1972 Забастовка в Башкирии

Alexander Grigoryev

1972 Забастовка в Башкирии

Глава 1 Лица города

Часть первая: Утро в съемном углу

Крика петуха за тонкой стеной оказалось достаточно. Геннадий Аркадьевич Кудрин открыл глаза в полной темноте и сразу понял – выспался. Тело, как точный механизм, отмерило свою порцию забытья и отключилось. Ещё пять минут – и запоёт хор за забором, но его, личного петуха из соседского курятника, всегда хватало. Он был его будильником, унизительным напоминанием, что живёт он не в городе, а на окраине посёлка Серафимовского, в частном доме с покосившимися ставнями, в углу, отгороженном ширмой.

Он лежал неподвижно, слушая тишину. Из-за ширмы доносилось ровное дыхание детей – сына и дочери, спящих на одной койке. Тикали ходики на комоде. Кудрин мысленно перечислил части своего тела: в плечах ломота – таскал вчера тяжёлую арматуру; в пояснице тупая боль – знакомая, с ней можно жить; пальцы правой руки сами по себе сжались в полусонной судороге, будто всё ещё держали ключ. Он разжал их.

Потом он уловил другой звук – приглушённый, из-за занавески, отделявшей их «угол» от хозяйских владений. Там уже шевелились. Слышался скрип табуретки, лязг заслонки в печи. Хозяйка, Авдотья Никаноровна, вставала раньше всех. Скоро поползет запах – сначала дыма, потом жжёного молока из разведённой сухой смеси, которую они, старики, пили вместо чая. Запах чужой, но привычной жизни.

Он откинул одеяло. Холод обнял его мгновенно. Нащупал на табурете валенки, сунул в них ноги, не завязывая. Накинул на плечи телогрейку. Движения были выверенными, экономичными, чтобы не скрипнули половицы. Он был гостем, жильцом, и это сознание диктовало каждое движение: быть тише, занимать меньше места.

Первым делом протянул руку к полке над изголовьем. Там стоял транзисторный приёмник «Спидола», его главная роскошь. Он щёлкнул тумблер. Сначала шипение, потом, пробиваясь сквозь помехи, полилась бравурная музыка. Утренняя гимнастика. За ней – голос диктора местного радио, башкирская речь, плавная и гортанная. «Исәнмесез! Уфа сүлей», – донёсось до него. Уфа, здравствуй.

Город за двести вёрст, где решались их судьбы, здоровался с ним в его съёмном углу. Кудрин отвернулся от приёмника. Голос диктора резал слух. Он говорил о трудовых подвигах, о перевыполнении планов, о светлом будущем. Кудрин плеснул ледяной воды из кувшина, шумно умылся, растирая лицо ладонями до красноты. Вода смыла остатки сна, но не усталость. Усталость была внутри, в костях.

За ширмой пошевелились. Он замер, прислушался. Дыхание детей не изменилось. Слава богу. Он отодвинул ситцевый занавес и заглянул. В слабом свете, пробивавшемся из окна через морозные узоры, виднелись два тёмных пятна голов на белой подушке. Сын, Сергей, спал, уткнувшись носом в стену. Дочь, Оля, раскинула руку. Он поправил на них ватное одеяло. Рука, привыкшая к грубому металлу, на миг стала невесомой. Он смотрел на них, и в горле вставал знакомый тугой ком. Это и была главная причина всего.

Из-за занавески послышался шёпот. Его жена, Лида. Он потянул ткань на себя.

Она стояла у плиты, дошивая пуговицу на его рабочей рубахе. На голове – платок, лицо осунувшееся, с тёмными кругами под глазами.

– С ночной? – спросила она, не глядя, протягивая ему рубаху.

– С вечерней, – так же коротко ответил он. Ткань была жёсткой, но чистой.

– Обед в правом кармане. Детей…

– Знаю, – перебила она.

– Хозяева поднимут. Накормят, в школу отправят. Дай пятёрку. На буфет.

Он достал потрёпанный портмоне. Там лежала одна трёхрублёвая бумажка и мелочь. Он отсчитал пять рублей.

– Если сегодня отгрузят, к пятнице должны дать расчёт,

– добавил он без интонации.

