Постмодерн между модерном и контрмодерном

Сделав это важное переформулирование, необходимо сделать общую перепостановку проблемы. Она должна касаться соотношения понятий «до-модерн», «модерн» и «постмодерн». Хочу обратить внимание на то, что Павлов, занимаясь анализом множества способов преодоления постмодерна, никак не соотносит это с реальностью модерна, а тем более – с реальностью до-модерна. Очевидно, он предполагает, что постмодерн в достаточной мере преодолевает модерн, чтобы можно было говорить о преодолении первого, не упоминая о втором. С точки зрения моей позиции, это методологически некорректный подход. То, что считается реальностью постмодерна (вторая четверть ХХ века и далее), сформировалось и развертывается на основе принципов модерна. То есть постмодерн не может считаться отрицанием модерна. Постмодерн развивается на основе реализованного модерна, отрицая не модерн как таковой, а ту его реализацию, которая сложилась к середине ХХ века. Можно сказать, что постмодерн является предельным вариантом реализационной самокритики модерна. В этом смысле гипермодерн Оже (как позитивная сторона постмодерна) является доведением принципов модерна до предела.

Всё сказанное должно убеждать в том, что говорить о постмодерне (и способах его преодоления) невозможно, не учитывая модерн и до-модерн. Если мы посмотрим на семантическое противопоставление понятий «места» и «не-места» у Оже, то у нас появится противопоставление «до-модерна» и «модерна». Понятие «постмодерн» окажется вытесненным на периферию (что и демонстрируется тем, что в тексте книги Оже употребление этого понятия можно пересчитать по пальцам). Вместо этого гипермодерну противопоставляется семантика понятия «места». Но последнее логически связано с исследованием традиционных, «примитивных» обществ. Оже выступает в роли антрополога, который переходит от исследования «примитивных» («дальних») миров к современному («ближнему») миру. Противопоставление «места» и «не-места» оказывается противопоставлением до-модерна и модерна.

Но возникает вопрос: почему Оже использует понятие «гипермодерн», а не «модерн»? Почему Оже вообще не стремится построить историческую перспективу? Очевидно, по той же причине, по которой и Павлов не хочет её строить. И тот и другой считают, что о постмодерне (и постпостмодерне) можно говорить, не обращаясь к модерну. С моей точки зрения, это является методологическим дефектом. Попытки делать это должны приводить к различным недопониманиям. Вот так и получается, что Павлов, говоря о сверхмодерне, проходит мимо того смысла понятия «гипермодерн» у Оже, который указывает на модерн, а не постмодерн. В то же время Оже, говоря о «местах» и «не-местах», не поднимается на уровень исторической рефлексии.

2. Переход от «мест» к «не-местам» как переход от культуры к посткультуре-интеркультуре

Я хочу предложить именно историческую рефлексию относительно концепции Оже. Для этого мне необходимо ввести такую систему понятий, которая будет соизмерима с понятиями «места» и «не-места». Здесь я воспользуюсь теми исследованиями социокультурной логики модерна, которые проводились мною на протяжении ряда лет. Модерн в моей интерпретации можно считать мировой посткультурной революцией. Противопоставление «до-модерн – модерн» можно заменить на противопоставление «культура – посткультура-интеркультура». Под «культурой» (в кавычках) можно понимать тот тип социокультурной организации, который у Оже связан с понятием «места».

