Детство в Маленьком Париже

Судьба была к матери Агне милостива, как оказалось, уже на похоронах дочери она была беременна, и через несколько месяцев родила мальчика.

Возможно, Агне знала, что у нее будет братик или сестренка, она об этом мечтала. Мальчик рос заласканным, избалованным, закормленным сладостями. Когда я его видела в последний раз, он был толстым и неповоротливым – результат безудержной материнской любви.

Со временем, мы стали реже навещать мать Агне – как-то было неловко ловить на себе ее взгляд, полный благоговения, нежности и одновременно боли. В ее глазах мы читали: у меня была бы такая же девочка.

Глава 2

Уроки взросления

Домашнее воспитание

В седьмом классе я ходила в школу во вторую смену, а брат, который был на два года старше меня – в первую. Брат посещал кружки по химии и физике, был очень активным учеником. Вечно куда-то спешащий, худенький, лопоухий паренек в коротковатых брюках, которые не успевали удлинять из-за скорости его визуального взросления. Он излучал мощную энергетику, и был надеждой влюбленного в него преподавательского состава. Мама, проработавшая к тому времени немало лет в школе, не припоминала, чтоб учителя так любили своего ученика, как моего брата.

Он был лучшим учеником по всем точным предметам, участвовал в олимпиадах, и, как правило, занимал первые места. Его успехами, в отличие от моих, мама очень даже интересовалась. Сочинения брата мама проверяла очень внимательно, частенько забраковывала, вынося жестокий вердикт.

– Никуда не годится, – произносила она спокойно и перечеркивала красным карандашом из угла в угол страницы сочинения.

Реакция брата была очень бурной, он грозился уйти из дома, и действительно – убегал раздетым на улицу, громко стукнув дверью.

Я волновалась.

– Ничего, проветрится и вернется, что я своего сына не знаю! – успокаивала меня мама.

Мама брата очень чувствовала, да и понимала лучше, чем он сам себя. Они всегда в моей душе ассоциировались одним целым, мать и брат. Они были похожи и внешне: глаза, губы, волосы; целыми днями могли лежать и читать, до меня доносился лишь шелест прочитанных страниц. Беглое чтение, я его так и не освоила. Я читала очень внимательно, вдумываясь в прочитанное. После прочтения книги я могла ее пересказать очень близко к тексту, даже назвать номер страниц, на которых написан данный текст. Я не любила "проглатывать" книгу одну за другой.

Ведь книга пишется долго, значит, и читать ее быстро, "взапой", не правильно, – рассуждала я.

В эти годы я любила мечтать, ночью, перед сном.

Брат же засыпал, только коснувшись головой подушки, аккумулируя энергию на следующий день.

– Разве ты никогда не мечтаешь? – с удивлением интересовалась я.

– А зачем? – следовал ответ.

Я была другой, но воспринимала это спокойно.

По прошествии лет, в каком-то случайном разговоре, мама рассказала о глупом вопросе, который ей задала коллега в учительской.

– А кого вы больше любите, – спросила она, – дочку или сына?

– У меня же одна дочь и один сын, как я могу кого-то больше любить? – удивилась мама.

Мои сочинения мама просматривала бегло, вставляла красным карандашом пару запятых, автоматически констатируя синтаксическую ошибку.

– Хорошо, – произносила она короткое и бесцветное в ее устах слово.

Мама никогда нас не хвалила, но и не ругала. Она относилась к нашим с братом успехам и мелким, по ее мнению, неудачам спокойно. Думаю, как опытный педагог, она видела, что нам можно доверять, и не особенно выражала беспокойство.

Мои поэтические потуги ее тоже не приводили в восхищение и в родительский трепет, хотя, стихи я посвящала именно ей, по случаю и без. Я никогда не слышала ее похвалы, разве, что:

– Как это у тебя выходит? Меня запри без еды и без воды, я все равно не сочиню ни строчки, – удивлялась мама.

Надо отметить, что и забракованные ею наши с братом сочинения мама никогда не помогала заново писать, нет, мы сами их переделывали.

В своей школе, где мама преподавала, больше внимания она уделяла мальчикам, и их симпатии были взаимными. С выпускниками мама занималась еще дополнительно, в свое свобоное время, их поток резко увеличивался с приближением экзаменов, лишая маму сна накануне выпускного экзамена по литературе. При этом у своих выпускников мама никогда не брала за их подготовку денег, так бы не велики были наши финансовые проблемы. Этим и объясняются до сих пор залежи хрусталя в нашей квартире.

