Полная версия
Щепки. Записки ненормативного психолога. Иногда, чтобы начать жить, нужно дать трещине разрастись
Щепки. Записки ненормативного психолога
Иногда, чтобы начать жить, нужно дать трещине разрастись
Наталья Зверь
© Наталья Зверь, 2025
ISBN 978-5-0068-7582-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
«Щепки» – потому что в конфликтах, в борьбе за себя и свое счастье, летят щепки. От отношений, от семьи, от старых убеждений. Это больно, но это единственный способ построить что-то новое, прочное.
Романа-учебник «ЩЕПКИ»
Часть 1: ТРЕЩИНЫ (Главы 1—20)
Глава 1. Стеклянный потолок с трещиной
Дождь стучал по оконному стеклу, словно назойливый сосед, требующий впустить его в твою жизнь. Алиса смотрела на капли, расплывающиеся в грязные пятна на идеально чистом стекле, и думала о том, что именно так выглядит ее брак – внешне безупречный, внутри грязный и размазанный.
«Сколько можно смотреть в окно?» – голос Максима прозвучал ровно на той громкости, которая позволяла не кричать, но давала понять – вопрос не терпит возражений. Он ненавидел, когда она «уходила в себя». Это называлось «непродуктивная трата времени».
«Извини, задумалась», – она повернулась к нему, автоматически поправив идеально лежащую складку на шелковой блузке. Улыбнулась. Уголки губ – строго на сантиметр вверх, не больше. Вымуштрованная годами легкость.
Максим уже был готов к работе – костюм от ведущего дизайнера, часы дороже целого состояния, туфли, в которых он мог бы без стеснения заседать в парламенте любой европейской страны. Все как всегда. Все как пять лет назад. Все как должно быть.
«Ужин в семь. Не опаздывай», – он поцеловал ее в щеку. Всегда аккуратный. Всегда правильный. Иногда ей до судорог в сжатых челюстях хотелось, чтобы он разбил тарелку. Или закричал. Или сделал что-то живое, пусть уродливое, но человеческое.
Дверь закрылась с тихим щелчком бронированного замка. Алиса осталась одна в звенящей тишине просторной квартиры, где каждая дизайнерская вещь стоила больше, чем некоторые люди зарабатывали за год, и ни одна не была выбрана ею. Ее мнение учли, конечно. «Дорогая, ты действительно думаешь, что этот псевдо-авангард будет смотреться в гостиной в стиле хай-тек?» – и она, профессиональный психолог, умеющая распутывать сложнейшие узлы чужих травм, сдавалась перед его железной логикой.
Она подошла к панорамному окну, вжала лоб в холодное стекло. Внизу, в тридцати этажах, копошились машины, люди-букашки спешили по своим букашечным делам. Его черный Mercedes уже исчез в потоке, поглощенный утром и важностью предстоящих сделок. Именно в этот момент ее взгляд упал на едва заметную, в паутинку, трещину в стеклянной столешнице журнального столика. Совсем маленькая. Почти невидимая. Но она знала – раз появившись, трещины имеют свойство расти. Как и трещины в отношениях. Сначала почти незаметная шероховатость, потом – паутинка, а потом все вдруг разлетается на тысячи острых осколков.
«Хватит ныть, Алиса, – вслух сказала она себе, отходя от окна. – Иди работай».
Кабинет был ее крепостью. Единственное место в этой стерильной квартире, где ей дозволялся «творческий беспорядок». На столе громоздились стопки книг по клинической психологии, папки с историями пациентов, стояла ее старая, потрепанная керамическая кружка с надписью «Всем плевать», подарок коллеги на окончание университета. Максим терпеть ее не мог и постоянно убрал в дальний шкаф.
Первая пациентка сегодня – Светлана, 35 лет. «Не могу уйти от мужа, бьюсь как рыба об лед». Классика. Алиса вздохнула, готовясь к очередному сеансу душевной хирургии. Она была тем самым психологом, который не гладит по головке и не говорит «вы просто недопонимаете друг друга». Она вскрывала абсцессы чужих жизней без анестезии. За это ее и любили, и ненавидели.
