Инспектор Лосев. Петля

– Я не настаиваю на этой версии, Станислав Христофорович, – говорю я. – Но ведь слишком необузданная любовь может привести и к убийству тоже.

– Современный Отелло? – со снисходительной усмешкой осведомляется Меншутин. – Чепуха, мой дорогой. Прошли тургеневские времена, прошли и шекспировские. Я вам уже сказал: в наш рациональный век молодежь уже на это не способна. А вернее, от всего этого излечилась. Правда, Лизонька? – обращается он к жене.

Та в ответ неопределенно пожимает плечами, а на бледном ее лице появляется такая же неопределенная улыбка.

– А все-таки, – не очень вежливо настаиваю я, обращаясь к ней, – говорила вам Вера что-нибудь на этот счет? Может быть, называла какое-нибудь имя?

– Нет, – качает своей пышной прической Елизавета Михайловна. – Она ничего мне не говорила. Она была сдержанной и воспитанной девушкой. И посторонним людям…

– Ну, Лизонька. Ну что ты!.. – Меншутин перебивает жену и даже наклоняется в ее сторону. – Вот уж никак не посторонние. Мы принимали в ней такое участие. Что ты скромничаешь?

– Да, конечно, – смешавшись, говорит Елизавета Михайловна, и в холодных глазах ее мелькает беспокойство. – Но Вера была такая… скованная. Чашку чая даже… как-то неловко… все порывалась быстрее…

– Да, да, – подхватывает Меншутин. – Она была очень застенчивой, бедная девочка.

– Но вы сказали, что ей даже предлагали жениться, – напоминаю я Елизавете Михайловне. – Кто же, вы не помните?

– Ах, не помню уже, – она устало проводит тонкой, почти прозрачной рукой по лбу.

– Не тот ли парень из Латвии? – пытается помочь ей Меншутин. – Помнишь, они заезжали к нам по пути в гостиницу? – И, обернувшись ко мне, поясняет: – Вера ехала дальше, в Моссовет, с бумагами, но одна оказалась мной не подписана. А я как раз обедать приехал.

– Нет, кажется, не он, – качает головой Елизавета Михайловна. – Кажется, тот был с Украины. А впрочем… Нет, не помню.

Она снова проводит рукой по лбу.

– Верно, верно, – подхватывает Меншутин. – С Украины. Как же его фамилия была? – Он задумывается. – Сейчас, сейчас… В общем, это нетрудно будет установить.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Разрешите заехать к вам на работу, допустим, завтра?

Но про себя я решаю, что по поводу всех этих ухаживаний и возможных романов, пожалуй, лучше всего побеседовать с Любой и другими девушками в ее комнате. «И куда приятней», – тоже мысленно добавляю я.

– Приезжайте, – покровительственно говорит Меншутин. – Всегда рад.

Я благодарю, поднимаюсь из теплого, удобного кресла и начинаю прощаться.

На улице, шагая к метро, я продолжаю думать о новых, так неожиданно возникших осложнениях. Сколько же людей по всей стране нам предстоит разыскать? И как среди них найти того, единственного, который был в тот вечер с Верой? А может быть, он и не среди этих людей?

Мне приятно пройтись. Морозно, тихо, ветра нет, падает легкий как пух снежок. Голова болит, во рту противный вкус от последней сигареты. И еще я здорово голоден.