Но как не порадоксально, самыми благодарными во все времена были не те ученики, которые с маминой помощью получили золотую медаль, а двоечники, получившие аттестат зрелости. Именно они, повзрослевшие и возмужавшие, в которых сложно было узнать бывших школяров-хулиганов и двоечников, всегда помнили и узнавали свою постаревшую учительницу при встрече на Лайсвес аллее. Как-то и я присутствова при такой встрече, когда к маме бросился с распростертыми объятиями мужчина, в котором она не узнала своего ученика, но призналась в этом только мне. Тогда она и рассказала, что встречая бывших двоечников, часто приглашает их к себе в гости, благо живет за углом. А хозяйка мама хлебосольная. После посещения одного из них, она нашла в книге, которая лежала на диване, деньги, и была поражена.

Одно не могу понять, как мама чувствовала мои двойки, интуиция? Или все было проще – ей тут же звонили мои доброжелательные учительницы?

Только я успевала переступить порог квартиры, как из кухни раздавался мамин звонкий голос:

– Ты получила двойку?

Отрицать не имело смысла. Ведь я иногда просто отказывалась выйти к доске. Я точно, как мне казалось, рассчитывала, когда меня должны вызвать к доске и за перерыв между уроками успевала прочесть тему заданного урока, а кратковременная память работала отлично. Но случался сбой, когда несколько вызванных для ответа учеников не подготовились, тогда гадкие двоечники требовали вызвать к доске меня. Я никогда не признавалась, что сама не выучила урок, просто отказывалась каждый день выходить к доске под предлогом несправедливости.

В маме явно текла цыганская кровь, она и была похожа на красивую цыганку. Мама хорошо гадала, только не мне, отмахиваясь от моих просьб:

– Что тебе гадать, когда я и так все про тебя знаю.

Недавно я узнала, что дочери гадать нельзя.

Мама родилась в Хмельнике, на Украине, и в детстве очень любила бывать в цыганском таборе, который располагался недалеко от их дома. Она помнила слова старой цыганки:

– Не верь никому, ты – наша.

Скрыть ничего от мамы я не могла, но и сама ее лишний раз расстраивать не хотела. Поэтому в седьмом классе, когда у меня еще был дневник, я его маме не показывала, а когда требовалась ее подпись, просто расписывалась за нее. У нее была очень простая подпись, и я до сих пор ею пользуюсь. Так я и унаследовала от мамы подпись, да еще тембр ее голоса, не так уж много из того богатства, которым одарила ее природа.

В седьмом же классе у меня вообще, как мне сейчас кажется, не было проблем, забот, и я наслаждалась свободой, так как моя учеба во вторую смену, когда мама была на работе, не могла быть проконтролирована.

С утра, вместо домашних уроков, я садилась на велосипед, заезжала за Танюшей, и мы вдвоем колесили по Дубовой роще.

Мама Танюши не очень привечала меня, она чувствовала какую-то угрозу с моей стороны для ее скромной, любящей маленьких детей, дочери. Думаю, она была права, особенно в отношении маленьких детей – они меня не занимали. Прогуливала я уроки по-крупному: на полгода набралось бы прогулов. И сама писала справки от имени мамы.

– Надо же, такая способная девочка, и такая болезненная,– жалели меня учителя.

Но так как училась я очень хорошо, в прогулах меня видно заподозрить было сложно.

А причина моих постоянных прогулов была одна – я не любила школу, мне было в школе неинтересно.

Брату повезло больше: в его классе преподавали самые лучшие в школе учителя по физике, химии и математике. Брат закончил школу с золотой медалью и все годы, которые просуществовала десятая средняя школа, его фото, как лучшего выпускника, украшало доску почета. Он был гордостью школы. А кем была я? – Прогульщицей, причем – злостной.

Я никогда не произносила: не знаю.

– Она придумывает свои правила правописания в русском языке, – жаловалась моей маме учительница русского языка в седьмом классе, – да, еще с таким гордым видом, словно это она учительница, а я – ученица, – продолжала возмущаться учительница, внешность которой я совсем не запомнила.

Биолог

Не знаю, как насчет математиков и физиков, но будущих биологов в нашем классе точно не было. Что творилось на уроках биологии, даже трудно дать определение, короче – бардак: кто спал, кто рисовал, кто болтал. В классе стоял ровный гул.

