пустяки, ничего страшного.

– Может быть, – сказал Мур. – Но я все равно боюсь.

– Чепуха! – решительно возразила Эатре. – Ты не боишься, ты у меня самый храбрый. Слушай внимательно, точно выполняй указания, на вопросы отвечай осторожно, без лишних слов, и не старайся показать, что ты умнее всех.

Она вынесла на порог горящий уголь из очага и слегка прокоптила дымом одежду и волосы Мура, чтобы первое впечатление Оссо не было связано, по крайней мере, с женским духом.

За десять минут до полудня Мур, одолеваемый недобрыми предчувствиями, отправился по дороге в храм. Попутчиков не было, навстречу тоже никто не шел. Облачка белой пыли поднимались из-под ног и клубились в бледно-сиреневых солнечных лучах. Над ним грузно возвышался храм – постепенно заслонявшее небо скопление приземистых сросшихся цилиндров. С холма дул прохладный ветерок, пованивавший жженой гальгой.

Мур обошел беленое основание храма и оказался перед так называемым «нижним покоем»: высокой, глубокой нишей с арочным входом, полуопрокинутым навстречу небу. Помещение пустовало. Мур повернулся спиной к стене, напряженно выпрямился и стал ждать.

Время шло. Солнца поднимались к зениту: маленький, слепящий белый диск Сасетты скользил на сливово-красном горбу Эзелетты, а голубой Заэль кружился чуть поодаль – три карликовых звезды танцевали в небесах, как волшебно увеличенные сонные светлячки.

С холма открывался обширный пейзаж, дрожащий в полуденном свете. За ближней далью начиналась другая, сиреневая даль до горизонта. На западе виднелся кантон Шемюс, на севере – лес Шимрода, а за ним кантон Феррий, где на красных склонах оврагов чугуновары плели железные кружева.

Мур вздрогнул – за спиной послышался шорох. Повернувшись, он увидел Оссо, хмуро взиравшего с высокой кафедры. Мур произвел плохое первое впечатление – вместо того чтобы ждать, смиренно преклонив колени перед кафедрой, он стоял лицом к выходу, отвлеченный полуденной панорамой.

Не меньше минуты Оссо пристально разглядывал Мура сверху. Широко открыв глаза, завороженный Мур уставился на него снизу. Оссо произнес с замогильной торжественностью:

– Поддавался ли ты непристойным заигрываниям женских детей?

Несмотря на расплывчатость формулировки, Мур примерно уловил смысл вопроса. У него пересохло в горле – он сглотнул, пытаясь припомнить эпизоды, которые можно было бы истолковать как «непристойные заигрывания», и ответил:

– Нет, никогда.

– Предлагал ли ты женским детям вступать с тобой в подлую взаимную связь, предавался ли гнусному соитию?

– Нет, – дрожащим голосом отвечал Мур, – никогда.

Оссо коротко кивнул:

– В твоем возрасте необходимо уже принимать меры предосторожности. Недалек тот день, когда ты станешь чистым отроком, начнешь готовиться к посвящению в хилиты. Грехопадение приведет к осложнению обрядов очищения, и без того достаточно суровых.

Мур пробормотал нечто долженствовавшее означать согласие.

– Ты способен ускорить свое препровождение в храм, – продолжал Оссо. – Не ешь жирной пищи, не пей сиропов, сторонись баклавы. Сильны путы, притягивающие ребенка к матери: настало время привыкнуть к мысли об освобождении. Отстраняйся спокойно, не унижаясь! Если мать предложит леденцы или попытается приставать с женскими нежностями, говори: «Уважаемая, я на пороге очищения – будьте добры, не усугубляйте тяготы предстоящего мне преображения». Ты внемлешь?

– Да, духовный отец.

– Готовься к вступлению в сильнейшую из связей, к вступлению на стезю духовного сопричастия к храму. По сравнению с плотским влечением к самке зов Галексиса, нервного средоточия Вселенной, подобен медовой сладости унмеля после вонючего отстоя сыромятни! В урочный час тебе откроется истина. Тем временем укрепляй себя!

– А как я должен себя укреплять? – осмелился спросить Мур.