– Знаю, – повторила она, сунув деньги в карман халата.

Он оделся: грубые брезентовые штаны, застиранная до серости рубаха, телогрейка. Из-под кровати вытащил просмоленный рюкзак, проверил на ощупь: там лежали два куска чёрного хлеба, обёрнутые в газету, и луковица. Его завтрак и обед.

Перед выходом он снова заглянул за ширму. Дети спали. Серёжа что-то пробормотал во сне: «Паро… пароход…» Кудрин замер. Пароход. Из книжки. Из той самой, что он принёс из заводской библиотеки месяц назад. Ребёнок видел во сне пароходы, а просыпался в этой тесноте. Эта мысль ударила его острее, чем утренний холод.

Он вышел из-за ширмы, кивнул Лиде. Та уже ставила на примус чайник. Их взгляды встретились на секунду. В её глазах он прочитал то же самое – усталость, тревогу и несгибаемую решимость.

В сенях он наткнулся на хозяина. Старик, Иван Трофимович, пилил у порога дрова. Увидев Кудрина, он остановился, опёрся на ножовку.

– На смену?

– На смену.

Старик кивнул, что-то промычал и снова принялся за пиление. Этот взгляд был ежедневным напоминанием: ты здесь временно. Твоё право на этот угол – в завтрашней зарплате. А зарплату, как знали оба, на ТРМЗ могли задержать на месяц, а то и два.

Кудрин вышел на крыльцо. Ночь отступала, небо на востоке тронулось свинцово-сизой полосой. Воздух был холодным и острым. Петухи за забором орали уже вовсю.

Он спустился со скрипящих ступеней, поправил рюкзак на плече и тронулся по утоптанной тропинке к калитке. За его спиной в доме щёлкнул выключатель – Лида включила свет на кухне. Радио за стеной теперь бубнило о социалистическом соревновании.

Кудрин вышел на пустынную улицу Серафимовского. Тусклый свет фонарей едва разгонял предрассветную мглу. Он сделал несколько шагов – и петушиные крики с его улицы остались позади, их заглушил ровный, привычный скрип валенок по промёрзлой земле. Этот маршрут – от дома к проходной – он знал как свои пять пальцев. До каждой промоины, до каждой просевшей доски на мостках через канаву. Но сегодня утром привычный путь казался чужим, словно дорога сдвинулась на полшага в сторону. Ком в горле не рассасывался. Он просто шёл – по посёлку Серафимовскому, в сторону чёрного силуэта заводских корпусов. На **Туймазинский ремонтно-механический завод**. На ТРМЗ. И этот путь, знакомый до каждой ямки, сегодня вёл не просто на работу. Он вёл к точке отсчёта.

Часть вторая: КУДРИН И ПЕТРАКОВ – КОСТЯК

Серёжка в грязи не тонул, а плавал. Так в детстве говорили про этот район Серафимовского – «нижний». Земснаряд, рукотворное озеро, куда весной стекали талые воды, а летом стояла непролазная, маслянистая от мазута грязь, перемешанная с угольной пылью и осколками шлакоблоков. Тут, среди покосившихся бараков, выросших в сороковые для рабочих строящегося ремзавода, и провёл детство Геннадий Кудрин.

Его отец, Аркадий, пропал под Сталинградом в 1942-м. Мать, Анфиса, работала на железной дороге, разгружала вагоны. Детство Гены было чёрно-белым, как кинолента тех лет: длинные очереди за хлебом у чёрного входа в пекарню; запах дыма из «буржуек», которым топили щепой; рёв паровозов, становившийся естественным фоном жизни. Главной игрушкой был магнит, которым он и другие пацаны выуживали из грязи металлическую стружку, гвозди, болтики – всё, что можно было сдать в приёмный пункт и выручить на мороженое-«стаканчик». Металл он чувствовал кожей раньше, чем научился читать.

Алексей Петраков вырос в пяти километрах отсюда, в посёлке при лесопилке, но их миры были из одного материала. Его отец, Леонид, с войны вернулся без ноги и с «тихим угаром» – так называли тогда контузию. Он мог часами молча смотреть в одну точку, а потом, ночью, вскрикивать во сне так, что слышно было через стену. Лешин детский мир был наполнен этим молчанием и этими криками. И ещё – запахом свежей стружки и смолы. Он рано научился говорить громко и звонко, будто пытаясь пробить тишину отца. Он читал вслух всё, что попадало под руку: газеты, объявления, этикетки на банках. Слова для него были спасательным кругом.