Я не могу не думать о делах, когда все так неясно еще, все висит в воздухе, когда перед нами десятки дорог и тропинок, загадок и вопросов. Накопление тумана. А перед глазами у меня стоит Вера, две Веры – мертвая и живая, и кто-то должен ответить за эту несправедливую, противоестественную, ужасную смерть. Кто-то должен ответить. Этого требует не только чувство элементарной человеческой справедливости, не только служебный мой долг и не только закон, но и сознание, что только так можно рассчитывать не допустить в будущем ничего подобного. Неотвратимость наказания – великий тормоз в дурных, преступных побуждениях. Когда-нибудь исчезнут эти побуждения. Когда-нибудь… А пока что надо раскрыть вот это конкретное дело. И главное здесь сейчас – найти того человека. Кто может его знать, кроме самой Веры? Из тех людей, до которых мы можем сейчас добраться? Люда, Полина Ивановна отпадают, они не знают его. Кто еще? А еще Катя, школьная подруга. Ее надо непременно найти. Но как – вот вопрос. Что-то надо придумать. Может быть, эту Катю знает Верина сестра Нина? И когда Петя ее найдет… Нет, нельзя ждать. У Пети задача потрудней моей. И я могу найти Катю даже раньше и тогда, возможно, помогу Пете. Ведь Нина старше Веры всего года на два. Сестры могли учиться в одной школе. Наверняка даже. И Катя… Стоп, стоп. Что-то тут есть…

Я невольно замедляю шаг. Мне очень не хочется сейчас оказаться в метро. Я чувствую, этот переход от тишины и простора пустой, полутемной улицы к свету, шуму, суете метро меня собьет, уведет от чего-то интересного, что вертится у меня в голове. Кажется, можно найти Катю. Кажется, я нащупал к ней путь. Что ж, совсем неплохой план поиска постепенно выстраивается у меня в голове. Да, да, совсем неплохой. Значит, так…

К метро я подхожу с гудящей головой, но довольный.

Ну и денек предстоит мне завтра! Кроме новой поездки в министерство, а также в поликлинику, где лечилась Вера, придется осуществить еще и этот нелегкий поиск неведомой пока Кати. Неужели я завтра найду Катю?

Только бы мне сейчас уснуть побыстрее. Может быть, взять у мамы таблетку? Завтра предстоит трудный день, и надо выспаться.

Но назавтра меня ждет открытие, которое разом переворачивает все мои планы.

Глава 3. Самые разные встречи, в том числе и опасные

Утром мне звонит прямо домой старый мой знакомый Володя Граков. Еще рано, и я только сажусь завтракать, сбегав вниз, к почтовому ящику, за газетами.

Володя работает в одном из отделений милиции города. Он способный и старательный парень, но поразительно невезучий. Володя давно мечтает перейти на работу к нам в отдел, и уже третий раз дело срывается: то одно начальство в чем-то засомневается, то другое вдруг сочтет это нецелесообразным, а то и сам Володя неожиданно схлопочет какое-нибудь замечание, – на нашей работе без этого не бывает, тем более Володя – человек инициативный и азартный. И живется Володе трудно. У него давно болеет жена, которую он страшно любит, да еще двое ребят и ни одной бабушки. Володя вечно озабочен поисками продуктов, и на работе, за его столом, всегда сложены какие-нибудь покупки. Ну, и денег у него, конечно, всегда не хватает. Другой на его месте давно бы взвыл и на все махнул рукой. Но Володя обладает редкой жизнестойкостью и оптимизмом. Мне Володя как-то оказал большую услугу в одном деле, и с тех пор я у него в неоплатном долгу. Но видимся мы редко, а уж домой он мне вообще не помню когда звонил.

– Привет, – говорит Володя, – это по твоему делу была вчера ориентировка на женские вещи? Два костюма джерсовых, голубой и коричневый, пальто, туфли, сапожки, кольцо какое-то?

– Да! – кричу я в ответ. – Точно! Мое дело! Что ты там разыскал, выкладывай скорей!

Признаться, я меньше всего ожидал пока удачи с этой стороны, ведь ориентировка была отправлена только вчера. И я сгораю от нетерпения узнать, что Володе удалось раскопать. Не будет же он мне зря звонить.

– Ну, выкладывай же, – повторяю я.

А Володя вместо этого начинает разводить церемонии.

– Ты уж извини, что я так рано звоню, – говорит. – Да еще домой. Но я…

– Кончай, – нетерпеливо обрываю я его. – Ты что, министру звонишь или послу иностранной державы? Тем более что ты просто так никогда не позвонишь, что, я тебя не знаю? Выкладывай давай.