Ровно в десять раздался звонок домофона. Светлана. Алиса впустила ее, готовая к очередной порции женских страданий. Но вместо заплаканных глаз она увидела странное, почти отрешенное спокойствие.
«Входите, Светлана. Проходите в кабинет».
Женщина молча прошла, села в кресло, положила руки на колени. Смотрела в окно.
«Что происходит?» – спросила Алиса, откладывая блокнот. Интуиция, ее верная спутница, зашевелилась, сигнализируя: что-то не так.
«Я ушла от него», – тихо сказала Светлана. В ее голосе не было ни радости, ни облегчения. Пустота.
Алиса почувствовала странный укол где-то под сердцем. «Расскажите».
«Вчера. Вынесла свои вещи. Пока он был на работе. Оставила ключи и смс». Она говорила монотонно, как робот. «Знаете, что я поняла, Алиса Викторовна? Поняла, что мы все – не жертвы. Мы – сообщники. Мы позволяем им с нами так обращаться. Мы сами вручаем им плетку и сами же подставляем спину. А потом плачем, какие они нехорошие».
Алиса медленно кивнула. Знакомая мысль. Та, что она сама годами гнала от себя, как навязчивую муху.
«И что вы почувствовали, когда ушли?»
Светлана впервые посмотрела на нее прямо. Взгляд был остекленевшим, неживым. «Ничего. Абсолютно ничего. Как будто я не человека бросила, а сдала в химчистку старый халат. От которого давно пора было избавиться».
Они помолчали. Дождь за окном усиливался, превращая день в сумерки.
«А знаете, что самое пиз… самое удивительное?» – Светлана чуть скривила губы, подбирая слово, но потом махнула рукой, разрешая себе ненорматив. «Самое пиздатое? Что я не боялась. Не боялась остаться одна, не боялась бедности, не боялась его гнева. Я боялась только одного – что у меня не хватит яиц это сделать. А они, блять, нашлись».
Алиса застыла. Слово «яйца», прозвучавшее в ее стерильном кабинете, повисло в воздухе, как похабный анекдот на похоронах. Грубо, неуместно, но до чертиков правдиво. Не хватает не смелости, не мудрости, не ресурсов. Не хватает именно этого – простой, животной, мужской по своей сути решимости сделать хуй с ним, со всем, и поступить так, как велит тебе твое выживающее нутро.
«Вы… вы поступили очень смело», – наконец выдавила Алиса, чувствуя фальшь в собственном голосе.
«Не смело, – поправила ее Светлана. – По-человечески. Просто надоело быть вещью. Надоело быть частью его интерьера. Красивой, дорогой, но вещью».
Сеанс закончился. Светлана ушла, оставив после себя не просто тишину, а тяжелый, давящий вакуум. Ее слова висели в воздухе, как приговор. «Часть интерьера». Алиса обвела взглядом свой кабинет, потом через открытую дверь – безупречную гостиную, кухню с техникой итальянских брендов, холл с мраморным полом. Ее тюрьму. Ее золотую клетку.
Она подошла к столу, взяла свою старую кружку. Провела пальцем по трещинке на ручке. Ее жизнь была похожа на эту кружку. С виду целая, еще можно пользоваться. Но трещина есть. И однажды, когда нальешь в нее кипяток, она может лопнуть.
Она открыла ноутбук, чтобы внести заметки по сеансу. Вместо этого ее пальцы сами набрали в поисковой строке: «Лев Барский новые выставки».
