Детство в Маленьком Париже

Как-то на Новый Год мне довелось открывать шампанское, видимо тогда, в четырнадцать лет, мальчиков за столом не было. На мне было одето мамино платье из розовой тафты, с большим вырезом, черными кружевами на декольте и массой воздушных нижних юбок из тончайшего шелка. У мамы было целых два шифоньера таких бальных платьев, приобретенных в Венгрии в начале шестидесятых годов. Мама была невысокой хрупкой женщиной, с фигуркой фарфоровой статуэточки, и я с двенадцати лет пристрастилась к ее платьям. Я не просто помню все эти платья, я их ощущаю на себе, я мысленно их нежно касаюсь, я слышу шелест шелковых нижних юбок, я чувствую, как сжимает мою талию корсет и чувствую, как впервые выпирает, прямо рвется из декольте наружу моя маленькая грудь. И вот я в этом волшебном платье открываю шампанское, чтобы встретить 1967 год. По телевизору уже бьют Кремлевские куранты, а я не могу никак открыть эту пузатую бутылку. Все за столом нервничают, торопят, уже кричат. Я в отчаянии срываю пробку, и мощная струя фонтаном бьет мне в лицо, я захлебываюсь, я тону в шампанском, но продолжаю, ухватившись за горлышко бутылки, прижимать ее к себе.

– Она нам ничего не оставит! – слышу я возмущенные голоса ребят и вижу, как Агне пытается отобрать у меня полупустую бутылку. Меня откачали, а вот платье было навсегда испорчено. С этой встречи Нового года шампанское я не пила очень много лет, ведь я в нем чуть не утонула!

В наш город часто и надолго приезжал на гастроли цирк, Агне его любила страстно. Мы втроем ходили на представление каждую неделю. Денег на билеты у нас не было, мы совали контролерше "в лапу"копейки. Процедура давать "в лапу"была неприятной, бросали жребий. Так как делали мы это неумело, контролерша злилась на нас, и от этого было еще противнее. Но проникнув в Концертный зал, который находился на территории Спортивного комплекса на Зеленой горе, мы быстро забывали об инциденте, расслаблялись, и уже через минуту перед нашими глазами было только цирковое представление: клоуны, акробаты, звери, мишура и все атрибуты волшебной сказки на целых три часа, а казалось – на вечность. И так четыре недели подряд, как в первый раз. А ведь я до знакомства с Агне не испытывала любви к цирку. Это она, маленькая болезненная девочка, с такими восторженными глазами и всегда синеватыми, словно покусанными губами, заразила нас любовью к цирку. Больной девочке были противопоказаны нагрузки, но она развивала в себе гибкость, научилась делать мостик из положения стоя, садилась на шпагат. Иногда Агне демонстрировала свои достижения – устраивала нам показательные выступления, а мы ей – овации, все были счастливы, особенно триумфатор.

Агне взрослела, и приближался критический возраст для такого серьезного заболевания, как порок серца, требовалась срочная операция на сердце. Родители повезли Агне в Ленинград. Там, в Военно-Медицинской академии ей сделали операцию. Девочка после операции открыла глаза, улыбнулась – и умерла.

Позже я прочла книгу легендарного хирурга Кристиана Барнарда, который выполнил первую в мире пересадку сердца от человека человеку, в ней он писал, что если больной после операции по устранению врожденного порока сердца пришел в себя, а потом умер – виноваты врачи: операция была сделана некачественно.

Агне привезли в Каунас. Мы пришли прощаться к ней домой. Девочка лежала в гробу, как живая, в белом платье невесты. Только губы, как при подъеме в гору, были очень синими, и белый кружевной воротничок платья прикрывал синий от кровоподтека подбородок. Прощаясь с Агне, я прикоснулась губами к ее ледяному лбу.

Когда Агне повезли хоронить, я сидела в машине у ног мертвой подруги, гроб был открыт. Машина подпрыгивала на неровной дороге, и в такт ей подпрыгивали ноги покойницы в белых туфельках невесты.

Это была первая трагедия в моей жизни, первая ужасная потеря, и я запомнила эти туфельки невесты на всю жизнь. Потом, окаменевшая от стресса, я сидела на поминках, где люди пили, ели, и не понимала, ведь такое горе, как можно пить и есть?

