Аксиома нулевой суммы

– Ты сегодня тихий, – заметила Лин, не оборачиваясь.

– Калибровка. Всегда немного выбивает.

– Что-то не так?

Он подумал о провале в когерентности. О крошечной дыре в данных.

– Нет. Всё в норме.

Это была полуправда. Технически всё было в норме – техник подтвердил, система работала штатно. Но «в норме» и «нормально» – не одно и то же.

Они ели в тишине, которая была не неловкой, а привычной. Двадцать три года брака научили их ценить моменты, когда не нужно заполнять пространство словами. Дерево на террасе продолжало петь, его мелодия доносилась сквозь приоткрытую дверь – фоновый звук, который становился почти незаметным, пока вдруг не обращаешь на него внимание.

– Ты знаешь, – сказала Лин, отложив вилку, – иногда я завидую тебе.

– Мне?

– Твоей памяти. Ты помнишь всё. Каждый момент с тех пор, как…

– С тех пор, как мне заменили половину мозга. Можешь говорить это вслух.

Она улыбнулась – чуть криво, как будто признавая, что он прав.

– Да. С тех пор. Ты помнишь каждый наш разговор, каждый ужин, каждую прогулку. А я… я забываю. Постоянно. Иногда ты рассказываешь мне о чём-то, что мы делали год назад, и я не помню. Совсем.

– Это нормально. Биологическая память избирательна. Она сохраняет эмоционально значимое, отбрасывает рутину.

– Я знаю. – Она помолчала. – Но иногда мне кажется, что я теряю что-то важное. Что-то, что должна была сохранить.

Элиас потянулся через стол, накрыл её ладонь своей.

– Я могу рассказать тебе всё, что ты забыла. В деталях.

– Не то же самое. – Она посмотрела на него. – Когда ты рассказываешь, это твоя память. Не моя. Как будто я смотрю фильм о собственной жизни, снятый кем-то другим.

– Я… – Он хотел сказать что-то утешительное, но не нашёл слов. Потому что она была права. Чужая память – это всегда чужая память, даже если это память о совместных моментах.

– Не грусти, – сказала она с лёгкой улыбкой. – Я не жалуюсь. Просто… размышляю. В последнее время много думаю о памяти. Наверное, из-за дерева.

– «Память воздуха».

– Да. Знаешь, почему я так его назвала? Не только потому, что оно помнит каждое дуновение. А потому, что воздух – это что-то невидимое. Мы дышим им, живём в нём, но не замечаем. И только когда его нет – понимаем, как он важен.

– Это метафора памяти?

– Может быть. – Она пожала плечами. – Или жизни. Или… чего-то ещё. Я не уверена. Искусство не обязано быть определённым.

Элиас подумал об этом. Он никогда не понимал искусства в том смысле, в каком понимала его Лин. Для него картина была набором пикселей, скульптура – геометрической формой, музыка – волновой функцией. Он мог анализировать, измерять, классифицировать – но что-то ускользало. Что-то, что Лин называла «душой», а он не имел слова для обозначения.

– Мне нравится, – сказал он. – Дерево. Правда нравится.

– Я рада.

Они закончили ужин, и Лин ушла принимать душ, чтобы смыть наконец хлорофилловую матрицу со щеки. Элиас остался в кухне, глядя в окно на вечерний Шанхай.

Город сиял. Миллионы огней – не тусклых, не мигающих, а ровных, постоянных – заливали улицы бесконечным потоком фотонов. Где-то внизу, в шестидесяти метрах под его ногами, текла жизнь: автономные капсулы скользили по своим маршрутам, люди выходили из домов, шли куда-то по своим делам, которые казались важными, пока были их делами, и переставали существовать, когда он отводил взгляд.

Восемь миллиардов человек на планете. Почти три миллиарда – с имплантами того или иного рода. Пятьсот миллионов – с квантовыми сопроцессорами, подобными его «Мнемозине». Каждый из них – такой же, как он: человек, который однажды решил, что преимущества перевешивают риски, и лёг на операционный стол, и проснулся кем-то немного другим.

Или не немного.

Он вернулся в кабинет.

Провал в когерентности не давал ему покоя. Логически он понимал, что это, скорее всего, ничего не значит. Статистический шум. Солнечная активность. Одна из тысячи мелких аномалий, которые случаются каждый день и не имеют последствий.

