Зачем

Вячеслав Великопольский

Зачем

Очень хотелось вернуться и набить трактирщику морду. «Тут недалеко» говорил, «до ночи успеете» говорил, «прямая» говорил, «не ошибетесь». Не соврал, прямая. Прямо в темный лес. Спасибо, хоть ровная. Лошадь из последних сил плетется, но не спотыкается. Надо было на постоялом дворе заночевать, но так хотелось это несчастное путешествие закончить. Хотя оно, в общем-то, еще и не начиналось.

Вообще говоря, на трактирщика я зря. Не он меня сюда загнал. Мог бы сейчас не тащиться неведом куда, а помогать батюшке с практикой в Петербурге. Или лекарем в лейб-гвардии Семеновского полка. И карьера, и научная работа, и в седле трястись не надо по дороге к черту на кулички. Все-таки военно-медицинская Академия – non penis canis est, понимать надо. Да куда там? Любовь, как говорится, слепа. А в моем случае – глуха. К доводам разума, к увещеваниям родных и друзей, ко всем, кроме Нее. «Народничество», «милосердие», «произвол судьбы», «пробуждение масс», «высшая доблесть служения». И глаза такие… горящие. Посмотришь в них – и сам полыхаешь.

Нет, в революционное крыло конечно хватило ума не залезть, но земским доктором – бегом побежал. Как же, такое благородное дело. Два года, подумал, отработаю, вернусь героем.

Только до земской больницы еще доехать надо.

В общем, к закату я только к лесу подъехал. А село, где земская больница располагалась, было как раз за лесом. По информации от трактирщика лес был в общем-то небольшой, ну да чего его слова стоят я уже понял, так что настроился на худшее. В лесу уже было темно. Не глаз выколи, но около того. Я и днем-то леса не очень люблю, а в темноте совсем беда. Что-то вокруг хрустит, скрипит, шелестит. А при луне еще хуже: тени какие-то вокруг, как будто за деревьями кто-то бегает. И я не зверей имею в виду. Я понимаю, просвещенный человек, стыдно, но ты попробуй разгоряченному мозгу объясни. В конце концов «есть всякое на свете, друг Горацио…» Жутко – аж спину сводит. И все ждешь, что кто-то как прыгнет.

Оно и прыгнуло. Вернее, свалилось тяжелым кулем мне на плечи. А я заорал. Ох как я орал. И когда чьи-то то ли руки, то ли лапы от лица отрывал, и когда скинуть его пытался, и когда лошадь моя нас обоих скинула и в лес удрала – я так орал, что, кажется, оглушил его. Я не прекращал орать, кажется, даже когда боролся с ним на земле и замолчал только, укусив его очень кстати подвернувшуюся руку (чуть зуб не сломал, между прочим). Тут уже оно то ли заорало, то ли заскулило и начало отползать в сторону. Я зачем-то пополз за ним, не знаю зачем, докусить, наверное. Но потом одумался, вскочил и замер в нескольких шагах, эдак немного бочком, приготовившись то ли бить, то ли бежать.

Существо же вжалось в дерево и в сумерках смотрелось какой-то большой бесформенной кучей. Только трясущейся и жалобно скулящей то ли от страха то ли от боли. Меня тоже потряхивало после этой неожиданной драки, голова была пустой и воздушной, но я все-таки попытался собрать себя в кучу и рассмотреть, что же это такое. Получилось не очень. Только по ступням, светлеющим на фоне темной робы, а может, накидки, определил, что передо мной скорее всего человек.

– Ты блин кто такой? – наконец спросил я его. Хотел спокойно, повелительно, как победитель, а получилось натужно и хрипло, а слово «такой» вообще вышло фальцетом. Существо только сильнее вжалось в дерево и продолжило скулить.

– Ща как вдарю, – прозвучало, конечно, глупо, но, кажется, подействовало:

– Нет, нет, не надо, барин! – и опять нечленораздельное причитание.

Похоже все-таки человек, и скорее всего мужчина.

– Да все, все, не буду, – быстро сказал я, опасаясь, как бы его от страха не хватил удар, – Говори уже, кто ты такой и почему на людей кидаешься?