Мать Агне, почерневшая от горя, все засыпала нас с Танюшкой конфетами, обнимала и целовала, а мы сидели окаменевшие, мокрые от ее слез.

Пока учились в школе, и не разъехались, мы навещали ее. Судьба была к матери Агне милостива, как оказалось, уже на похоронах дочери она была беременна, и через несколько месяцев родила мальчика.

Может, и Агне знала, что у нее будет братик, или сестренка, а ведь она об этом мечтала. Мальчик рос заласканным, избалованным, закормленным сладостями. Когда я его видела в последний раз, он был толстым и неповоротливым – результат безудержной материнской любви.

Со временем, мы стали реже бывать у матери умершей подруги – как-то было неловко ловить на себе ее взгляд, полный благоговения, нежности и одновременно боли. В ее глазах мы читали: у меня была бы такая же девочка.

Глава 2

Уроки взросления

Домашнее воспитание или полная свобода

В седьмом классе я ходила в школу во вторую смену, а брат, который был на два года старше меня – в первую. Брат посещал кружки по химии и физике, был очень активным учеником. Вечно куда-то спешащий, худенький, лопоухий паренек в коротковатых брюках, которые не успевали удлинять из-за скорости его визуального взросления. Он излучал мощную энергетику, и был надеждой влюбленного в него преподавательского состава. Мама, проработавшая к тому времени немало лет в школе, не припоминала, чтоб учителя так любили своего ученика, как моего брата.

Он был лучшим учеником по всем точным предметам, участвовал в олимпиадах, и, как правило, занимал первые места. Его успехами, в отличие от моих, мама очень даже интересовалась. Сочинения брата мама проверяла очень внимательно, частенько забраковывала, вынося жестокий вердикт.

– Никуда не годится, – произносила она спокойно и перечеркивала красным карандашом из угла в угол страницы сочинения.

Реакция брата была очень бурной, он грозился уйти из дома, и действительно – убегал раздетым на улицу, громко стукнув дверью.

Я волновалась.

– Ничего, проветрится и вернется, что я своего сына не знаю! – успокаивала меня мама.

Мама брата очень чувствовала, да и понимала лучше, чем он сам себя. Они всегда в моей душе ассоциировались одним целым, мать и брат. Они были похожи и внешне: глаза, губы, волосы; целыми днями могли лежать и читать, до меня доносился лишь шелест прочитанных страниц. Беглое чтение, я его так и не освоила. Я читала очень внимательно, вдумываясь в прочитанное. После прочтения книги я могла ее пересказать очень близко к тексту, даже назвать номер страницы, на которых написан данный текст. Я не любила "проглатывать"книгу одну за другой.

Ведь книга пишется долго, значит, и читать ее быстро, "взапой", не правильно, – рассуждала я.

В эти годы я любила мечтать, ночью, перед сном.

Брат же засыпал, только коснувшись головой подушки, аккумулируя энергию на следующий день.

– Разве ты никогда не мечтаешь? – с удивлением интересовалась я.

– А зачем? – следовал ответ.

Я была другой, но воспринимала это спокойно.

По прошествии лет, в каком-то случайном разговоре, мама рассказала о глупом вопросе, который ей задала коллега в учительской.

– А кого вы больше любите, – спросила она, – дочку или сына?

– У меня же одна дочь и один сын, как я могу кого-то больше любить? – удивилась мама.

Мои сочинения мама просматривала бегло, вставляла красным карандашом пару запятых, автоматически констатируя синтаксическую ошибку.

– Хорошо, – произносила она короткое и бесцветное в ее устах слово.

Мама никогда нас не хвалила, но и не ругала. Она относилась к нашим с братом успехам и мелким, по ее мнению, неудачам спокойно. Думаю, как опытный педагог, она видела, что нам можно доверять, и не особенно выражала беспокойство.

Мои поэтические потуги ее тоже не приводили в восхищение и в родительский трепет, хотя, стихи я посвящала именно ей, по случаю и без. Я никогда не слышала ее похвалы, разве, что:

– Как это у тебя выходит? Меня запри без еды и без воды, я все равно не сочиню ни строчки, – удивлялась мама.

Надо отметить, что и забракованные ею наши с братом сочинения мама никогда не помогала заново писать, нет, мы сами их переделывали.