Вот как Оже говорит о «месте»: «Мы будем… использовать термин „антропологического места“ в отношении… конкретной и символической конструкции пространства, которое само не размещает в себе противоречия и перипетии общественной жизни, но является точкой референции для тех из них, которые с ним связываются, каким бы скромным и ограниченным оно ни было. Это вдобавок связано с тем, что любая антропология является антропологией антропологий других, и с тем, что место – антропологическое место – одновременно является смыслоорганизующим принципом для тех, кто его населяет, и принципом, обеспечивающим познаваемость для наблюдателя. Антропологическое место разномасштабно. Кабильский дом, разделенный на теневую и светлую стороны, мужскую и женскую части; дома народов мина или эуэ, которые имеют внутренние legba, предохраняющие спящего от его собственных непроизвольных движений, и legba пороговые, защищающие его от агрессии извне; дуалистические организации, отражающиеся на земле в форме очень материальных и видимых границ и управляющие прямым или косвенным способом альянсами, обменами, играми, религиями; деревни эбрие и атье, чье пространственное деление на три части является организующим принципом жизни родов и возрастных групп, – это лишь некоторые из мест, анализ которых имеет смысл, поскольку они сами были наделены смыслом, и каждое новое взаимодействие с ними, каждое ритуальное повторение подтверждает и подкрепляет потребность в нем»22.

Если обобщить, то «место» является тем структурированным символическим пространством-временем, которое составляет традиционное понимание культуры. Можно сказать, что традиционные культуры («культуры» в моей терминологии) являются системами сложно организованных «мест». Для Оже «места» – это структуры, в которых индивид обретает идентичность, систему социальных отношений и историю. Таким образом, «культуры» являются системами, в которых утверждаются и транслируются идентичности, фиксированные отношения и истории. Если говорить более обобщенно, то «культуры» представляют собой системы коллективной организации, создающие фиксированное смысловое поле для всех индивидов, которые в них рождаются и существуют. Это их позитивное определение. Говоря о структуре «мест», Оже неявно подразумевает их позитивное понимание.

Теперь можно перейти к соответствию «не-мест» понятию «посткультура». Следует обратить внимание на то, что «не-места» определяются не только структурно, но и ценностно. Как говорит Павлов, «для Оже пространство – это не-места, то есть „места, которые не являются антропологическими“ и которые нельзя определить ни через историю, ни через идентичность, ни через связи. Поэтому не-места предполагают отсутствие истории и даже её упразднение. <…> Экзистенциальное измерение концепции Оже заключается в том, что в не-местах человек проживает свое одиночество, „выходит за пределы себя“ и утрачивает (истощает) собственную индивидуальность»23. Из этого следует, что «не-места» являются структурно-символическими отрицаниями «мест». Что это значит? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно обратить внимание на ценностную характеристику «не-мест». Она строго негативная. В «не-местах» человек истощает себя, теряет свою идентичность, связи и историю. Таким образом, определение «не-места» является чисто отрицательным. Здесь стоит отметить, что Оже не хочет выходить на уровень обобщений, достаточный для того, чтобы увидеть позитив в логике «не-мест» и негатив в логике «мест».

С моей стороны, я хочу сделать именно это и прочертить связь между понятиями «не-места» и «посткультура». Прежде всего, следует указать на то, что логика формирования «не-мест» у Оже оказывается слишком локальной. Он не желает выходить на уровень таких обобщений, которые выражаются понятиями «до-модерн» и «модерн». Я же хочу сделать именно это. Революцию модерна как социокультурную революцию можно описать как переход от «культурной» социокультурной архитектуры к «посткультурно-интеркультурной». «Культурную» архитектуру можно считать социокультурным пространством, наполненным системами типа «культура». Я уже упоминал этот тип социокультурной организации. Будем считать, что «культура» задает для индивидов, находящихся в ней, систему идентичности, связности и истории (если говорить в терминах Оже). Говоря другими словами, «культура» создает социально-символическую организацию иерархического типа, в которой каждый отдельный человек приписан к определённому месту в иерархии, и для него задана соответствующая жизненная программа. Человек не должен выдумывать для себя жизненный путь; он обязан следовать предзаданной ему программе. Если считать, что модерн стал социокультурной революцией, то смысл такой революции можно сформулировать как ответ на те жизненные вызовы, которые создала «культурная» социокультурная архитектура.