Имя выскочило на экран, как удар током. Статья в арт-журнале. Фотография. Он почти не изменился. Все те же насмешливые глаза, чуть растрепанные волосы, на лице – вечное выражение легкого, почти презрительного удивления перед миром. Лев. Тот, с кем она когда-то, кажется, в прошлой жизни, пила дешевое вино в обшарпанной мастерской на окраине города и спорила до хрипоты о Франце Кафке и Сальвадоре Дали. Тот, кто мог заставить ее хохотать до слез или плакать от ярости. Тот, кто звал ее «Аська», а не «Алиса Викторовна». Тот, кто сломал ей сердце, не предложив взамен ничего, кроме хаоса и непредсказуемости.
Она резко захлопнула ноутбук. Сердце колотилось где-то в горле. Зачем? Зачем она это сделала? Это было опасно. Это было как тыкать в глубокую рану острым прутиком, проверяя, болит ли еще.
Звонок телефона вывел ее из оцепенения. На экране – «Мама». Алиса закрыла глаза, собираясь с силами. Еще один фронт. Еще одна битва за право быть собой.
«Алиса, здравствуй, дочка. Ты почему вчера не перезвонила? Я волновалась».
«Мама, извини, были дела», – Алиса прижала телефон плечом к уху, продолжая смотреть на закрытый ноутбук, за которым пряталось лицо Льва.
«Всегда у тебя дела. А позвонить матери – нет времени. Я тут прочитала интересную статью про витамины. Тебе обязательно нужно пропить курс, я уже заказала. И Максиму тоже. Мужчинам после сорока обязательно нужен цинк. Ты ему передашь?»
«Передам, мам», – Алиса почувствовала, как по спине ползет знакомая усталость. Гиперопека. Вечный контроль. Ее мать управляла ее жизнью с упорством полководца, даже теперь, когда дочери было тридцать восемь.
«Как у вас с Максимом? Все хорошо?» – в голосе матери прозвучали знакомые нотки – не столько беспокойство, сколько проверка. Удостоверение, что дочь по-прежнему соответствует высокому званию «удачно вышедшая замуж».
«Все прекрасно, мама. Как всегда».
«Вот и хорошо. Ты держись за него, Алиса. Мужики как он на дороге не валяются. Ты сама понимаешь, с твоим-то характером…»
«С моим характером что?» – Алиса почувствовала, как сжимаются кулаки.
«Ну, ты же знаешь… Ты всегда была сложной. Слишком независимой. Мужчины этого не любят. Максим – золотой человек, он тебя терпит».
«Он меня не „терпит“, мама. Мы живем вместе. Мы семья».
«Ну, конечно, конечно, – махнула рукой мать на том конце провода. – Кстати, насчет семьи. Когда уже? Мне внуков хоть когда-нибудь дождаться? Тебе ведь уже тридцать восемь, не век же тебе твоими психологиями заниматься…»
«Мама, давай не сейчас, хорошо? У меня пациент скоро».
«Ладно, ладно. Не перетруждайся. И витамины не забудь. Цинк для Максима! Я ему сама напишу».
Алиса бросила телефон на диван. «Цинк для Максима». К черту цинк. К черту витамины. К черту эту идеальную, вылизанную жизнь, в которой даже секс был распланирован, как деловая встреча по четвергам и воскресеньям, если никто не устал.
Она снова подошла к трещине на столешнице. Присела, провела по ней пальцем. Шероховатость. Изъян. Дефект. И именно он вдруг стал самым живым, самым настоящим предметом во всей этой квартире.
В голове прозвучала фраза Светланы: «…что у меня не хватит яиц это сделать. А они, блять, нашлись».
Алиса встала, подошла к барной стойке на кухне. Налила в стопку виски. Максим не одобрял крепкий алкоголь дома. «Это дурной тон, Алиса». Она опрокинула стопку. Жидкость обожгла горло, в глазах помутнело.
Она снова открыла ноутбук. Лев смотрел на нее с экрана. Насмешливо. Вызывающе. Как будто знал, что она когда-нибудь вернется.
Она медленно, почти на ощупь, напечатала ответ на статью о его выставке. Простой, лаконичный комментарий, который мог бы быть написан кем угодно.