В своей школе, где мама преподавала, больше внимания она уделяла мальчикам, и их симпатии были взаимными.

Одно не могу понять, как она чувствовала мои двойки, интуиция? Или все было проще – ей тут же звонили мои доброжелательные учительницы?

Только я успевала переступить порог квартиры, как из кухни раздавался мамин звонкий голос:

– Ты получила двойку?

Отрицать не имело смысла. Ведь я иногда просто отказывалась выйти к доске. Я точно, как мне казалось, рассчитывала, когда меня должны вызвать к доске и за перерыв между уроками успевала прочесть тему заданного урока, а кратковременная память работала отлично. Но случался сбой, когда несколько вызванных для ответа учеников не подготовились, тогда гадкие двоечники требовали вызвать к доске меня. Я никогда не признавалась, что сама не выучила урок, просто отказывалась каждый день выходить к доске под предлогом несправедливости.

В маме явно текла цыганская кровь, она и была похожа на красивую цыганку. Мама хорошо гадала, только не мне, отмахиваясь от моих просьб:

– Что тебе гадать, когда я и так все про тебя знаю.

Недавно я узнала, что дочери гадать нельзя.

Мама родилась в Хмельнике, на Украине, и в детстве очень любила бывать в цыганском таборе, который располагался недалеко от их дома. Она помнила слова старой цыганки:

– Не верь никому, ты – наша.

Скрыть ничего от мамы я не могла, но и сама ее лишний раз расстраивать не хотела. Поэтому в седьмом классе, когда у меня еще был дневник, я его маме не показывала, а когда требовалась ее подпись, просто расписывалась за нее. У нее была очень простая подпись, и я до сих пор ею пользуюсь. Так я и унаследовала от мамы подпись, да еще тембр ее голоса, не так уж много из того богатства, которым одарила ее природа.

В седьмом же классе у меня вообще, как мне сейчас кажется, не было проблем, забот, и я наслаждалась свободой, так как моя учеба во вторую смену, когда мама была на работе, не могла быть проконтролирована.

С утра, вместо домашних уроков, я садилась на велосипед, заезжала за Танюшей, и мы вдвоем колесили по Дубовой роще.

Мама Танюши не очень привечала меня, она чувствовала какую-то угрозу с моей стороны для ее скромной, любящей маленьких детей, дочери. Думаю, она была права, особенно в отношении маленьких детей – они меня не занимали. Прогуливала я уроки по-крупному: на полгода набралось бы прогулов. И сама писала справки от имени мамы.

– Надо же, такая способная девочка, и такая болезненная,– жалели меня учителя.

Но так как училась я очень хорошо, в прогулах меня видно заподозрить было сложно.

А причина моих постоянных прогулов была одна – я не любила школу, мне было в школе неинтересно.

Брату повезло больше: в его классе преподавали самые лучшие в школе учителя по физике, химии и математике. Брат закончил школу с золотой медалью и все годы, которые просуществовала десятая средняя школа, его фото, как лучшего выпускника, украшало доску почета. Он был гордостью школы. А кем была я? – Прогульщицей, причем – злостной.

Я никогда не произносила: не знаю.

– Она придумывает свои правила правописания в русском языке, – жаловалась моей маме учительница русского языка в седьмом классе, – да, еще с таким гордым видом, словно это она учительница, а я – ученица, – продолжала возмущаться учительница, внешность которой я совсем не запомнила.

Биолог

Не знаю, как насчет математиков и физиков, но будущих биологов в нашем классе точно не было. Что творилось на уроках биологии, даже трудно дать определение, короче – бардак: кто спал, кто рисовал, кто болтал. В классе стоял ровный гул.

– Ну, что, писарчучки, – тыкал указкой в нас с Танюшкой преподаватель биологии Тихон Харитонович – высокий, мешковато одетый, нелепый, и очень добрый старый учитель. Мы к нему очень хорошо относились, что не мешало нам безумствовать на его уроках. Правда, иногда даже он не выдерживал и выгонял нас с Танюшкой из класса. Это бывало, когда на нас находил безостановочный гомерический хохот. Сзади, за нашей партой, сидели два хохмоча и специально к уроку биологии припасали для нас сюрпризы: высокий, крепкий Осипов – дохленькую ромашку – для меня, маленький, хрупкий, лопоухий Киреев – крупную хризантему – для Танюшки. Во время урока они просили нас обернуться и торжественно, без тени улыбки, преподносили нам цветочки. Один вид этих двух оболтусов вызывал смех, и остановиться мы уже не могли. Им даже замечание не делали, а нас с Танюшкой выгоняли из класса. За дверью было не смешно, и мы сразу возвращались.Так повторялось за урок несколько раз.