Описывая «культурную» систему как систему «мест», необходимо указать на негативный смысл этого понятия. «Место» не только дает возможность индивиду быть причастным к идентичности, отношениям и истории, но и приговаривает к ним, делает отдельного человека материалом для борьбы систем. Если говорить о размерностях «система – индивид» и «система – система», то структура «мест» утверждает «человека пассивного», для которого его приписанность к социально-символической структуре должна пониматься позитивно. Но если она рассматривается негативно, если человек внутри такой системы становится всё более активным, то, борясь за утверждение своего активного статуса, он, во-первых, будет стремиться к выходу за пределы предписанных ему «мест», а во-вторых, будет бороться за утверждение новой социокультурной архитектуры. Такую архитектуру можно определить по её отрицанию. Это будет архитектура «не-мест». В позитивном смысле это будет пространство свободы, возможности для человека творить свою жизнь, создавать новые смыслы жизни и новые социальные формы. Какие именно это будут формы и смыслы? Типологически они могут быть описаны как «не-места» (в терминологии Оже).

Переход к такой социокультурной архитектуре можно называть «посткультурной» революцией. Если «культурная» архитектура накладывала ограничения на каждого отдельного человека в рамках своего смыслового мира, а этот смысловой мир сковывал творческую суть человека, то рождающийся «человек активный» должен был бороться за возможность выхода за пределы предзаданных идентичностей, связей и истории. Он должен создавать «пост-идентичностный» и «пост-исторический» мир. Если считать, что главным в этом процессе является выход человека за пределы до-модерновых систем, «культур», то мы получим условную «посткультуру». Однако здесь также можно говорить об «интеркультурной» архитектуре. Она будет двухуровневой и состоять из «мест» и «не-мест». В той мере, в какой будут оставаться структурно-символические остатки систем «мест», можно будет говорить о «культурном» слое. В той мере, в какой будет формироваться единая для всего человечества система «не-мест», можно будет говорить о «посткультурном» слое.

Развертывание модерна (от эпохи Возрождения до настоящего времени) можно рассматривать как серию реформ и революций, каждая из которых переводила какую-то часть до-модернового мира в модерновый, то есть превращала «места» в «не-места». На каждом шаге увеличивалась система «не-мест», то есть новая реальность становилась все более соответствующей возможностям для каждого отдельного человека проявлять свою инновационную сущность, быть в той или иной мере свободным по отношению к традиционным идентичностям, связям и историям. Множества «культур» преобразовывались в мировую «интеркультуру» с постоянным увеличением «посткультурной» составляющей. При этом можно говорить о том, что вместо старых «культурных» областей создавались новые. Это можно описать как превращение «не-мест» в «новые места». При этом создавались соответствующие комплексы идентичностей, связей и истории. Если для средневекового мира в определение «места» входила религия и феодальная структура (наряду с другими определенностями), то для новоевропейского мира сформировались представления о нациях. Национальные государства стали новыми «местами». Власть религиозно-феодальных «культур» была заменена властью «культур» национальных. Если считать, что Первая мировая война стала мировой войной наций, то тот негатив, который она породила, стал вызовом, ответом на который стала идея интернациональности. Точнее, следует говорить о всех таких войнах как о вызове для идеи интернационализма. Реализация этой идеи должна была создавать мировую систему «не-мест». Эта система должна была иметь позитивное определение как способ выхода из-под власти разного рода «культурных» миров, превращающих каждого отдельного человека в расходный материал для борьбы материализованных смыслов и идентичностей.

Важно подчеркнуть, что «места» и «не-места» можно интерпретировать двояко. Я уже говорил, что для развертывающегося модерна «места» олицетворяли собой системы, сковывающие индивидуальную свободу и творческие возможности человека. Они заставляли его быть «человеком пассивным», реализующим через себя жизненные позиции иерархической социокультурной системы. Они превращали его в расходный материал в борьбе таких систем. Революция модерна может рассматриваться как глобальный ответ на исторический вызов до-модернового мира, наполненного системами «мест». Такой ответ создавал новую мировую архитектуру как глобальную систему «не-мест». Позицию, которая утверждает позитивный смысл «не-мест», можно назвать про-модерновой.