Их пути пересеклись в 1958-м, в новом, только что построенном здании ГПТУ №14 в окрестностях Серафимовского. Гена Кудрин пришёл учиться на слесаря – это было естественно, как дышать. Алёша Петраков – на токаря, потому что мастер на лесопилке сказал его матери: «Парню золотые руки, пусть идёт к станку, будет человеком». Они сели за одну парту. Кудрин – молчаливый, вдумчивый, с таким внимательным взглядом, что учитель побаивался его тихих вопросов. Петраков – громкий, эмоциональный, с вечно взъерошенным чубом и горящими глазами.

Их первой общей победой стал двигатель «Победы», который они вдвоём, за три месяца, в свободное от учёбы время, разобрали, починили и собрали обратно для мастерской. Кудрин чувствовал неисправность ухом, по звуку, и безошибочно указывал на поломку. Петраков находил слова, чтобы объяснить это другим, и заражал всех своим энтузиазмом. Когда мотор чихнул и завёлся, они молча пожали друг другу руки, а потом Алёша прочитал наизусть стихотворение, которое сочинил ночью, про «стальные нервы и живую душу машины». Гена слушал и впервые за долгое время почти улыбнулся.

Они пришли на **Туймазинский ремонтно-механический завод (ТРМЗ)** в 1961-м, в один год, когда Серафимовский рос, а завод получал новый корпус. Это было время, когда воздух звенел не только от мороза, но и от какого-то всеобщего подъёма. На митингах говорили о покорении космоса, о химизации, о светлом будущем, которое они строят своими руками. И они верили. Гена верил в точность чертежа, в незыблемость технического норматива. Алёша верил в высокие слова, в то, что они – не просто рабочие, а созидатели.

Их взросление совпало с взрослением завода. Они видели, как по цехам пошли первые автоматические линии, как старые «ДИПы» сменились новыми станками. Гена, уже слесарь пятого разряда, стал незаменимым специалистом по сложному, нестандартному ремонту. Его звали, когда не могли найти причину стука в гидравлике новой буровой лебёдки или течи в пресс-форме. Он приходил, молча слушал, клал руку на корпус, потом доставал свою знаменитую синюю тетрадь в коленкоровом переплёте и делал расчёты. Его решения были безупречны.

Алёша, токарь четвёртого разряда, стал душой цеха. Он организовывал походы, самодеятельность, читал на вечерах стихи – и Маяковского, и только-только появившегося Евтушенко. Он верил, что их труд – это и есть поэзия. Когда в 1965-м на завод пришла комиссия из министерства, именно Петраков, не смущаясь, рассказал высоким гостям о рацпредложении Кудрина, которое сэкономило заводу тысячи рублей. Предложение отметили, Кудрина премировали. А Петраков потом сказал, обняв его за плечи:

– Видишь, Ген? А говорил – зря бумагу мараем. Нашлась дорожка у правды-то!

Кудрин кивнул, но уже тогда в его тетради появилась тревожная пометка: «Премия – 23 руб. Экономия от предложения по расчётам – 1875 руб. в год. По цеху слушок: начальство отчиталось в министерстве об экономии 12 тысяч. Куда остальные – не сказано. Нестыковка.»

Эта «нестыковка» росла. Как плесень на стене их обшарпанного общежития, куда они переселились с Серёжкиных прудов. Сначала это были мелочи: спецовки стали выдавать не раз в год, а раз в два; мыло в душевой кончилось и не появлялось неделями; в столовой исчезло сливочное масло, потом мясо в котлетах стало напоминать соевый фарш. Петраков возмущался на собраниях, писал заметки в многотиражку. Кудрин молча вносил в тетрадь: «Норма выдачи масла на человека – 20 гр. Факт – 0. Потери в весе котлеты против ГОСТа – 18%».

В 1968-м, когда танки вошли в Прагу, в цехе стояло гробовое молчание. По радио передавали официальные сообщения. Потом пришёл парторг и разъяснял линию партии. Алёша, бледный, вышел в курилку. Гена подошёл к нему.