– Понимаешь, я тут, по-моему, один из двух костюмчиков нашел, – с некоторым сомнением в голосе отвечает Володя. – Продавали его.

– Где он?

– Да вот, передо мной лежит.

– А кто продавал?

– Кто продавал, тоже тут, у меня. Поэтому я тебе и звоню. Может, подъедешь?

– Какой разговор? Сейчас приеду.

– Понимаешь, утром до работы побежал на рынок то-се купить и вдруг вижу такое дело: продают вроде твою вещь. Ну, и пришлось задержать. А мои голодные сидят, меня ждут. Поэтому ты уж меня извини, но я сейчас побегу. Коля Филатов тут его пока постережет. А я через час вернусь. Договорились?

– Ну, конечно. Давай беги. А я сейчас еду.

Я бросаю трубку и на ходу выпиваю остывший стакан чая. Бутерброд я дожевываю уже на лестнице.

Мама торопится к себе в поликлинику, но за мной, конечно, не поспевает.

Она только сердито говорит мне вдогонку:

– Имей в виду, вот так именно и наживают язву желудка. Просто безобразное отношение к собственному здоровью. Пять минут ничего же не решают.

Мама – хороший врач, но плохой психолог. Во всяком случае, меня она понять уже не в состоянии. Какие могут быть пять минут, когда меня просто лихорадка бьет от волнения и нетерпения.

На улице мне неожиданно подворачивается свободное такси. В такое время это редкая удача. Черт с ним, потрачу рубль. Интересно, кого Володя задержал? Это надо же, такая удача. Что за молодец! Замороченный всеми своими делами и заботами, сам голодный и зная, что его ждут… Нет, пока у нас есть такие работники, как он, мы еще кое-что можем. Кого же он задержал? Но тут я вдруг вспоминаю, что костюм еще надо опознать, и это может сделать только Верина соседка, Полина Ивановна.

– Вот что, друг, – говорю я водителю, – совсем забыл. Поворачивай. Мы еще одну старушку захватим с собой.

– Молодую бы интереснее, – смеется тот и послушно разворачивается. – Куда поедем?

Я объясняю.

Спустя полчаса мы с Полиной Ивановной приезжаем в отделение милиции, и она, представьте себе, совершенно категорически и вполне официально опознает украденный из комнаты Веры костюм.

Вот теперь уже беседа с задержанным на рынке человеком, который этот костюм пытался продать, приобретает бесспорный интерес. И я прошу привести этого человека в кабинет, который мне тут временно отвели.

Предварительно Володя, который уже успел появиться на работе, сообщает мне все сведения об этом человеке, которые успели собрать за полтора часа, прошедшие с момента его задержания. Оказывается, Володя позаботился и об этом, прежде чем бежать с продуктами домой. И я уже предвкушаю, как выигрышно подам его роль в справке, которую составлю после раскрытия дела. Может быть, Володина мечта наконец сбудется.

А задержанный оказывается Жилкиным Иваном Зосимовичем, слесарем одного из ЖЭКов, контора которого, кстати говоря, расположена как раз напротив того дома, где жила Вера Топилина. По работе характеризуется Жилкин плохо: пьяница и хапуга, вечно халтурящий на стороне. Хотя судимостей у него и нет, но имеется два ареста за мелкое хулиганство. В общем, личность малопочтенная и весьма подозрительная, как видите. Ко всему еще Жилкин с утра уже слегка где-то хлебнул. Это обстоятельство может оказаться для нас в равной мере и благоприятным, и неблагоприятным.

Итак, Володя приводит в кабинет маленького кривоногого человечка, всклокоченного, с каким-то свернутым набок широким носом и бегающими черными глазками. Вид у Жилкина отнюдь не испуганный, а скорее заискивающий и как бы сконфуженный, словно ему неловко, что на него тратят время, и он готов на все, чтобы облегчить нам нашу задачу. Одет Жилкин в старую, перепачканную телогрейку, под которой видна мятая и тоже старая клетчатая рубашка, брюки вправлены в сапоги, в руках он мнет кепку.