Но возможна и противоположная интерпретация. Система «не-мест» может быть проинтерпретирована отрицательно. Именно такую интерпретацию предлагает Оже. В «не-местах» человек оказывается тем, кто постоянно утрачивает нечто исходное и позитивное: идентичность, связи и историю. Там человек переформатируется, проживает свое одиночество, истощает и утрачивает собственную индивидуальность. Позицию такого типа можно назвать контр-модерновой. В разных вариантах эта позиция создает градиент от религиозно-культурного фундаментализма до ностальгии по утраченным идентичностям и смыслам.

Подводя итог сказанному, хочу обратить внимание на то, что я построил историческую перспективу, связывающую понятия «до-модерн», «модерн», «постмодерн» и «гипермодерн». Эту перспективу можно описать, используя введенные Оже понятия «места» и «не-места». Историческая перспектива выстраивается как конструкция «до-модерн – модерн – постмодерн-гипермодерн». «До-модерновый» мир будет тем, который наполнен системами субординированных и координированных «мест». «Модерн» будет тем миром, который расформировывает системы «мест» и создает то, что можно назвать «не-местами» (системами «не-мест», мировой системой как системой «не-мест»). «Гипермодерн» будет определенной точкой максимальной реализации логики модерна, в которой процесс создания «не-мест» приобретет тотальный характер. «Постмодерн» (как логика борьбы с метанарративами) будет другой стороной «гипермодерна». Он будет выявлять и критиковать все те контексты, которые можно было бы обозначить как власть старых или новых «мест». Эту двойственность я обозначил в конструкции «постмодерн-гипермодерн». Так понимаемый гипермодерн не будет преодолением постмодерна, он действительно будет его второй стороной.

Позиция Оже выглядит как позиция ностальгии по утраченным «местам». В этом смысле она стоит в ряду множества других позиций, каждая из которых, так или иначе подключаясь к традиционным-примитивным культурам через антропологические исследования, акцентирует негативный смысл модерна, его логику «не-мест» и позитивный смысл традиционных «мест» (в качестве яркого примера можно привести книги Карлоса Кастанеды). Хотя Оже говорит о гипермодерне, его позицию можно назвать контр-модернистской (в варианте ностальгии по традиционным «местам»).

3. Революция модерна: преобразование «мест» в «не-места» и формирование «новых мест»

На следующем шаге анализа мы рассмотрим глобальные аспекты современности (трансформации), которые акцентирует Оже: избыток событий, избыток пространства и индивидуализация референций. Трансформации пространства и времени можно объединить. Тогда мы получим избыточность событий при «уменьшении» пространственно-временных масштабов земного мира. К этому будет добавлена трансформация, связанная с эго индивида, которую Оже называет индивидуализацией референций. Мы не можем говорить об этих трансформациях как о тех, которые относятся только ко времени «после модерна», мы должны подчеркнуть, что все это – аспекты самого модерна.

Если рассматривать глобальный аспект современности, связанный с эго индивида (индивидуализацией референций), то мы должны говорить об индивидуализации человека. В рамках «культурной» архитектуры для каждого конкретного человека была задана система «мест» и отношений, которые он должен был реализовывать через себя. Переход к «посткультуре» должен был стимулироваться стремлением к преодолению связанности индивида с системой «мест». «Человек пассивный» должен был превратиться в «человека активного». Точнее сказать, в той степени, в какой человек до-модернового мира становился активным, способным индивидуализировать свое отношение к миру, он должен был утверждать те или иные формы «человека активного» как фундаментальное представление. Но активный человек по-новому проявляет себя в земном мире. Если стратегия «человека пассивного» предполагала, что система мира уже предзадана ему, и остается только следовать логике этой предзаданности, то стратегия «человека активного» утверждала противоположное: человек может менять тот мир, в котором он находится. Если прежняя стратегия направляла человека к тому, чтобы «понимать» мир (обосновывать его неизменность), то новая стратегия утверждала необходимость менять мир. Человек может и должен познавать и изменять мир. Если мы сделаем проекцию этой стратегии на понятия «пространство» и «время» (в их антропологическом смысле), то получим те глобальные аспекты современности, о которых говорит Оже. Человек модерна становится все более сознательным и реализует себя в качестве «человека активного». Через эту активность он создает события, причем объем событий постоянно растет. Человек меняет себя и мир. Человек познает себя и мир. Если до-модерновый человек жил в фиксированном горизонте событий, то человек модерна постоянно увеличивает событийность мира, перемещается по миру, изменяя его в разных местах.