– Что теперь верить-то? – прошептал Петраков, глядя в стену.

Кудрин молчал, затягиваясь.

– Там тоже люди, – наконец сказал Алёша, и голос его дрогнул.

– Рабочие. Студенты. Чехам-то за что? За что их танками?

– Не в это, – тихо ответил Кудрин.

– Верить надо в то, что дважды два – четыре. В то, что болт, затянутый с перекосом, лопнет. В остальном… считать надо.

Это «считать надо» стало их новой общей точкой отсчёта. Вера Алёши в высокие слова треснула. Вера Гены в незыблемость норматива – тоже, но она трансформировалась во что-то другое. Если система отказывается работать по своим же прописанным правилам, значит, надо заставить её. Не эмоцией, а цифрой. Не криком, а неопровержимым фактом.

Переломным стал 1971-й год. На завод пришёл новый приказ о «рационализации расходов». Директор Сокольцов решил выполнить план по экономии самым простым способом – пересмотром расценок на сдельные работы. Негласно, без согласования с профкомом. Зарплата в цехе №2, где работали лучшие слесари, включая Кудрина, должна была упасть на треть.

Когда мастер огласил новую расценочную карту, в цехе повисла тишина. Потом ропот. Потом кто-то крикнул: «Да это грабёж!» Вышел Петраков, красноречивый, пылкий. Он говорил о чести, о доверии, о том, что так с людьми не поступают. Его слушали, кивали. Но мастер, пожилой, усталый человек, только развёл руками: «Приказ. Сверху. Кому не нравится – заявление на стол».

В этот момент поднялся Кудрин. Он не вышел вперёд. Он просто встал у своего верстака.

– На каком основании? – спросил он негромко, но так, что было слышно в дальнем углу.

– Я же сказал, приказ! – взвился мастер.

– Приказ должен иметь основание,

– продолжил Кудрин тем же ровным, металлическим голосом.

– Трудовой кодекс, статья 83, требует согласования изменения расценок с профсоюзным комитетом. Есть протокол согласования? Нет. Постановление Совмина от 1967 года №1235 о поэтапном повышении зарплат предписывает не снижать достигнутый уровень оплаты. Наши расценки действовали три года и являются этим уровнем. Ваш приказ им противоречит. Это нарушение.

В цехе стало так тихо, что слышно было, как за стеной стучит пресс. Мастер покраснел, побледнел, открыл рот, но не нашёл что сказать. Он привык к эмоциям, к крику, к покорному молчанию. Он не был готов к этой выверенной атаке по пунктам, к этому арсеналу статей и цифр. Он спасся бегством, пробормотав: «Я доложу».

Алёша подошёл к Гене, глаза его горели.

– Вот это да, Ген… Ты его… ты его просто по бумагам убил.

– Не убил,

– хмуро ответил Кудрин, садясь за верстак.

– Он придёт завтра и скажет, что приказ временный, вынужденный. И всё равно введёт. Эмоциями их не возьмёшь, Алёш. Их можно взять только одним

– когда мы все скажем «нет» не потому, что обиделись, а потому, что они нарушили закон. Их же закон.

В тот вечер они не пошли в столовую. Сидели в цеху после смены. Алёша, всё ещё под впечатлением, говорил о том, что пора бы уже и профкому зашевелиться. Гена молча листал свою синюю тетрадь. Там, на последней странице, он только что вывел жирную черту. Над чертой – все его прошлые расчёты, рацпредложения, «нестыковки». Под чертой он написал новую дату и заголовок: **«Свод нарушений ТК и отраслевых норм на ТРМЗ. 1971–1972 гг.»**

– Ты что делаешь? – спросил Алёша.

– Готовлю аргументы, – ответил Гена.

– Для разговора. Но не с мастером. И не с директором.

– А с кем?

Кудрин поднял на него глаза. В этих глазах, обычно таких спокойных, Алёша увидел ту самую стальную решимость, которая заводила двигатель «Победы».

– С цехом, – тихо сказал Кудрин.