Но что-то – что-то глубоко в той части мозга, которая осталась биологической, – не хотело успокаиваться.

Он активировал рабочую станцию, вызвал доступ к базе данных Института. Его уровень доступа позволял просматривать агрегированную статистику по всем носителям имплантов, подключённых к сети. Не личные данные – это было бы нарушением приватности, – но общие паттерны.

Он ввёл запрос: провалы квантовой когерентности, 17 января 2080 года.

База данных отозвалась. И то, что она показала, заставило его замереть.

Провалы были не только у него. Они были у всех. У каждого носителя «Мнемозины-7» в городе. В стране. На планете.

Крошечные, наносекундные дыры в потоке данных. Все – в одно и то же время, с точностью до планковского интервала. Как будто что-то на мгновение выключило всю квантовую электронику на Земле и тут же включило обратно.

Элиас откинулся в кресле. Его руки – он заметил с отстранённым удивлением – слегка дрожали.

Это не могло быть солнечной активностью. Солнечные вспышки не создают синхронных провалов по всей планете. Они вызывают случайные, хаотичные помехи, зависящие от местоположения, ориентации, экранирования. Не это.

Может быть, какой-то сбой в глобальной сети? Неполадка в системе синхронизации времени, которой пользовались все квантовые устройства? Он проверил логи. Нет. Сеть работала штатно.

Он расширил запрос. Не только «Мнемозина-7». Все квантовые устройства. Все системы, использующие квантовую когерентность в своей работе.

Результат был тем же. Наносекундный провал. Планетарного масштаба. Синхронный до невозможности.

«Интересно», – подумал он, и тут же поймал себя на том, что использовал неправильное слово. Это было не «интересно». Это было «тревожно». Или «пугающе». Но эти слова требовали эмоциональной реакции, а он привык её подавлять.

Привычка. Полезная привычка. Сейчас – особенно.

Он копнул глубже. Если провал затронул все квантовые системы, значит, он должен был проявиться и в Казимир-реакторах. Они работали на тех же принципах – квантовая когерентность была основой их функционирования.

Доступ к данным реакторов был ограничен. Но у него были связи. Знакомства, накопленные за годы работы. Несколько сообщений, отправленных через защищённые каналы. И – через час – ответ.

Да, провал зафиксирован. В «Авроре» и во всех двенадцати реакторах Консорциума. Одновременно. Без объяснения.

«Мы расследуем», – писал его контакт. «Вероятно, артефакт измерений. Не волнуйся».

Элиас не волновался. Он не умел волноваться – или, точнее, умел отключать волнение, когда оно становилось контрпродуктивным. Но что-то внутри него – что-то, чему он не хотел давать имя, – настаивало, что «артефакт измерений» – это не ответ. Это отговорка.

Он посмотрел в окно.

«Аврора» стояла там, где стояла всегда – чёрная игла на фоне ночного неба, окружённая мягким сиянием стабилизаторных колец. Привычное зрелище. Обыденное.

И в этот момент шпиль мигнул.

Не погас. Не изменил цвета. Просто – на долю секунды – показался немного другим. Как будто реальность моргнула, и в этом моргании что-то сместилось.

Элиас смотрел, ожидая повторения. Но шпиль оставался неподвижным, чёрным, идеально стабильным.

Наверное, показалось. Усталость после калибровки. Напряжение от данных, которые не хотели складываться в логичную картину.

Он закрыл рабочую станцию.

– Элиас? – позвала Лин из спальни. – Ты идёшь?

– Да, – ответил он. – Сейчас.

Он встал, бросил последний взгляд в окно. «Аврора» стояла на месте. Неподвижная. Постоянная. Как и должна.

Как и должна.

Он выключил свет и пошёл к жене.

Элиас не спал.

Это случалось с ним редко – «Мнемозина» оптимизировала циклы сна, предотвращая большинство расстройств, от которых страдали обычные люди, – но иногда биологическая часть мозга брала своё. Сегодня была такая ночь.

Он лежал в темноте, слушая ровное дыхание Лин рядом. Она спала глубоко, как всегда: стоило ей коснуться подушки, и через пять минут она уже уплывала в какие-то свои миры, недоступные ему. Он завидовал этой способности – легко, без усилий, отключаться от реальности.