Войдя в комнату, Жилкин поводит своим кривым носом, словно к чему-то принюхиваясь, зыркает по углам хитроватыми черными глазками и останавливается посреди кабинета, слегка колеблемый неведомым ветерком, как бы недоумевая, двигаться ему дальше, к моему столу, или остаться на месте.

– Подходите, подходите, Жилкин, – говорю я. – И садитесь. Разговор у нас с вами будет серьезный.

– А вот это уж ни к чему, я так скажу, уважаемый, – трудно, с натугой рокочет Жилкин, не двигаясь с места. – Никаких разговоров, очень прошу.

Я даже не ожидал, что у такого тщедушного человечка окажется такой густой и могучий бас.

– Все-таки поговорить нам придется, – весело возражаю я. – Откровенно поговорить, Жилкин, по душам.

– Душа у меня сейчас разговору не приемлет, – Жилкин решительно крутит кудлатой головой. – Не в себе она.

– А что же ваша душа приемлет? – невольно усмехаюсь я.

– Ей бы сейчас, извиняюсь, соснуть. Вот это да. Это как раз что ей нужно, горемычной.

И он для убедительности блаженно прикрывает глаза.

– Ничего не выйдет, Жилкин, – уже строго говорю я. – Садитесь, и будем говорить.

Он безнадежно вздыхает и, колеблющейся походкой приблизившись к моему столу, осторожно опускается на самый кончик стула, двумя руками при этом почему-то придерживая стул.

Я строго смотрю на него, и Жилкин виновато отводит глаза, словно заранее совестясь предстоящего разговора.

Я все так же строго спрашиваю:

– В доме семнадцать, напротив вашей конторы, бываете? Правда, он не вашего ЖЭКа.

– Чего?.. – непонимающе спрашивает Жилкин и растерянно смотрит на меня.

Он не ожидает такого вопроса, он считает, конечно, что разговор начнется и будет вестись вокруг вещи, которую у него отобрали. Я и рассчитываю сейчас именно на внезапность и еще на некоторую затуманенность, что ли, в его голове.

– Так да или нет? – требовательно спрашиваю я. – Бываете вы в доме семнадцать или нет? Отвечайте, Жилкин.

– Ну, а чего же… я всюду, значит, бываю… Чего ж… запрещено, что ли?.. Я человек необходимый… Зовут, я и иду…

– У кого же вы там бывали, например?

– Да нешто я помню? Их тыща небось, а я один. Кто позовет. Засор там или, допустим, смеситель поменять, потек, значит. Да мало ли… Своего-то слесаря не дозовутся. А я всегда людям помочь готов. Натура у меня сильно отзывчивая. А их Васька…

– Их Васька, наверное, по вашим домам ходит, – насмешливо говорю я. – Там он тоже отзывчивый.

Жилкин в ответ задумчиво пожимает плечами.

– А кто его, Ваську-то, знает? Может, и ходит. Поди его попробуй проверь. Он тебе проверит.

– Ну хорошо. Значит, в доме семнадцать вы во многих квартирах бывали, так, что ли?

– Ясное дело, во многих. Всюду течет, всюду, как есть, засоряется. Хозяйство наше такое, система, значит. За ней глаз нужон, я скажу, а это деньги стоит для правительства. Ну, и…

Я, однако, прерываю его государственные размышления.

– Вы Полину Ивановну, старушку из четвертой квартиры, помните, наверное? – спрашиваю я таким тоном, словно она-то его помнит прекрасно, хотя про себя я сейчас досадую, что не догадался спросить Полину Ивановну о Жилкине.