«Интересные работы. Чувствуется мощная энергетика. Удачи с выставкой».
И отправила. Сердце заколотилось, выбивая дикий, незнакомый ритм. Это было глупо. Опасно. Бессмысленно.
Но впервые за долгие годы она почувствовала не страх, а щемящий, пьянящий восторг. Восторг от того, что сделала что-то без спроса. Без одобрения. Без оглядки на «а что подумает Максим», «а как это впишется в наш образ жизни», «а правильно ли это».
Она просто сделала. И трещина в стекле, и этот дурацкий комментарий в интернете – это были первые щепки. Первые сколы с ее идеальной, мертвой жизни.
И она с ужасом и предвкушением понимала – это только начало.
Глава 2. Сцена №47: «Как прошел твой день, дорогой?»
Ответ пришел через три часа. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы Алиса сто раз передумала, попыталась удалить комментарий (но не стала), выпила еще одну стопку виски и перечитала всю статью о Льве, выискивая между строк упоминания о женщинах, семье, детях. Ничего. Только искусство, эпатаж и цитата: «Художник не должен быть удобным».
Уведомление всплыло на экране телефона, когда она на автомате разогревала ужин – безвкусное рагу от их личного шефа, которое Максим заказывал раз в неделю, потому что оно «сбалансировано по КБЖУ».
Незнакомый аккаунт. Аватарка – черный квадрат. Текст: «Аська? Это ты? Узнал твой почерк. Даже через десять лет. Говоришь банальности, когда нервничаешь. Готова спорить о Кафке до хрипоты?»
Кровь ударила в виски. Он узнал. По двум строчкам. Он помнил. Она стояла с телефоном в дрожащей руке, глядя на пузырьки воздуха в многоразовом контейнере с рагу, и мир сузился до размера экрана.
ЧТО ДЕЛАТЬ?
Вариант А: Игнорировать. Стереть. Заблокировать. Вернуться в безопасную реальность, где нет Льва, нет трещин, есть только сбалансированное рагу.
Вариант Б: Ответить. Сделать шаг в хаос. Позволить трещине разрастись.
Она выбрала Б. Дрожащими пальцами набрала: «Кафку перечитала. Разочаровалась. Он просто нытик.»
Ответ пришел мгновенно, будто он ждал у экрана: «Ура! Ты жива! И все так же ошибаешься. Встречаемся. Завтра. Студия на Таганке. 19:00. Буду ждать до 19:15.»
Алиса засмеялась. Резко, громко, почти истерично. Этот нахальный, самоуверенный тон! Ни тени сомнения, что она откажется, что у нее может быть другая жизнь, муж, планы. «Буду ждать до 19:15». Как будто выдавал ей величайшую милость.
В этот момент щелкнул замок. Алиса выронила телефон, будто обожглась. Он упал на пол, экраном вниз.
Максим вошел в прихожую. Его движения были выверенными, экономными. Повесил пальто на вешалку-конструктор, которую ненавидел, но терпел, потому что ее выбрал знаменитый дизайнер. Поставил туфли в шкаф.
«Я дома», – сказал он ритуальную фразу. Не «привет», не «здоров». Констатация факта.
Алиса подняла телефон. На экране – паутина трещин. Новых, реальных. Ирония судьбы била точно в цель. Она судорожно вытерла его об штаны, сунула в карман.
«Как прошел твой день, дорогой?» – спросила она, выходя в прихожую. Голос прозвучал хрипло. Она прокашлялась.
Максим остановился и посмотрел на нее. Взгляд был сканером, оценивающим отклонения от нормы.
«Ты простудилась?»
«Нет. Просто… горло першит».
«Измерь температуру. Нельзя запускать такие вещи. У нас в субботу прием Глуховых. Ты не забыла?»
Он прошел на кухню, к раковине, вымыл руки с антибактериальным мылом. Сцена №47. Все по нотам.