Потолок спальни был гладким, белым, абсолютно лишённым деталей. Минималистичный дизайн – дань моде, которую ни он, ни Лин не выбирали осознанно. Просто так выглядели современные квартиры. Так выглядел весь современный мир: чистые линии, пустые пространства, отсутствие всего лишнего.

«Лишнего». Интересное слово. Что такое «лишнее»? То, без чего можно обойтись? Но тогда лишним было бы почти всё – красота, искусство, поющие деревья на террасе. Человечество прекрасно обходилось без этого миллионы лет. И тем не менее…

Он повернул голову, посмотрел на Лин. Её лицо в темноте казалось моложе – разгладились морщинки у глаз, расслабились черты. Сорок четыре года. Они были вместе двадцать три из них. Больше половины её жизни. Меньше половины его – но он помнил каждый день с нечеловеческой точностью, и от этого их совместное время казалось ему бесконечным.

Когда он впервые предложил ей установить имплант – не такой, как у него, просто базовый нейроинтерфейс, который улучшил бы память и концентрацию, – она отказалась. Не агрессивно, не пренебрежительно – просто сказала: «Мне нравится забывать. Это делает воспоминания ценными».

Он тогда не понял. Теперь, спустя годы, начинал понимать – хотя бы краем сознания. Когда помнишь всё, ничто не кажется особенным. Каждый момент одинаково яркий, одинаково доступный. И в этом равенстве теряется что-то важное.

Но это понимание было скорее интеллектуальным, чем эмоциональным. Он не мог по-настоящему почувствовать, как это – забывать. Слишком давно прошёл точку невозврата.

Элиас осторожно выскользнул из-под одеяла, стараясь не разбудить Лин. Накинул халат, вышел из спальни, прошёл через гостиную на террасу.

«Память воздуха» стояла в темноте, едва различимая на фоне ночного неба. Но она не молчала – мелодия продолжалась, тише и медленнее, чем вечером. Ночная песня. Колыбельная для мира, который не слушал.

Элиас подошёл к перилам террасы. Шанхай раскинулся перед ним – океан огней, простирающийся до горизонта. Где-то там, за рекой, за лесом небоскрёбов, возвышалась «Аврора».

Он смотрел на шпиль и думал о провалах.

Наносекунда – это ничто. Меньше, чем взмах крыла колибри, меньше, чем один такт процессора самого простого смартфона. Человеческое восприятие не способно зафиксировать такой короткий промежуток времени. И тем не менее – что-то произошло в эту наносекунду. Что-то глобальное, синхронное, необъяснимое.

Может быть, это вообще не имело значения. Может быть, он раздувал из мухи слона, как говорила его мать, когда он, ещё ребёнком, находил проблемы там, где их не было. «Ты слишком много думаешь, Элиас. Иногда вещи – просто вещи».

Но иногда вещи – это симптомы.

Он вспомнил свою первую научную работу, написанную ещё в аспирантуре. О ранней диагностике нейродегенеративных заболеваний по микроаномалиям в паттернах мозговой активности. Тогда он показал, что болезнь Альцгеймера можно обнаружить за десять лет до первых клинических симптомов – по крошечным изменениям в синхронизации нейронов, которые никто не считал значимыми.

«Мелочи важны», – написал он в заключении. – «Особенно те, которые повторяются».

Провал в когерентности повторился. Он проверил данные за последнюю неделю, и нашёл ещё три таких же эпизода. Мельче, короче, но структурно идентичные. Крошечные дыры в ткани реальности, которые появлялись и исчезали, не оставляя следов.

Или оставляя?

Он не знал. И это незнание – впервые за долгое время – беспокоило его по-настоящему.

«Память воздуха» сменила тональность, и Элиас вздрогнул. Звук стал ниже, тревожнее – как будто дерево уловило изменение в атмосфере, которое он сам не заметил. Он посмотрел на небо.

Звёзды были на своих местах. Луна – тонкий серп – висела над горизонтом. Всё как обычно. Всё как должно быть.

И всё же…

Он снова посмотрел на «Аврору».

Шпиль мигнул.

Нет. Не мигнул. Мерцнул. Как пламя свечи на ветру, как изображение на сбоящем экране. Едва заметно. Почти незаметно.

Почти.

Элиас смотрел, не отрываясь. Секунда. Две. Пять.

Снова. Мерцание. Или – нет?