– Ну, что смехочучки,– беззлобно говорил Тихон Харитонович, – давайте ваши дневничучки. Дневники мы всегда, якобы, забывали, зная, что нам все сойдет с рук.

Мама эту ситуацию понимала, у нас с ней, когда мы ловили смешинку, была даже такая игра: мы брали любую книгу или газету, кто-то из нас называл страницу и строку, другой – зачитывал, и начиналась веселуха.

– Все,– через какое-то время всегда первой сдавалась мама, – больше не могу смеяться, живот болит. Давай спать.

Мы замолкали, но через минуту она добавляла:

– Спокойной ночи, спи до полночи, а после полночи да вытаращи очи.

И наш хохот повторялся.

Зимние каникулы

В седьмом классе, на зимние каникулы, мама повезла своих учеников старших классов на экскурсию в Ленинград, по договоренности между двумя школами: Каунасской и Ленинградской. Я пошла ее провожать на вокзал. Перед самой посадкой в поезд выяснилось, что один из учеников заболел, и мама предложила мне поехать вместо него. Так кто-то из ребят, кому в этот момент было совсем не до поездки, осчастливил меня. Я, как была в мамином старом платьице под зимнем пальто, так и поехала в Ленинград, без вещей и нарядов. В Каунасе климат мягкий и нет такой влажности и ветров, как в Ленинграде, и молодежь обходилась без головных уборов, но школьники были предупреждены, что шапки необходимы. Двое мальчишек требование нарушили, и мама даже хотела отправить их домой, но те отбились, продемонстрировав большие шерстяные шарфы. Так они потом и ходили по Ленинграду, обернув шарфом свои петушиные шеи, подняв худенькие плечи и утопив в шарф непослушные ершистые головы. Ведь зима в тот год была снежная, морозная и при такой влажности – больно кусачая.

Я ждала новогоднюю сказку и ее получила. Разместили нас в школьном спортзале, спали мы на матах. Программу посещения музеев и театров заранее согласовывали со всеми ребятами. Ребята через полгода получали аттестат зрелости, это были их последние школьные каникулы и они имели право выбирать, куда ходить и что смотреть, так считала мама и полностью им доверяла. В музеи все ходили сообща, а в театр – кто куда хотел. Мы с мамой, кроме музеев, по два раза в день ходили в театр: утром и вечером. Я с раннего детства мечтала стать актрисой и запомнила каждый нами виденный спектакль. А попала в мир волшебства преображения, в мир моей мечты, он меня завораживал, наполнял душу желанием творить, придавал остроту ощущениям, и наполнял счастьем бытия каждое мгновенье нашего новогоднего пребывания в Ленинграде. Счастье – здесь и сейчас, разве не ради этого мы живем? Каждый прожитый день был наполнен наслаждением от созерцания подлинного искусства: архитектуры, живописи и скульптуры самого прекрасного, и я в этом была уверена, из всех городов, и, конечно же, мастерства перевоплощения актеров БДТ, ТЮЗА, театра комедии имени Акимова, театра имени Комиссаржевской, театра Ленсовета, театра Ленинского Комсомола. А случайная встреча нами артистов на улице и в метро возносила меня прямо к музам на Парнас. Мама принарядила меня в одно из своих маленьких черных платьев. И я, тринадцатилетняя худенькая девчонка с длинными руками и ногами, с косой , заплетенной от затылка, смотрелась очень нелепо в ажурном гипюровом платье на атласной подкладке, гораздо ниже колен.

Но зима – есть зима, особенно в промозглом ветреном Ленинграде. Несколько девочек заболели, они лежали на матах сопливые, с обложенными простудой губами и представляли собой душераздирающую картину. А мама ходила между ними, как в лазарете, ставила градусники, проверяла температуру и раздавала таблетки. Я даже не простудилась, ведь невозможно заболеть, когда ты не ходишь, а летаешь от счастья, когда твои глаза округлились от восторга, а мозги просто зашкаливают от эмоций!