– Ян я, барин, Ян, из деревни за лесом, из Плаховки.

– Плаховки, не Плахово?

– Не, барин, Плахово дальше, то село большое, там и больница есть. Но оно дальше, верст двадцать от Плаховки.

Тут понятно в общем стало, что шансов засветло доехать у меня и не было. Кто из нас с трактирщиком спутал названия – уже не важно, тем более что это наверняка он, а кто еще-то?

– Ладно, с первым вопросом прояснили, а почему набросился-то?

– Оголода-а-а-л, -так жалобно завыл Ян, что у меня даже сердце сжалось. Только пару секунд спустя я осознал.

– В каком смысле оголодал? Ты меня что, есть собирался что ли? – начал грозно я, но услышал такие рыдания, что замахал руками и закричал: – да замолчи ты наконец, сейчас накормлю.

Лошадь хоть и убежала, но сумка с едой свалилась вместе со мной. Я достал оттуда хлеб с сыром. Немного, но на двоих хватит. Половину оставил себе, вторую дал Яну. Теперь вблизи получилось присмотреться к нему получше. Правда это не очень помогло. Худые пальцы, лицо, заросшее бородой, в которую он быстро-быстро запихивал еду, жадно чавкая и подбирая крошки. Кажется, второпях он даже палец прикусил, потому что внезапно зашипел и начал трясти рукой.

– Да не торопись ты, а то живот еще скрутит, – посоветовал я ему и дал воды. Воду он взял, а от совета отказался. Съел все и покосился на мою долю.

– Ты давай не наглей, а? – одернул я его, и тут же почувствовал себя виноватым: таким он выглядел жалким, – ты лучше скажи, что ты тут ночью делаешь?

Ну правда, не за едой же он в лес на ночь глядя пришел?

– Да тут и живу, барин, в землянке, неподалеку.

– В лесу в землянке? А зимой как же?

– Да я не знаю пока, только недавно тут поселился, – голос его дрогнул и, кажется, опять собирался свалиться в вой.

– Да постой ты, братец, нюни разводить.

Я задумался ненадолго. Ночь наступила, до поселка уже точно не дойти. Ночевать в лесу без укрытия – мало радости. Облака вон набежали, еще дождь ненароком пойдет. Тип, конечно, доверия не вызывал, но выбора особого тоже не было.

– Давай-ка так сделаем: пойдем в твою землянку. Там переночуем, а ты мне заодно расскажешь, что ты и кто ты. А взамен я тебе еще еды дам, идет?

При слове «еда» мой новый знакомый как-то оживился и мелко закивал головой. Во всяком случае я в темноте именно так это истолковал.

Он повел меня прямо сквозь лес, без каких-либо тропок, как будто видел в темноте. С детства, наверное, места знакомые, вот что значит местный. Даже не споткнулся ни разу, в отличие от меня. Я-то ногами поймал все корни и сучья, заодно и матерный словарь вспомнил. И вот уже когда фантазия иссякла, мы вышли к какой-то темной дыре в земле мод корнями деревьев. Я сначала даже не понял, что это дыра, просто бесконечно черное пятно.

– Это и есть твой дом?

– Да, барин. Землянку батюшка сработал. Он когда в лес ходил – на ночь иногда оставался. А как я подрос, он и меня с собой брал. Хворосту там запасти, силки поставить. А потом вот помер, с год назад, а землянка осталась.

Ян нырнул внутрь, там что-то сверкнуло, потом внутри разлился тусклый свет. Черное пятно превратилось в грязно-оранжевое. Я поежился и тоже вошел.

Внутри в общем-то это тоже была дыра. Хотя, наверное, чего-то иного от землянки ожидать не приходилось. Две лежанки и стол с масляной лампой на нем. Все грубо сделанное. Какая-то скудная утварь еще. На лежанках мешковина. Больше ничего. Даже запах никакой, просто земли и горелого масла. Жить даже летом тут, наверное, было не очень: можно ночью от холода и дуба дать. Хорошо, сегодня ночь теплая, хоть и облачная. Но, надо отдать должное, было чисто, мусора под ногами не было, только гладкий земляной пол.