Может быть, он видел то, что хотел увидеть. Может быть, тревога, которую он старался подавить, прорывалась через зрительную кору, создавая иллюзии. Такое бывает. Особенно ночью. Особенно когда устал.

Но «Мнемозина» не уставала. И «Мнемозина» зафиксировала: да, мерцание было. Реальное. Измеримое. 0,003-секундное отклонение в оптическом диапазоне.

Элиас простоял на террасе ещё час, глядя на «Аврору». Шпиль больше не мерцал – или мерцал настолько редко, что он не мог поймать момент. «Память воздуха» тихо пела рядом, и её песня постепенно становилась спокойнее, как будто дерево решило, что тревога миновала.

Может быть, и так. Может быть, всё это – ничего. Статистический шум, оптические иллюзии, нервы учёного, который слишком много работает.

Лин так и сказала бы. «Ты слишком много работаешь, Элиас. Иногда вещи – просто вещи».

Он вернулся в спальню. Лёг рядом с женой. Закрыл глаза.

Но ещё долго не мог уснуть.

Утро пришло серое и промозглое – редкость для Шанхая, где климат-контроль поддерживал комфортную погоду круглый год. Но сегодня туман пробрался в город откуда-то с моря, и здания за окном казались призраками самих себя.

Элиас проснулся раньше Лин. Принял душ, оделся, приготовил завтрак – всё механически, на автопилоте, пока мозг продолжал обрабатывать вчерашние данные.

Провалы когерентности. Мерцание шпиля. Синхронные аномалии по всей планете.

Он снова и снова прокручивал информацию, ища паттерны, связи, объяснения. И не находил ничего, что удовлетворило бы его.

– Ты выглядишь так, будто не спал, – сказала Лин, появляясь в кухне.

– Спал. Немного.

– Калибровка?

– Да. Наверное.

Она села напротив, взяла чашку кофе, которую он приготовил. Посмотрела на него внимательно.

– Что случилось?

– Ничего. – Он поймал себя на том, что снова лжёт. Или не лжёт – просто не говорит всей правды. – Мелкие странности в данных. Ничего серьёзного.

– Настолько несерьёзного, что ты не спал всю ночь?

Элиас промолчал.

Лин вздохнула – не раздражённо, а с той терпеливой нежностью, которую она приберегала для моментов, когда он замыкался в себе.

– Ты знаешь, что я не буду настаивать. Но если хочешь поговорить…

– Я знаю.

Они завтракали в тишине. Туман за окном сгущался, превращая город в абстракцию – размытые пятна света, нечёткие контуры зданий. «Аврора» была не видна.

– Мне нужно в студию, – сказала Лин, вставая. – У меня сегодня встреча с куратором музея. Хотят обсудить персональную выставку.

– Поздравляю.

– Пока рано. – Она улыбнулась. – Но спасибо.

Она подошла, наклонилась, поцеловала его в лоб.

– Не работай слишком много, – сказала она. – И попробуй поспать нормально сегодня ночью.

– Попробую.

Она ушла, и квартира снова стала тихой. «Память воздуха» на террасе пела – утреннюю песню, иную, чем ночная. Более яркую, более живую.

Элиас вернулся в кабинет.

Данные ждали его – столбцы цифр, графики, логи. Он знал, что должен отправить запрос в Консорциум, официально сообщить об обнаруженных аномалиях. Это было правильно. Протокол.

Но что-то удерживало его. Может быть, опасение, что его примут за параноика. Или понимание, что Консорциум, скорее всего, уже знает – и ничего не делает. Или просто… любопытство. Желание разобраться самому, прежде чем передавать проблему другим.

Он снова открыл базу данных. Расширил поиск. Не только сегодня – за последний год. Не только Земля – все системы Солнечной, все спутники, зонды, станции.

Результаты загружались медленно – слишком много данных для мгновенной обработки даже его оптимизированной системой. Но постепенно картина проявлялась.

Провалы были не новостью. Они регистрировались уже несколько лет – редкие, незначительные, списанные на фоновый шум. Но их частота росла. Медленно, едва заметно – но неуклонно. Как температура больного перед началом лихорадки.

«Вот оно», – подумал Элиас. – «Симптом».

Но симптом чего?

Он не знал. И – впервые за долгое время – это незнание не раздражало его, а пугало.