Вот так и возникают те самые глобальные аспекты современности. Еще раз можно подчеркнуть, что они являются продуктом не постмодерна и не гипермодерна, а самого модерна. Другое дело, что процесс развертывания этих аспектов в ХХ веке приобрел характер «гиперпроцесса». Человек модерна освобождается от власти системы «мест» в их негативном смысле. Если «места» сохраняются, то отношение к ним индивидуализируется. Можно говорить о трансформации системы «мест». При этом, как я уже отмечал, не только расформировываются старые «места», но и формируются новые. В качестве примера можно привести создание наций и национальных государств. Понятие «нация» можно рассматривать как то, которое отражает логику новых коллективных «мест». С топологией этих «мест» и логикой их конфликтности связаны войны Нового времени, особенно мировые войны XX века. В качестве альтернативы «нациям» сформировалась идея интернационализма, которая в рамках марксистской программы претендовала на превращение «национальных мест» в глобальное интернациональное «не-место». Однако марксистская программа, реализованная в СССР, сама стала «новым местом», включившись в логику мировых и локальных конфликтов, холодной войны второй половины ХХ века.

Подобные процессы показывают непростую логику формирования и расформирования «мест» и «не-мест». В этой логике можно рассмотреть те реальности, которые соответствуют понятиям «постмодерн», «гипермодерн» и «контр-модерн». Гипермодерн будет соответствовать гиперпроцессу расформирования «мест» и попыткам сформировать мировую систему как глобальное «не-место». Постмодерн будет соответствовать рефлексии второй половины ХХ века, направленной на расформирование глобальных и локальных «мест». Постмодерн подразумевает, что каждое «место» описывается своим метанарративом (или системой метанарративов). Каждый метанарратив устанавливает свою идентичность, связность и историзм конкретного «места». Таким образом, постмодерн и гипермодерн будут двумя сторонами одного процесса борьбы с логикой глобальных и локальных «мест», их властью над индивидуальным человеком и их противопоставлением друг другу. В противоположном направлении будет действовать контр-модерн. Он будет искать возможность вернуть логику «мест».

4. Контр-модерн как движение «нового заколдовывания» мира

Вот как Оже присоединяет к разговору о «не-местах» возможность бесконечного восстановления логики «мест».

«Три аспекта феномена избыточности, которыми мы попытались охарактеризовать ситуацию гипермодерна (избыток событий, избыток пространства и индивидуализация референций), позволяют постичь гипермодерн без игнорирования его сложностей и противоречий, но и без превращения его в горизонт потерянной современности, за который невозможно заглянуть, и потому остается лишь отыскивать ее следы, описывать ее реликты и систематизировать архивы. XXI век будет веком антропологии – не только потому, что рассматриваемые нами три аспекта избыточности составляют не что иное, как современную форму вечного для антропологии „сырья“, но и потому, что в ситуациях гипермодерна (как и в тех ситуациях, которые исследовали антропологи под названием „аккультурации“) компоненты накапливаются, не разрушая друг друга. Поэтому мы заранее можем уверить тех, кого влечет к традиционным объектам антропологии (от альянса до религии, от обмена до власти, от владения до колдовства): они далеки от исчезновения как в Африке, так и в Европе. Однако они вновь обретут значение (трансформировав прежние смыслы) наряду со всем остальным в новом, ином мире, причины и причуды которого предстоит понять как нынешним антропологам, так и их коллегам в ближайшем будущем»24.