– А всюду их сколько хошь, старушек этих, – небрежно машет рукой Жилкин. – Как днем пойдешь, одни они так и лезут. Нешто всех упомнишь? Как, вы сказали, звать-то? Полина Ивановна? Гм…

Жилкин хмурится и сосредоточенно смотрит в потолок, всем видом своим давая понять, как он добросовестно пытается вспомнить это имя.

– Ну да, Полина Ивановна, – подтверждаю я. – С первого этажа. Маленькая такая, припоминаете?

– Вроде бы… – неуверенно произносит наконец Жилкин. – Чтой-то такое, значит, мерещится. У меня, откровенности ради говоря, все сейчас маленько в тумане. Соснуть бы не мешало. – Он зыркает черными глазками в мою сторону и неожиданно предлагает: – Может, я пойду, а? После обеда я у вас как штык буду. Свеженький. Я ведь завсегда так. Меня до обеда лучше не трогай.

– Так у нас дело не пойдет, Жилкин, – говорю я. – Быстрее отвечайте на вопросы, а там, может быть, и соснуть удастся. Полину Ивановну из четвертой квартиры в доме напротив помните или нет?

– Ну, помню, помню, – сварливо отвечает Жилкин. – Холера старая. За каждый гривенник торгуется. А у самой кажинный день засор. Спокою от нее нет.

– А еще кто там живет, в той квартире?

– Да живут… – вздыхает Жилкин. – Только завсегда они, значит, на работе. А так, конечно, живут. Чего им…

– И ни разу вы с ними не встречались?

– Ну, почему же это так – ни разу? – как будто даже обижается Жилкин. – Одной там даже заграничный замок врезал. Только ей мало показалось.

– Это как понимать? – спрашиваю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не улыбнуться.

– А вот так и понимать. Велела, значит, еще висячий повесить. То есть, значит, петли под него врезать. Ну, и за все, понимаешь, дыней расплатилась. «Ты, говорит, ее продай. У тебя ее с руками схватают. Она не наша, она, говорит, с Ташкента». Ну, я и снес. Верно, дали неплохо. На две… этих… хватило. Извиняюсь, конечно.

Я догадываюсь, что речь идет о второй Вериной соседке, работающей на железной дороге. Но на всякий случай спрашиваю:

– Где же она работает?

– А с бригадой поездной мотается туды-сюды, значит. Очень даже самостоятельная баба… и!..

Жилкин неожиданно громко икает, все его тщедушное тело сотрясается, и он чуть не сваливается с краешка стула. Взмахнув руками и вновь утвердившись в этом зыбком положении, он сердито бурчит:

– Ух, берет. Определенно соснуть надо…

– Уже скоро, – подбадриваю я его. – Так вы говорите, самостоятельная она женщина?

– А то! Другой раз спросила, продал я ту дыню али нет. Сколько дали. И, значит, еще мне две сунула, на продажу, – довольно толково поясняет Жилкин и с горечью заключает: – Моя б такая была, и-их… бонба, а не женщина, я так скажу. Усе разорвать может.

При этом он энергично взмахивает руками и снова чуть не сваливается с кончика стула, на котором только что с таким трудом утвердился. Я сознательно не предлагаю ему сесть поудобнее, опасаясь, как бы он тут у меня не уснул, а рискованное положение, которое он сам же избрал, заставляет его не терять бдительности.

Мне кажется, что сам Жилкин непосредственно в преступлении не замешан, он, скорей всего, не грабил комнату Веры и тем более не участвовал в убийстве. Но где-то рядом с этими событиями он все-таки находится. Ведь принимает же он всякие поручения. Вот о дынях он рассказал весьма охотно. Интересно, не расскажет ли он так же охотно и о костюме, с которым его задержали, и о тех, кто поручил ему этот костюм продать.

– Так, насчет дынь ясно, – говорю я и небрежно спрашиваю: – Ну, а костюм за сколько велела продать?

– Чего?.. – словно не расслышав, переспрашивает Жилкин и, деликатно прикрыв рот, снова икает, на этот раз, правда, не так болезненно. – Чего говорите?..