«Конечно, не забыла», – солгала она. Забыла. Начисто.
«Что с тобой?» – он повернулся, вытирая руки. Его взгляд упал на барную стойку. На одну-единственную стопку, которую она не успела убрать.
Алиса почувствовала, как по спине бегут мурашки. «Ничего. Устала».
Он подошел к стойке, поднял стопку, понюхал. «Виски. В шесть вечера. Это что, новый метод терапии?» – в его голосе зазвенела сталь. Легкая, пока еще вежливая насмешка.
«Максим, хватит. Я взрослый человек, могу выпить стопку, если захочу». Она попыталась вложить в голос твердость, но получилось слабо и виновато.
Он медленно поставил стопку в посудомойку. «Взрослый человек не пьет в одиночку. Это признак дурного тона и… слабости. Мы с тобой не слабые, Алиса. Мы – команда». Он подошел к ней, положил руку ей на плечо. Ладонь была холодной. «У тебя проблемы? С клиентами? Снова эти истерички не могут наладить свою жалкую жизнь?»
Его слова впились в нее, как иглы. «Истерички». Так он называл ее пациенток. Ее работу.
«Нет. Все нормально».
«И отлично. Тогда давай не будем портить вечер. Что у нас на ужин?»
Он сел за стол. Развернул салфетку. Ждал.
Алиса машинально разложила рагу по тарелкам. Рука дрожала, и она пролила соус на идеально отполированную поверхность стола.
«Боже, извини», – она бросилась вытирать тряпкой.
Максим вздохнул. Звук долготерпения. «Алиса. Пожалуйста, соберись. Эта нервозность… Она тебя не красит».
Она села напротив, сжав колени под столом. Ела, не чувствуя вкуса. Каждый кусок вставал комом в горле. Телефон в кармане жег плоть. Там, под паутиной треснувшего стекла, лежало приглашение. Встреча. Завтра. 19:00.
«Глуховы придут в восемь, – голос Максима вернул ее к реальности. – Шеф-повар будет в пять. Ты проследи, чтобы вино достали из погреба к шести. И смени, пожалуйста, ароматизатор в гостиной. Этот мне кажется слишком сладким».
«Хорошо», – кивнула она.
«И закажи, пожалуйста, мне новые запонки. Те, что с сапфирами, потеряли вид. Выбирай что-то строгое. Неброское».
«Хорошо».
«Ты вообще меня слушаешь?» – он отложил вилку.
Она подняла на него глаза. Увидела свое отражение в его темных, как маслины, зрачках. Маленькое, перекошенное, испуганное.
«Слушаю, Максим. Новые запонки. Неброские».
Он изучал ее несколько секунд. «Знаешь, я беспокоюсь о тебе. Ты стала какой-то… рассеянной. Может, тебе стоит отдохнуть? Съездить в тот спа-отель в Альпах? Ты всегда возвращалась оттуда в норме».
«В норме». Как будто она была прибором, который нужно периодически настраивать.
«Я подумаю», – сказала она.
Ужин закончился в тишине. Он ушел в кабинет – «просмотреть отчеты». Она осталась на кухне, глядя на грязную посуду. Ее жизнь была похожа на эту посуду – ее нужно было вымыть, расставить по полкам, чтобы завтра все началось сначала.
Она вынула телефон. Провела пальцем по треснувшему экрану, читая сквозь паутину его сообщение. «Буду ждать до 19:15».
А потом она сделала то, чего не делала никогда. Не спросив, не предупредив. Она пошла в свою спальню, захватила одеяло и подушку, вернулась в гостиную и устроилась на диване.
Через пятнадцать минут из кабинета вышел Максим.
«Ты что это делаешь?»
«Я сегодня посплю здесь. Не выспалась».
Он стоял в дверях, молча. Давление в системе стремительно росло.
«Это из-за виски? Или из-за того, что я сделал тебе замечание?»
«Нет, Максим. Я просто хочу поспать здесь».