Оссо грозно воззрился на ребенка. Мур съежился. Оссо изрек:

– Тебе известна природа животных влечений. С философской точки зрения, грубо говоря, – ты еще не готов воспринять учение во всей полноте – животные влечения дают удовлетворение первого, низшего порядка. Твой желудок пуст – ты набиваешь его хлебом до отказа: примитивное утоление примитивного инстинкта. Человек, умеренно употребляющий разнообразную, здоровую пищу, поднимается на следующую ступень. Гурман, настаивающий на приготовлении скудных, но изысканных блюд в строгом соответствии с традиционными рецептами, получает удовлетворение третьего порядка. На четвертом уровне низменные требования желудка игнорируются, вкусовые нервные окончания стимулируются эссенциями и экстрактами. Удовлетворение пятого порядка приносят ощущения, вырабатываемые и воспринимаемые исключительно мозгом, без какой-либо стимуляции вкусовых или обонятельных рецепторов. Хилит, испытывающий удовлетворение шестого порядка, переходит в состояние бессознательной экзальтации – душа его возносится к пречистому Галексису Ахилианиду. Внемлешь? Для пояснения я привел простейший, самый очевидный пример.

– Все понятно, – сказал Мур. – Одно только неясно. Когда хилит кладет еду себе в рот, как это согласуется с учением?

– Мы поддерживаем энергетический заряд организма, – гнусаво, нараспев ответствовал Оссо. – При этом тип заряжающей субстанции, привлекательность или непривлекательность ее вкусовых качеств не имеют принципиального значения. Будь тверд, не жалей себя. Отвращай помыслы от плотских вожделений, найди отвлеченное занятие, помогающее сосредоточить внимание на возвышенном. Я вязал в уме геральдические узлы из воображаемых веревок. Другой экклезиарх, подвижник шести спазмов, запоминал пары простых чисел. Есть множество мыслительных экспериментов, позволяющих оградить праздный ум от низменных соблазнов.

– Я знаю, что мне делать! – Мур изобразил нечто вроде энтузиазма. – Буду размышлять о сочетаниях музыкальных звуков.

– Пользуйся любым средством, облегчающим подавление искушений, – сказал Оссо. – Ты получил указания: руководствуйся ими. Я могу направлять, указывать на ошибки, но духовное развитие невозможно без внутреннего усилия. Работай над собой. Ты уже выбрал себе мужское имя?

– Еще нет, духовный отец.

– Тебе следовало бы об этом подумать. Надлежащее имя вдохновляет и возвышает. В свое время я передам тебе список рекомендуемых имен. На сегодня все.

Мур спустился с холма. Эатре была занята в хижине, и он решил прогуляться по Аллее Рододендронов на запад, к стоянке, давно покинутой бродячими музыкантами. Почувствовав голод, Мур забрался в заросли кисленки, собирая ягоды. Наставления Оссо о пользе воздержания и абстрактных размышлений уже выветрились у него из головы. Тем не менее, отправив в рот очередную ягоду, он ненароком поднял глаза к белеющим строениям на храмовом холме – и застыл минут на пять, так и не опустив руку. Что-то произошло у него в голове, что-то соединилось. Он не пытался осознать появившиеся мысли, не мог проследить их последовательность, но их было достаточно для непроизвольного сокращения мышц – из его груди вырвался звук: презрительный смешок, похожий на фырканье чихающей кошки.

Когда он вернулся в хижину, Эатре пила чай. Она показалась Муру уставшей и бледной. Эатре спросила:

– Ну что, как прошло общение с духовным отцом Оссо?

Мур скорчил гримасу:

– Говорит, нужно думать благочестиво. Запретил играть с девчонками.

Эатре молча прихлебывала чай.

– Еще говорит, нельзя есть, что хочется. И что я должен выбрать имя.

С последним замечанием Эатре согласилась:

– Ты уже большой, можешь придумать себе имя. Как назовешь себя?

Мур угрюмо пожал плечами:

– Оссо составит какой-то список.

– Он уже прислал список сыну Глинет, Ничу.

– Нич выбрал имя?

– Теперь его зовут Геаклес Вонобль.

– Хм. Это в честь кого?

Эатре равнодушно пояснила:

– Геаклес был архитектором храма. Вонобль сочинил «Дифирамбы Ахилианиду».

– Хм. Значит, толстого Нича надо величать Геаклесом?

– Значит, так.

Четыре дня спустя чистый отрок протолкнул через ограду длинную палку с бумагой в расщепленном конце:

– Послание Великого Мужа Оссо.

Мур принес послание в хижину и кое-как разобрал письмена – впрочем, не без помощи Эатре. По мере того как он читал, лицо его все больше вытягивалось:

– Бугозоний, экклезиарх, подвижник семи спазмов. Нарт Хоманк, поглощавший не более одного ореха и одной ягоды в день. Хигаджу, реорганизовавший процесс обучения чистых отроков. Фаман Косиль, охолощенный разбойниками в лесу Шимрода за отказ отвергнуть идеалы любви к миру и непротивления злу. Боргад Польвейтч, обнаживший пагубность ереси амбисексуалистов.

Мур отложил список.

– Что выберешь? – спросила Эатре.