Мама наслаждалась нашим пребыванием в Ленинграде, как и я. Мы с ней были почти одним целым. Говорю почти, так как не обошлось без курьеза. Мама очень любила оперу и повела меня в Кировский театр на оперу "Демон".

Партию Демона исполнял очень тучный, очень старый и очень народный певец. Прожектор высвечивал его тучную фигуру, которая как бы парила высоко на облаках. Мне было скучновато и я задремала, опершись на низкий подлокотник крайнего в ряду кресла, и свалилась с грохотом в проход. На меня стали оглядываться, мама была в ужасе.

– Надежда, ты меня позоришь, – растерянно произнесла она.

– Не ругайте девочку,– заступилась за меня мамина соседка, – ей рано еще слушать оперу.

Женщина была совершенно права, оперу я оценила и полюбила только по истечении многих лет.

Серьезная музыка, как и хоровое церковное пение вошли в мою жизнь гораздо позже. Всему свое время – аксиома жизни и смерти.

Литературавичка

Поля, Полиночка, Полина – одно только имя уже ласкало слух, оно очень подходило этой милой симпатичной женщине, лет чуть за сорок.

Полина Антоновна была очень похожа на актрису Володину: невысокая, женственная, с округлыми формами, с детскими ручками и ножками, созерцание которых вызывало нежность и умиление.

У Полины Антоновны был легкий характер, и ко мне она относилась очень хорошо. Вспоминая о ней, меня мучают угрызения совести человека, на которого возлагали большие надежды, и которые он не оправдал исключительно из-за лени.

Она была добрым человеком, без особенных амбиций. Это я была наглой и самоуверенной тринадцатилетней девчонкой. В этом возрасте мы слишком много о себе воображаем, но так мало собой представляем.

Но, видимо, Полина Антоновна доверяла мне, раз частенько просила заменить ее на уроках русского языка и литературы в четвертом и пятом классах.

В четвертом классе я замещала ее с удовольствием, в пятом – с ужасом. Я поражалась, до какой степени разница в один год меняла характер и поведение детей. В четвертом классе за партами сидели маленькие зайчата и щенята. В пятом же классе среди них были маленькие хищники, проходя мимо которых, можно было услышать в свой адрес неприличное замечание, или даже интимное предложение:

– Ничего ножки, как бы их раз....

На перемене я боялась остаться с этими детками наедине. Они могли загнать девчонку в угол, и дать волю своим бесстыдным рукам. До сих пор с содроганием и отвращением вспоминаю одного мелкого, скользкого, рыжего хулигана.

В четвертом же классе эти зайчики, подпрыгивая с места, тянули руки для ответа на мой вопрос по программе. Дети в моем присутствии всегда вели себя очень тихо. Даже завуч школы, будучи в курсе, что я, ученица восьмого, девятого или десятого класса, замещаю учительницу, частенько в недоумении заглядывала в класс – уж больно тихо было, а вдруг я их всех отпустила погулять?

Секрет моих преподавательских успехов был прост, я предлагала ученикам сделку: если они успевают мне ответить за пол-урока на вопросы по программе, все оставшееся время я рассказываю им интересные истории. Вот уж где разыгрывалась моя фантазия.

И это всегда срабатывало.

В своем классе я тоже умела завладеть вниманием ребят, когда Полина Антоновна, опять же просила заменить ее на уроке литературы, тут уж приходилось поработать, читая стихи весь урок.

Как я опростоволосилась

С восьмого по десятый класс я посещала театральный кружок под руководством Полины Антоновны, мы репетировали "Грозу"Островского.

Я так и не поняла, собиралась ли Полина Антоновна действительно поставить на сцене спектакль, так как три года подряд мы репетировали одни и те же сцены. Я играла Катерину, менялись только Тихоны. За это время я так вжилась в роль несчастной Катерины, что мне уже тогда было ясно: счастья в личной жизни мне никогда не видать.

Первым Тихоном был ученик десятого класса – высокий красавец, считающий себя прирожденным актером, и уже тогда страшно гордый одним только своим предназначением. Когда, по ходу роли, он меня обнимал, я уходила в нирвану и не могла произнести ни слова.

– Это же так просто, – негромко произносила Полина Антоновна, всплеснув пухлыми ручками.