Я все так же небрежно повторяю вопрос.

Жилкин скребет свалявшиеся темные волосы на затылке и неуверенно говорит:

– Вот уж… ей-богу… чтой-то запамятовал. Это уж со мной завсегда так. Как с рельс сошел, все из головы вон.

– Как выпьете, так, значит, с рельс и сходите?

– Ну зачем? – обиженно рокочет Жилкин, отводя глаза в сторону. – От этого дела я с рельс нипочем не сойду. А вот как, значит, меня из рынку вынули и сюда, значит, на новые рельсы поставили… Так ведь?.. Ну, и колесики у меня здесь, – он не очень твердо указывает корявым пальцем на лоб, – того… в другую сторону, значит, завертелись. Вот ежели бы соснуть дозволили…

– Дозволим, дозволим, – утешаю я его. – А пока напомню, что костюм тот вы продавали за восемьдесят рублей. Сколько же себе оставить собирались?

– Я-то?..

– Да, вы.

– Ну, значит, что ж… я, значит…

Глаза у Жилкина неудержимо слипаются. Весь он клонится набок, но тут же вздрагивает и испуганно хватается обеими руками за сиденье стула.

– Ух, берет, зараза… – уважительно рокочет Жилкин, снова утверждаясь на краешке стула.

– Отвечайте, Жилкин, – строго говорю я, начиная уже терять терпение. – Чей костюм вы продавали.

– А ничей! – с вызовом отвечает он, вздергивая вверх небритый подбородок. – Свой. Велик мне, вот я…

– Да костюм-то женский.

– Женский?.. – озадаченно переспрашивает Жилкин. – Ну, тогда чего ж… Другое дело, значит…

Я прошу принести костюм, показываю его Жилкину и снова терпеливо спрашиваю:

– Чей же это костюм, а? И кто велел вам его продать?

Жилкин задумчиво скребет затылок и наконец неуверенным тоном изрекает:

– Небось Сидор…

– Это кто такой?

– Сидор-то?

– Да, да, Сидор.

– Известное дело кто. Кум мой.

– Где работает?

– Да в бане. Ба-альшой специалист. Бывалоче, мы…

Я встаю.

– Едем в баню, покажете мне этого Сидора.

– Ни-ни, – Жилкин откидывается на спинку стула и машет перед собой руками. – Нипочем не поеду. А может, это не Сидор? Почем вы знаете?

– Это не мы, это вы должны знать.

– Ни-ни. Я своего друга не продам, – упрямо крутит головой Жилкин. – Меня хоть на куски, хоть как. Слова не скажу.

– Ну, а если этот друг кражу совершил? – спрашиваю я. – Или еще чего похуже? Тогда как?

– Тогда пущай сам и кается.

– Что ж, у вас и вовсе совести нет, Жилкин?

– Как так – нет? У меня ее знаешь сколько? Да я скорее руку дам отрубить, чем куда ею залезу. Я лучше как-никак заработаю, допустим сказать, на бутылку, чем ее, допустим сказать, украду. Извиняюсь, конечно.

– А другие, значит, пусть что хотят, то и делают?

– Это меня не касается. У меня совести только-только на себя хватает.

Нет, кажется, с ним сейчас не сговоришься. Но как отпустить Жилкина домой? Он же может побежать к тому человеку, который дал ему для продажи костюм, и все ему рассказать. А человек этот, конечно же, участник ограбления квартиры. Это по меньшей мере. И он, конечно, немедленно скроется. Нет, Жилкина отпускать нельзя. Я имею право задержать его на несколько часов. За это время я доложу о нем Виктору Анатольевичу, он уже, наверное, пришел к себе в прокуратуру. И мы посоветуемся, что делать с Жилкиным дальше.

– Думаю, вам и в самом деле надо отоспаться, – говорю я Жилкину. – Что-то не получается у нас разговор.