– Надо подумать. Не знаю.

Через три месяца Мура вызвали на второе собеседование с духовным отцом, снова в нижнем покое. Оссо продолжал наставлять Мура на путь истинный:

– Тебе пора учиться вести себя так, как подобает чистому отроку. Каждый день отказывайся от той или иной детской привязанности. Изучай «Отроческий принципарий», тебе его выдадут. Ты выбрал имя?

– Да, – сказал Мур.

– Кто из подвижников и мучеников удостоился твоего внимания?

– Я решил называть себя Гастель Этцвейн.

– Гастель Этцвейн! Во имя всего чрезвычайного и невероятного, где ты раздобыл сию номенклатуру?

В голосе Мура появилось испуганно-умиротворяющее усердие:

– Ну… я просмотрел рекомендованный список, конечно, но не смог… я подумал, что мне лучше было бы назваться как-нибудь по-другому. Человек, проходивший по Аллее Рододендронов, подарил мне книжку «Герои древнего Шанта», и в ней я нашел свои имена.

– И кто же такие – Гастель и Этцвейн?

Мур – или Гастель Этцвейн, ибо таково было теперь его мужское имя – неуверенно смотрел на возвышавшегося за кафедрой духовного отца. Он думал, что легендарные личности, поразившие его воображение, общеизвестны:

– Гастель построил знаменитый планер из лозы, прутьев и железных кружев. Он стартовал с Ведьминой горы, чтобы облететь весь Шант, но вместо того, чтобы приземлиться на мысу Скупой Слезы, поднимался все выше и выше над Пурпурным океаном – уже в облаках ветер стал относить планер к Каразу[8], и больше его никто никогда не видел… А Этцвейн был величайший музыкант, когда-либо бродивший по Шанту!

Оссо помолчал полминуты, подыскивая слова. Наконец он заговорил – весомо, с уязвленной непреклонностью:

– Свихнувшийся аэронавт и попрошайка, бренчавший на потеху пьяницам! Таковы, по-твоему, образцы для подражания? Я посрамлен. Я не сумел внушить надлежащие идеалы, пренебрег обязанностями. Ясно, что в твоем случае придется приложить дополнительные усилия. Гасвейн и Этцель – или как их там – неподобающие имена. Отныне тебя зовут Фаман Бугозоний! Мученик и подвижник – приличествующие отроку, несравненно более вдохновляющие примеры. На сегодня все.

Отказываясь думать о себе как о «Фамане Бугозонии», Мур спустился с храмового холма. Проходя мимо сыромятни, он задержался, праздно наблюдая за работой старух, потом медленно вернулся домой.

– Что случилось на этот раз? – спросила Эатре.

– Я ему объяснил, – ответил Мур, – что меня зовут Гастель Этцвейн. А он сказал: нет, меня зовут Фаман Бугозоний!

Эатре рассмеялась; Мур смотрел на нее с печальным укором.

Улыбка исчезла с лица Эатре.

– Имя ничего не значит, – сказала она, – пусть называет тебя как хочет. Ты быстро привыкнешь – и к новому имени, и к хилитскому распорядку жизни.

Мур отвернулся, достал хитан и прикоснулся к струнам. Он попробовал сыграть мелодию, подчеркивая ритм шорохами гремушки. Эатре слушала с одобрением, но Мур скоро остановился и недовольно покрутил инструмент в руках:

– Ничего я не умею, выучил пару наигрышей, и все. Для чего боковые струны? Вот эти пуговки прижимают к струнам, чтобы они звенели, – как это делать, если пальцев и так не хватает? Глиссандо и вибрато тоже не выходят.

– Мастерство не дается легко, – вздохнула Эатре. – Терпение, Мур, терпение…

Глава 3

Когда ему исполнилось двенадцать лет, Мур, Гастель Этцвейн, Фаман Бугозоний – имена смешались у него в голове – прошел обряды очищения в компании трех других подростков: Геаклеса, Иллана и Морларка. Его обрили наголо и окунули в ледяную воду священного родника, окруженного каменной купальней под храмом. После первого погружения отроки натерлись пенящейся ароматической настойкой и снова подверглись пронизывающему до костей холодному купанию. Озябшие, голые, дрожащие, они прошлепали в коптильню, наполненную дымом горящего агафантуса. Из отверстий в каменном полу поднимались струи пара – в ядовитой атмосфере дыма, смешанного с горячим паром, мальчики задыхались, потели, кашляли. Стены кружились, пол уходил из-под ног. Один за другим они повалились на каменные плиты. Когда отворили двери, Мур едва мог приподнять голову.