День прошёл в работе – не над провалами, а над обычными проектами. Интерфейс для пациента Чжоу. Консультация с коллегами из Пекинского института. Видеоконференция с американскими партнёрами. Рутина, которая помогала не думать о том, о чём он не хотел думать.

Но мысли возвращались. Снова и снова.

Вечером он вышел на террасу. Туман рассеялся, и город снова сиял своим обычным светом. «Аврора» стояла на горизонте – чёрная, неподвижная, идеально стабильная.

Он смотрел на неё долго.

Шпиль не мерцал.

Конечно, не мерцал. Вчера ночью – это была усталость. Или тревога. Или игра воображения. Рационально мыслящий человек должен принять самое простое объяснение.

Элиас Вонг был рационально мыслящим человеком.

Он вернулся в квартиру, закрыл дверь на террасу, налил себе стакан воды.

И только тогда позволил себе признать: что-то было не так. Что-то в мире – или в нём самом – начинало меняться. Едва заметно. Почти незаметно.

Почти.

Он выпил воду, поставил стакан в раковину.

Завтра он отправит запрос в Консорциум. Официальный. По протоколу.

А сегодня – сегодня он попробует поспать.

Лин вернулась поздно, усталая, но довольная – встреча с куратором прошла хорошо, выставку назначили на март. Она рассказывала об этом, пока они лежали в постели, и её голос звучал счастливо, и Элиас слушал, и кивал, и говорил правильные слова в правильных местах.

Но часть его – та часть, которую он не мог контролировать, – продолжала думать о провалах. О мерцании. О симптомах болезни, которую он ещё не понимал.

Лин уснула. Он остался лежать в темноте, глядя в потолок.

Где-то за стеной, на террасе, «Память воздуха» пела свою ночную песню.

А за горизонтом «Аврора» продолжала извлекать энергию из пустоты – бесплатно, бесконечно, неисчерпаемо.

Бесплатный обед.

Элиас закрыл глаза.

Вселенная не раздаёт бесплатных обедов.

Это он знал точно.

Он просто пока не знал, какой счёт придётся оплатить.

Сон пришёл – неглубокий, тревожный, полный образов, которые ускользали при пробуждении. Он видел что-то: геометрические формы, складывающиеся и разворачивающиеся, как оригами из чистого света. Звуки, похожие на песню дерева Лин, но искажённые, замедленные, как будто воспроизводимые в другом измерении.

И – в самом конце, перед тем как он проснулся – лицо. Не человеческое, не машинное. Что-то между.

Он открыл глаза.

За окном занимался рассвет. Новый день.

Элиас лежал неподвижно, позволяя остаткам сна раствориться в утреннем свете. «Мнемозина» сохранила всё – каждый образ, каждый звук, – но сны не подчинялись логике бодрствующего разума. Они были другим языком, который он так и не научился понимать.

Рядом спала Лин. Её дыхание было ровным, спокойным.

Он осторожно встал, оделся, вышел в гостиную.

Квартира была залита мягким утренним светом. Фотонные панели ещё не включились – в этом не было необходимости. Достаточно было солнца.

Элиас подошёл к окну.

«Аврора» стояла на горизонте. Чёрная игла на фоне золотого неба.

Он смотрел на неё – секунду, две, пять – и ничего не происходило.

Ничего.

А потом – едва заметно, почти неуловимо – шпиль мерцнул.

Как будто моргнул.

Элиас замер.

Снова. Мерцание. Чуть дольше, чем вчера. Чуть заметнее.

Он не отводил взгляд. «Мнемозина» фиксировала всё – оптические данные, временные метки, параметры отклонений.

Ещё раз. И ещё.

Это не было иллюзией. Не было усталостью. Не было игрой воображения.

Что-то происходило.

Что-то, чему он пока не имел названия.

Но он знал – с той холодной уверенностью, которую давал ему квантовый мозг, – что это только начало.

Шпиль мерцал.

А мир продолжал жить, не замечая.

Пока.

Глава 2: Шум в системе

Женева, 19 января 2080 года

Имя Амары Оконкво Элиас впервые услышал в 2071 году – на конференции по квантовой космологии в Сингапуре, куда его пригласили как восходящую звезду нейро-архитектуры. Он тогда только что защитил вторую диссертацию и работал над прототипом «Мнемозины-4», и мир казался ему понятным, предсказуемым, укладывающимся в уравнения.