«В гостиной. На диване».
«Да».
Он медленно покачал головой. «Как знаешь. Но ароматизатор, пожалуйста, смени. От этого голова болит».
Он развернулся и ушел. Дверь в спальню закрылась. Не хлопнула. Закрылась. Тихо, четко, окончательно.
Алиса осталась одна в полумраке гостиной. Она потрогала пальцем трещину на столешнице. Потом обняла подушку и прижалась лицом к прохладной ткани дивана.
Внутри нее что-то сломалось. Не громко, а тихо. Как лопается натянутая струна. И в этой тишине родилось новое, твердое, как камень, решение.
Она достала телефон. Написала Льву. Всего одно слово.
«Приду».
Глава 3. Психолог с поцарапанной душой
Следующий день был похож на ходьбу по канату над пропастью. Каждое движение требовало нечеловеческого напряжения. Алиса вела прием, говорила с клиентами, а сама будто наблюдала за собой со стороны. Ее профессиональное «я» работало на автопилоте, а внутри бушевала буря.
Последняя пациентка ушла в шестнадцать тридцать. До встречи со Львом оставалось два с половиной часа.
Она закрыла дверь кабинета, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Сердце колотилось, как у загнанного зверя.
Что ты делаешь, дура? Ты разрушаешь всё. Свою жизнь. Свой брак. Свою репутацию.
Голос здравого смысла звучал в голове убедительно и громко. Но был и другой голос. Тихий, но настойчивый. Тот, что шептал: Слишком поздно. Трещина уже прошла через всё. Теперь ты можешь только смотреть, как всё рушится. Или прыгнуть первой.
Она подошла к зеркалу. Осмотрела свое отражение. Деловой костюм, собранные волосы, макияж, скрывающий усталость. Маска благополучия, которую она носила годами.
«Кого ты обманываешь?» – прошептала она своему отражению.
Она резко распустила волосы, сняла пиджак. Достала из шкафа джинсы и просторную черную водолазку – вещи, которые Максим терпеть не мог, называя «одеждой для бедных». Надела их. Стерла помаду. Посмотрела на себя. Теперь она выглядела… проще. Моложе. На десять лет моложе.
Телефон вибрировал. Максим. Она сглотнула комок в горле и взяла трубку.
«Алиса, ты где? Повар будет через полчаса. Ты обещала проследить.»
Голос его был ровным, но она уловила в нем легкое раздражение. Он ненавидел, когда планы нарушались.
«Я… задерживаюсь. Срочный клиент. Депрессия, суицидальные мысли. Не могу его бросить.» Ложь далась ей на удивление легко. Она сама себе удивилась.
Молчание на том конце провода. Ощутимое, давящее.
«На сколько?»
«На… на пару часов. Я успею к приходу гостей.»
«Хорошо. Но чтобы к восьми ты была здесь. В идеальном состоянии. Поняла?»
«Поняла.»
Он положил трубку, не попрощавшись. Алиса выдохла. Первый барьер взят.
Она вышла из дома, села в свою машину – серую, неприметную ауди, которую Максим выбрал для нее как «оптимальный вариант». Она завела двигатель и несколько минут сидела, глядя в одну точку. Руки дрожали.
Еще не поздно. Развернись. Вернись домой. Смени ароматизатор. Прими повара. Надень черное платье и жемчуг. Будь хорошей женой.
Вместо этого она включила навигатор и вбила адрес: «Таганка, 38». Машина проложила маршрут. 45 минут с учетом пробок.
Она тронулась с места. Каждый метр удалял ее от старой жизни. Страх смешивался с щемящим, почти болезненным возбуждением. Она чувствовала себя преступником, бегущим с места преступления.
По дороге ей позвонила мать. Алиса сбросила вызов. Потом посмотрела на телефон и выключила его совсем. Полная тишина. Никаких связей с настоящим.
Студия Льва оказалась в старом, обшарпанном здании бывшего завода. Граффити на стенах, разбитая плитка у входа. Другой мир.