Прозвенел голос хилита, отправлявшего обряды очищения:

– Вставайте! Назад, в чистую воду! Соберитесь с духом – из какого теста вас испекли? Из болотной грязи? Посмотрим, кто из вас способен стать хилитом!

Мур с трудом поднялся на ноги. Другой отрок, толстяк Геаклес, тоже встал, но пошатнулся и ухватился за Мура – оба упали. Мур снова поднялся, держась за стену, подтянул за собой Геаклеса. Распрямившись, тот оттолкнул Мура плечом и, гордо шлепая заплетающимися ногами, прошествовал в купальню. Мур стоял, оторопев от ужаса, не в силах отвести глаза от двух других мальчиков. Морларк лежал с неподвижно выпученными глазами – у него изо рта текла струйка крови. Иллан совершал конвульсивные одинаковые движения, как придавленное насекомое. Мур нагнулся было, но его остановил бесстрастный голос наставника: – В купальню, быстро! За тобой наблюдают – тебя оценивают.

Мур добрел до купальни, плюхнулся в ледяной бассейн. Кожа его онемела, помертвела, руки и ноги стали тяжелыми и жесткими, как чугунные болванки. Хватаясь за камень, Мур постепенно, сантиметр за сантиметром, выполз на животе из купальни, каким-то чудом встал и, запинаясь, добрался по выложенному белой плиткой коридору до комнаты со скамьями вдоль стен. Там уже сидел Геаклес, закутанный в белую рясу и невероятно довольный собой.

Наставник бросил Муру такую же рясу:

– Поверхность плоти избавлена от скверны – впервые после неизбежной мерзости животного рождения. Помазанные младенцы, вы рождены заново. Внемлите первому аргументу хилитского Протохизиса! Человек появляется на свет через клоаку первородного греха. Усердно очищаясь телесно и духовно, хилит отвергает неизбежность, освобождается, сбрасывая грех, как змея – старую кожу. Непосвященные же, заклейменные исчадия тьмы, влачат бремя скверны до конца дней своих. Пейте! – Наставник вручил каждому из отроков кувшин с густой жидкостью: – Ваше первое внутреннее очищение…

Мур провел три дня в камере, где ему не давали ничего, кроме холодной святой воды. На четвертый день его заставили пройти в купальню, снова натереться тинктурой и окунуться в бассейн. Полумертвый, он выбрался на солнечный свет – чистым отроком.

Наставник дал краткие указания:

– Нет нужды перечислять уставные ограничения – они тебе известны. Осквернившихся очищают заново, рисковать не советую. Твой духовный отец, Оссо Хигаджу – выдающийся хилит, не склонный к попустительству. Самый мимолетный контакт с порочным женским началом вызывает в нем горькое сожаление. Помню, как он посрамил чистого отрока, нюхавшего цветок. – Тычинки суть не что иное, как растительный женский орган размножения, – воскликнул Великий Муж Оссо, – а ты стоишь, засунув в него нос! Оссо Хигаджу проследит за тем, чтобы ты знал назубок священные тексты. Храни помыслы в чистоте, содержи в чистоте тело. Превыше всего снискивай одобрение Великого Мужа Оссо! Теперь ступай – твой альков в нижнем общежитии. Там найдешь облатки и кашу. Ешь умеренно – сегодняшний вечер посвяти молитвенным размышлениям.

Мур направился к алькову – одному из многих в основании широкой, глубокой ниши под храмовой стеной – и разом проглотил все съедобное, что нашел. Солнца протанцевали за горизонт – небо стало темно-фиолетовым, потом черным с россыпями звезд. Мур лежал на спине, не понимая, как он теперь будет жить. Он пребывал в странном, приподнято-напряженном состоянии бдительной чуткости. Казалось, с помощью некоего неизвестного органа он способен был точно определить, что думал и чувствовал в эти минуты каждый из обитателей Башона.

Напротив в своем алькове сидел Геаклес Вонобль, притворявшийся, что не замечает Мура. Вокруг больше никого не было. Иллан и Морларк еще не закончили очищение. Чистые отроки, постриженные раньше, ушли слушать вечерние заповеди блаженства. Мур собрался было подойти к алькову Геаклеса и поболтать, но его отпугнула ханжески-благочестивая молитвенная поза сопричастника. Лукавый и наблюдательный Геаклес отличался непостоянным, раздражительным характером, но при необходимости умел быть любезным. С толстыми тугими щеками и грузным коротким торсом на длинных тощих ногах, он производил неприятное, нескладное впечатление. Круглые, желтовато-карие птичьи глаза его на все смотрели неподвижно, в упор, как если бы Геаклес никак не мог насытиться представшим перед ним зрелищем. Поразмыслив, Мур твердо решил не откровенничать с Геаклесом.