– Во. В самую точку!.. У-у-ы-ых!.. – Жилкин мучительно потягивается всем своим худеньким телом в грязной рубашке, согнутые в локтях руки он судорожно и несколько картинно разводит в стороны, потом вытягивается вверх.

– Ладно. До вечера, – соглашаюсь я и добавляю: – У нас поспите.

– Это еще зачем? – вполне искренне изумляется Жилкин. – На кой я вам сдался?

Как будто я не бьюсь с ним вот уже целый час, как будто он уже ответил мне на все вопросы и всякая надобность в нем миновала. И смотрит на меня широко открытыми, удивленными глазами, словно только что с неба упал. Ишь ты, артист какой нашелся!

– Рано нам еще расставаться, Жилкин, – сухо говорю я. – Вот проспитесь, ответите мне на все вопросы, и тогда распрощаемся. А сейчас спрашивать вас, я вижу, бесполезно.

– Нет, сейчас спрашивать! – Вдаряется в амбицию Жилкин и даже притопывает ногой. – Сей момент! Желаю у себя дома спать, понятно?

– Ну хорошо. Чей костюм продавал?

– Эх, мать твою так! – неожиданно кричит Жилкин. – Да что я, некрещеный, что ли?.. Петька дал! Петькин костюм. Мне с него только десятка причитается.

– Где же он сейчас, Петька этот?

– По железной дороге укатил. Служит он на ней.

– А живет где?

– Как так – где? Да в квартире четыре, где же еще ему жить. С Надькой со своей, с волчицей, проще сказать.

– Погодите, Жилкин, – озадаченно говорю я. – Это что же за квартира? Это не та, где Полина Ивановна живет?

– Вот. Та самая. Петька ж сосед ихний.

– Когда же он вам этот костюм передал?

– Когда?.. Погоди, погоди…

Жилкин мучительно хмурится и шевелит губами, потом для верности начинает загибать пальцы, пристально вглядываясь в них и словно мысленно советуясь с каждым, прежде чем его загнуть. В результате загнутыми оказываются сначала три пальца, потом четыре, затем снова три, и на этом процедура заканчивается.

– Во, – с удовлетворением говорит Жилкин, показывая мне загнутые пальцы. – Выходит дело, три дня, как он мне его выдал.

– Три дня назад? – переспрашиваю я. – Да три дня назад он не мог дома появиться. Он неделю уже как в отъезде.

– Может, дома он и не появлялся, а у меня появился.

Но у меня в голове никак не укладывается такой вариант ограбления комнаты Веры. Что же, этот самый Петр Горбачев на минуту появился в квартире и снова исчез? И как это он вдруг решился на такое преступление? И еще. Почему Горбачев дал именно Жилкину поручение продать этот костюм? Потому, что его супруга поручала тому продавать дыни? А впрочем, все эти рассуждения ничего не стоят. Ведь Горбачева уже неделю нет в Москве, так же как и его супруги.

– Ох, Жилкин, – говорю я, вздохнув, – подумайте еще раз как следует. Был Сидор, теперь Петр. Может, еще кого назовете?

– Ни боже мой! – истово кричит Жилкин и бьет себя зажатой в кулак кепкой по груди, при этом он снова чуть не скатывается со стула, но, отчаянно взмахнув руками, все же удерживается на нем. – Да чтоб мне белого света не видеть! Чтоб подавиться и не встать! Петька дал. Утречком пришел, с кровати меня стянул. Еще и выпили мы с ним, и закусили… этими… как их?.. Ну да… Гранатами. Он по той же линии, что и Надька, мотается, на Азию, проще сказать.

Последние подробности заставляют меня уже серьезнее отнестись к словам Жилкина. Нет, видимо, этим Горбачевым придется заняться вплотную. Хотя сейчас, вполне возможно, его и в самом деле нет в Москве.

Жилкина я передаю Володе Гракову. Затем докладываю обо всем случившемся по телефону Виктору Анатольевичу. Надо официально оформить изъятие у Жилкина краденого костюма и его показания по этому поводу.