– Ну, что, писарчучки, – тыкал указкой в нас с Танюшкой преподаватель биологии Тихон Харитонович – высокий, мешковато одетый, нелепый, и очень добрый старый учитель. Мы к нему очень хорошо относились, что не мешало нам безумствовать на его уроках. Правда, иногда даже он не выдерживал и выгонял нас с Танюшкой из класса. Это бывало, когда на нас находил безостановочный гомерический хохот. Сзади, за нашей партой, сидели два хохмоча и специально к уроку биологии припасали для нас сюрпризы: высокий, крепкий Осипов – дохленькую ромашку – для меня, маленький, хрупкий, лопоухий Киреев – крупную хризантему – для Танюшки. Во время урока они просили нас обернуться и торжественно, без тени улыбки, преподносили нам цветочки. Один вид этих двух оболтусов вызывал смех, и остановиться мы уже не могли. Им даже замечание не делали, а нас с Танюшкой выгоняли из класса. За дверью было не смешно, и мы сразу возвращались.Так повторялось за урок несколько раз.

– Ну, что смехочучки,– беззлобно говорил Тихон Харитонович, – давайте ваши дневничучки. Дневники мы всегда, якобы, забывали, зная, что нам все сойдет с рук.

Мама эту ситуацию понимала, у нас с ней, когда мы ловили смешинку, была даже такая игра: мы брали любую книгу или газету, кто-то из нас называл страницу и строку, другой – зачитывал, и начиналась веселуха.

– Все,– через какое-то время всегда первой сдавалась мама, – больше не могу смеяться, живот болит. Давай спать.

Мы замолкали, но через минуту она добавляла:

– Спокойной ночи, спи до полночи, а после полночи да вытаращи очи.

И наш хохот повторялся.

Зимние каникулы

В седьмом классе, на зимние каникулы, мама повезла своих учеников старших классов на экскурсию в Ленинград, по договоренности между двумя школами: Каунасской и Ленинградской. Я пошла ее провожать на вокзал. Перед самой посадкой в поезд выяснилось, что один из учеников заболел, и мама предложила мне поехать вместо него. Так кто-то из ребят, кому в этот момент было совсем не до поездки, осчастливил меня. Я, как была в мамином старом платьице под зимнем пальто, так и поехала в Ленинград, без вещей и нарядов. В Каунасе климат мягкий и нет такой влажности и ветров, как в Ленинграде, и молодежь обходилась без головных уборов, но школьники были предупреждены, что шапки необходимы. Двое мальчишек требование нарушили, и мама даже хотела отправить их домой, но те отбились, продемонстрировав большие шерстяные шарфы. Так они потом и ходили по Ленинграду, обернув шарфом свои петушиные шеи, подняв худенькие плечи и утопив в шарф непослушные ершистые головы. Ведь зима в тот год была снежная, морозная и при такой влажности – больно кусачая.

Я ждала новогоднюю сказку и ее получила. Разместили нас в школьном спортзале, спали мы на матах. Программу посещения музеев и театров заранее согласовывали со всеми ребятами. Ребята через полгода получали аттестат зрелости, это были их последние школьные каникулы и они имели право выбирать, куда ходить и что смотреть, так считала мама и полностью им доверяла. В музеи все ходили сообща, а в театр – кто куда хотел. Мы с мамой, кроме музеев, по два раза в день ходили в театр: утром и вечером. Я с раннего детства мечтала стать актрисой и запомнила каждый нами виденный спектакль. А попала в мир волшебства преображения, в мир моей мечты, он меня завораживал, наполнял душу желанием творить, придавал остроту ощущениям, и наполнял счастьем бытия каждое мгновенье нашего новогоднего пребывания в Ленинграде. Счастье – здесь и сейчас, разве не ради этого мы живем? Каждый прожитый день был наполнен наслаждением от созерцания подлинного искусства: архитектуры, живописи и скульптуры самого прекрасного, и я в этом была уверена, из всех городов, и, конечно же, мастерства перевоплощения актеров БДТ, ТЮЗА, театра комедии имени Акимова, театра имени Комиссаржевской, театра Ленсовета, театра Ленинского Комсомола. А случайная встреча нами артистов на улице и в метро возносила меня прямо к музам на Парнас. Мама принарядила меня в одно из своих маленьких черных платьев. И я, тринадцатилетняя худенькая девчонка с длинными руками и ногами, с косой , заплетенной от затылка, смотрелась очень нелепо в ажурном гипюровом платье на атласной подкладке, гораздо ниже колен.

Но зима – есть зима, особенно в промозглом ветреном Ленинграде. Несколько девочек заболели, они лежали на матах сопливые, с обложенными простудой губами и представляли собой душераздирающую картину. А мама ходила между ними, как в лазарете, ставила градусники, проверяла температуру и раздавала таблетки. Я даже не простудилась, ведь невозможно заболеть, когда ты не ходишь, а летаешь от счастья, когда твои глаза округлились от восторга, а мозги просто зашкаливают от эмоций!