Оконкво выступала в последний день, в неудобном послеобеденном слоте, когда большинство участников уже думало об ужине и вечерних развлечениях. Элиас остался в зале скорее из вежливости, чем из интереса – теоретическая физика была не его областью.

Но то, что она говорила, заставило его забыть о времени.

«Мы не понимаем, откуда приходит энергия», – сказала она тогда, стоя перед залом, где сидело меньше сорока человек. Невысокая темнокожая женщина с короткими седеющими волосами и голосом, который не нуждался в микрофоне. «Консорциум Казимира утверждает, что вакуумные флуктуации бесконечны. Это неверно. Квантовый вакуум – это не бездонный колодец. Это кредитная линия. И рано или поздно придёт счёт».

Зал молчал. Кто-то кашлянул. Кто-то проверил сообщения на нейроинтерфейсе.

«Я не говорю, что Казимир-реакторы опасны», – продолжала она. «Я говорю, что мы не знаем, опасны они или нет. Мы запустили глобальную энергетическую революцию, не понимая фундаментальных принципов, на которых она основана. Это не наука. Это азартная игра».

После выступления к ней подошли трое: журналист из научно-популярного издания, молодой аспирант с горящими глазами и Элиас.

Журналист хотел сенсацию. Аспирант хотел автограф. Элиас хотел понять.

«Вы говорите о термодинамическом балансе», – сказал он ей тогда. «Но энергия вакуума – это не то же самое, что тепловая энергия. Законы термодинамики применимы к макросистемам, не к квантовым флуктуациям».

Она посмотрела на него – внимательно, оценивающе.

«Вы нейро-архитектор», – сказала она. Не вопрос, констатация. «Вонг, верно? Я читала вашу работу о квантовой когерентности в биологических системах. Неплохо».

«Спасибо».

«Вы правы, что классическая термодинамика не применима напрямую. Но информационная термодинамика – применима. Принцип Ландауэра. Стирание одного бита информации требует минимальной энергии. Информация физична. А Казимир-реакторы не просто извлекают энергию – они создают информационный дисбаланс».

Элиас не всё понял тогда. Но запомнил.

И теперь, девять лет спустя, глядя на данные о планетарных провалах когерентности, он вспомнил её слова.

Кредитная линия. Счёт.

Связаться с Амарой оказалось проще, чем он ожидал. Её контактные данные были в открытом доступе – Институт теоретической физики в Женеве, где она работала последние пятнадцать лет. Он отправил сообщение в семь утра по шанхайскому времени, не рассчитывая на быстрый ответ.

Ответ пришёл через одиннадцать минут.

«Доктор Вонг. Я ждала, когда кто-нибудь из вашей области заметит. Позвоните мне. Срочно».

Он позвонил.

Голографическое изображение Амары материализовалось в его кабинете – она выглядела старше, чем он помнил. Морщины вокруг глаз стали глубже, волосы совсем побелели, а во взгляде появилось что-то такое, чего не было девять лет назад. Усталость. Не физическая – экзистенциальная.

– Доктор Оконкво.

– Амара. Мы оба слишком стары для формальностей. – Она чуть улыбнулась, но улыбка не достигла глаз. – Показывайте, что вы нашли.

Элиас вывел на экран данные: графики провалов когерентности, временные метки, корреляционный анализ. Он объяснял методично, по пунктам, как привык делать на научных конференциях. Амара слушала молча, изредка кивая.

Когда он закончил, она несколько секунд не отвечала.

– Вы заметили это только сейчас, – сказала она наконец. Не упрёк, просто констатация.

– Я не физик. Квантовая когерентность в моей области – это характеристика нейроинтерфейсов, не вакуума.

– Я знаю. – Она откинулась в кресле. На заднем плане Элиас видел её кабинет: старые книги на полках, настоящие бумажные книги, как у него самого; какие-то растения в горшках; фотография – слишком далеко, чтобы разглядеть лица. – Я наблюдаю это уже три года. Может быть, четыре. Точную дату начала установить сложно, потому что сначала сигнал был слишком слабым. Тонул в шуме.

– Три года? – Элиас почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в груди. – И вы не сообщили?

– Сообщила. Кому только не сообщала. – Горечь в её голосе была осязаемой. – Консорциуму. Научным журналам. Правительственным агентствам. ООН. Знаете, что они отвечали?