И демонстрировала на собственном примере сценку, подходя к мальчику, который нежно, по-сыновьи чуть касался ее плеч своими теплыми руками.

Мы повторяли сцену со мной, но с тем же результатом.

Будущий артист взирал на меня свысока и видел …только себя в роли Тихона.

Я смущалась совсем не потому, что он мне нравился, я смущалась из-за природной застенчивости, но эта моя черта почему-то редко проявлялась.

После школы мой первый Тихон поступил в Театральный институт в каком-то заштатном городке, название которого я не запомнила. Впрочем, городок вряд ли был столь маленьким.

Только позже, когда Тихоны стали меняться, я поняла, что просто вхожу в роль, и влюбляюсь в каждого нового Тихона только потому, что он Тихон, а я Катерина.

В девятом классе у меня было сразу два Тихона, оба – младше меня на год. Здесь уже приоритеты изменились, для них примадонной была я.

Как – то зимой, морозным и снежным воскресным вечером, послала меня мама за продуктами в магазин. Я только помыла голову, и, не долго думая, завернула свои длинные, до колен, волосы в узел и, не закалывая, втиснула все это богатство в плотную шапку, накинула зимнее старенькое пальтишко, и выбежала на улицу. Было ветрено и очень скользко.

На обратном пути из магазина, я вдруг увидела чинно шествующих навстречу мне двух Тихонов с девчонками. У меня промелькнула мысль перейти на другую сторону улицы, но время было упущено, тогда, гордо вскинув голову, как подобает примадонне, я решила быстро продефилировать мимо них. Но, подскользнувшись на льдинке, я начала падать.

Мне показалась, что падала я очень долго: в начале с головы соскочила шапка, и копна длинных густых волос накрыла меня покрывалом, обе руки, вместе с авоськами, взметнулись вверх, я сделала быстрый вздох, и, словно подстреленная птица, рухнула на лед, запорошенный снегом. И вместе со мной рухнули отпущенные авоськи. Оба Тихона, обуреваемые благородным чувством спасения своей примадонны, бросились ко мне на помощь. Один Тихон пытался меня поднять, но за волосами я ничего не видела. Второй Тихон спешил собрать продукты. Так я во всех смыслах опростоволосилась перед своими рыцарями.

Впрочем, и все другие мои начинания ничем хорошим для меня не заканчивались.

– А столько было талантов,– говорила обо мне с иронией мама, называя "артисткой погорелого театра".

Самое сладкое чувство во мне вызывает первая и последняя современная пьеса, которую я держала в руках – "Сотворение мира". Эту шуточную пьесу, наполненную легким, воздушным юмором, готовили к постановке в Школе милиции. Мне предложили роль Евы. Я считала, что мне больше подходят драматические роли, но и роль этой легкомысленной прародительницы мне нравилась. Роль Адама играл высокий, прыщавый курсант – кандидат в милиционеры. Роль Евы, в конечном итоге, сыграла не я, а малосимпатичная моя дублерша. Я же окончила школу и уехала поступать в институт в Ленинград. В первый же год учебы, приехав на каникулы в Каунас, я встретила на центральной улице свою дублершу Евы, она в красках описала премьеру пьесы, аншлаг и свой триумф в костюме Евы.

Жаль, что я не сыграла эту милую роль, так как легкости и наивности, якобы свойственных самой первой женщине, мне не хватало всю жизнь, а вот роль Катерины только отяготила мое будущее.

Крах карьеры

В восьмом классе меня даже выбрали комсоргом, но начать надо с того, что когда мы после летних каникул пришли в школу, оказалось, что организовали дополнительный 8Г класс, так что из класса 7Б кого-то перевели в 8Б, а кого-то в 8В или даже в 8Г, где оказалась и я. И большинство хороших учеников из вполне благополучных семей остались в классе 8Б. Думаю, что на процесс перевода повлияли родители хороших учеников, которые выбрали проверенных временем преподавателей класса 8Б, и настояли на этом, ведь два последних школьных года решали дальнейшую судьбу учеников, готовящихся к поступлению в ВУЗ. Ну, а я, отучившись всего год в этой школе, не имела право выбора. Так что лишь недавно образованный класс 8Г уже считался неблагополучным.

А моя карьера комсомольского вожака или руководителя ячейки, продлилась недолго.