Она поднялась по скрипучей железной лестнице на четвертый этаж. Перед дверью замерла. Сердце стучало так, что, казалось, его слышно в тишине подъезда.
Она толкнула дверь.
Пространство было огромным, залитым последними лучами заходящего солнца. Высокие окна в заводских рамах, кирпичные стены, пахло краской, пылью и… кофе. Повсюду стояли холсты, скульптуры, непонятные инсталляции из металла и стекла.
И он. Лев.
Он стоял спиной к ней, у мольберта, в заляпанных краской джинсах и простой футболке. Он был таким, как на фотографиях, но живым, настоящим. Энергия исходила от него почти физически.
«Пришел мой критик,» – сказал он, не оборачиваясь.
Алиса вздрогнула. «Как ты узнал, что это я?»
«Слышу. У тебя особенная походка. Всегда торопишься, даже когда идешь медленно.»
Он повернулся. Его глаза, серые и насмешливые, обшарили ее с ног до головы.
«Смотри-ка… Сменила имидж. С бизнес-леди на богемную девочку. Неплохо. Но джинсы дешевые. Максим не одобряет траты на простую одежду?»
Его слова ужалили. Он все знал. Или догадывался.
«Максим не имеет к этому никакого отношения.»
«О, как громко,» – он усмехнулся и подошел ближе. – «Значит, сегодня ты здесь одна? Без его одобрения? Без плана? Без списка тем для разговора?»
«Заткнись, Лев,» – вырвалось у нее. Грубо, по-старому.
Он рассмеялся. Искренне, громко.
«Вот и она. Настоящая. Я уж думал, ты навсегда закопала ее под слоем дорогого лака.»
Он подошел вплотную. Не прикасаясь к ней, но она чувствовала его тепло.
«Почему ты пришла, Аська?»
Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд. На его морщинки у глаз, на седину в волосах, которую он не красил, на шрам на подбородке – память о давней пьяной драке.
«Я… не знаю.»
«Врешь. Знаешь. Ты пришла, потому что сдохла там, в своем хрустальном гробу. И надеешься, что я смогу сделать искусственное дыхание.»
Он повернулся и пошел вглубь студии. «Иди сюда. Покажу, над чем работаю.»
Она последовала за ним, как загипнотизированная. В центре студии стояла скульптура – женщина, вырезанная из цельного куска прозрачного акрила. Но внутри, по всему телу, шли трещины. А из трещин прорастали тонкие, золотые жилы.
«Название – „Крики души“,» – сказал Лев. – «Японское искусство ремонта керамики золотым лаком. Преломление не скрывают, а подчеркивают. Красота в шрамах, Аська. Не в идеальной поверхности.»
Алиса смотрела на скульптуру, и у нее перехватило дыхание. Это была она. Ее жизнь. Ее душа.
«Нравится?» – его голос прозвучал совсем рядом.
Она кивнула, не в силах вымолвить слово.
«Я знал, что понравится. Я ее с тебя и писал.»
Она обернулась к нему. «Что?»
«С тебя. Все эти годы. Ты думала, я мог забыть?»
Он протянул руку и коснулся пальцем ее щеки. Легко, почти невесомо. Алиса вздрогнула, но не отстранилась. Его прикосновение жгло, как раскаленное железо.
«Ты вся в трещинах, Аська. И это самая красивая вещь, которую я когда-либо видел.»
И в этот момент часы пробили семь. До прихода гостей Глуховых оставался ровно час.
Реальность накрыла ее с головой. Она отшатнулась.
«Мне нужно идти.»
Лицо Льва стало серьезным. «Бежишь обратно в клетку?»
«У меня обязанности. Прием. Гости.»
«Обязанности,» – он произнес это слово с презрением. – «Ну что ж, беги. Но знай – дверь здесь открыта. Когда надоест притворяться… ты знаешь, где меня найти.»