Проанализируем сказанное.

Что можно увидеть в этом высказывании? Убеждение в том, что современный глобальный мир (как глобальное «не-место» или система «не-мест») не превратится в то, что окончательно сделает человека атомизированным и одиноким, оторванным от культурных корней: идентичности, связности и истории. Можно увидеть контр-модерновую направленность в её ностальгическом варианте.

В качестве примеров этой направленности можно привести феномены ХХ века. Я уже говорил о книгах Карлоса Кастанеды как одном из самых ярких феноменов перехода от современного мира как множества «не-мест» к традиционным «местам». Но для него современность, система «не-мест», не была прорисована слишком негативно. Есть другие примеры, которые как раз наполняют современность предельно негативным содержанием. Можно взять два советских фильма конца 70-х гг. ХХ века: «Прощание с Матёрой» Э. Климова и «Сталкер» А. Тарковского.

Сюжет «Прощания с Матёрой» показывает переход от деревенского мира к городскому. Создается водохранилище, которое должно поглотить множество деревенских поселений, одно из которых называется Матёра. Подробно рассматривается процесс поглощения этого поселения новой реальностью. Достаточно чётко прорисовывается противопоставление «деревня – город» как противопоставление сакрального пространства-времени и того, что лишено этой сакральности. Если выражать это в терминах Оже, то получится противопоставление «места» и «не-места». В деревне как «месте» человек пронизан связями с тем, что его окружает. Это внутренние духовные связи, можно даже сказать, мистические. Сам процесс прощания с Матёрой для тех жителей, которые укоренены в реальности «места», превращается в акт прощания с их жизненным миром. Они вынуждены обрывать свою связь с этим миром. Если говорить в терминах Оже, то они вынуждены терять идентичность, связность и историю. Куда они переезжают? Для них уже почти построены поселки городского типа. Акцентируется то, что эти поселки ещё до конца не построены. Ещё не полностью проложены коммуникации, всюду ещё не зарытые каналы. Одним словом, мир, в который переселяют жителей Матёры, лишён всего того, что они были вынуждены оставить. В фильме совершенно чётко прорисовано противопоставление органически связанного мира деревни и предельно неорганичного мира города. Сам факт того, что переселение является вынужденным, показывает насильственный характер процесса. В этом смысле вырастает образ агрессивного наступления мира «не-мест» на мир «мест». То, что было органическим, то, что создавало укоренённость в окружающем мире «духов и духовности», разрушается «бездуховным» миром городов и индустрий. В фильме есть как образы тех, кого можно назвать идеологами «места», так и тех, кого можно назвать идеологами «не-места». Вторые рисуют позитивную футуристическую перспективу, в которую мало кто верит.

Ещё более жестким подобное противопоставление выражено в фильме Тарковского «Сталкер». Сюжет этого фильма довольно прост. На какой-то территории на Земле происходят странные вещи, которые не поддаются современному пониманию. Эту территорию оградили кордонами и назвали Зоной. Появились Сталкеры (проводники в Зону). Фильм рассказывает об одном таком путешествии в Зону. Мир вокруг неё прорисован слабо, скорее намечен, но намечен совершенно определенно. Это мир полностью исчерпанного бытия. Из этого мира ушёл позитив, этот мир лишён корней. Ходит слух, что внутри Зоны есть комната, в которой исполняются желания. Сталкер ведёт в Зону двух человек: Ученого и Писателя. У каждого из них есть свой интерес. Ученый хочет уничтожить комнату, так как опасается, что кто-то захочет попросить власти над миром, и такая просьба будет исполнена. Писатель хочет вернуть себе утраченное вдохновение.