– Со всеми. Потом – с тем, кто выше. Они думают, что мы цифр не знаем. Думают, заболтаемся на митингах и разойдёмся. Мы им докажем, что мы не только руки. Мы – тоже расчёт. Точный расчёт.

Петраков смотрел на тетрадь, на эти ровные, без единой помарки столбцы цифр, на цитаты из законов, выписанные каллиграфическим почерком. Это была не жалость, не крик души. Это была бомба замедленного действия. И он понял, что его роль – быть запалом. Чтобы слова, которые он так любил, нашли наконец точку приложения. Не для того, чтобы вдохновлять на ударный труд, а для того, чтобы объяснить людям, что в этой тетради – их правда. Самая простая, самая железная.

Он протянул руку, положил ладонь на коленкоровую обложку.

– Договорились, Ген. Ты – расчёт. Я – голос. А цех… цех должен стать кулаком.

Они вышли из цеха, когда уже стемнело. Над посёлком Серафимовским висела густая, беззвёздная тьма. Они шли молча, плечом к плечу. Костяк будущего сопротивления уже был создан. Не на митинге, а у верстака. Не лозунгом, а цифрой в синей тетради. И этот костяк был крепче любой стали, которую они обрабатывали за свои станки на ТРМЗ.

Часть третья: СМИРНОВ – МЕРА

Война пришла в Туймазы не свистом бомб, а запахом карболки и тихими стонами под низкими сводами землянок. В сосновом бору на окраине посёлка, в считанные недели, вырос городок из двадцати бараков, обсыпанных землёй и замаскированных еловым лапником. Эвакуационный госпиталь № 3043. Для семилетнего Евгения Смирнова война началась там, в полутьме длинного помещения, где вместо привычного запаха дома пахло лекарствами, кипячёным бельём и чем-то тяжёлым, сладковатым, что позже он узнает как запах гниющей плоти.

Его мать, Матрёна Васильевна, устроилась в госпиталь санитаркой. Отца, Климента, забрали в первые дни и к лету 1942-го пришла похоронка – «пропал без вести под Ржевом». Детей было трое, Женя – старший. Жить им было негде – их комнатку в бараке для железнодорожников отдали под штаб. Начальник госпиталя, майор медицинской службы с усталым лицом, махнул рукой: «Пусть мальчишка будет при матери. Подносить, что попросят. Только чтобы под ногами не путался и не пугал раненых».

Так Женя стал частью госпитального механизма. Его детство измерялось не играми, а вёдрами. Ведро с чистой водой – к перевязочному столу. Ведро с кипятком – для стерилизации бинтов. Ведро с отходами – вынести и вылить в глубокую яму на отшибе, присыпать хлоркой. Он научился ходить бесшумно, в развалку, чтобы не расплескать содержимое, смотреть не прямо в лица, а куда-то в ноги, чтобы не встретиться взглядом с тем, у кого вместо глаза – глубокая, сочащаяся впадина, или с тем, кто беззвучно кривил рот, глядя в потолок.

Его первая и главная наука была наукой меры. Меры боли, которую можно вытерпеть. Меры помощи, которую можно оказать. Меры тишины, которую нужно блюсти. Он видел, как мать и другие санитарки, худющие, с синими кругами под глазами, переворачивали тяжёлых, безногих мужчин, и слышал их сдавленное: «Родненький, давай-ка, подвинься чуточку…». Видел, как те же руки, грубые от работы и щёлока, могли невероятно мягко поправить подушку или поднести к пересохшим губам солдата жестяную поилку. В этом контрасте – между страшной силой, нужной для работы, и бесконечной нежностью к чужому страданию – и формировалась его душа. Здесь не было места полутонам. Было или твёрдо, или бережно. Или молчишь, или говоришь самое нужное, шёпотом.

Он запомнил одного капитана, артиллериста, с перебитым позвоночником. Тот не стонал. Он лежал неподвижно и смотрел в узкое оконце под потолком, где была видна ветка сосны. Иногда он просил: «Мальчик, поверни меня на бок, на правый». И Женя, навалившись всем телом, медленно, стараясь не причинить боли, перекатывал тяжёлую, непослушную тушу. Капитан смотрел в окошко и тихо рассказывал про то, как пахнет порохом после залпа батареи, и как красиво летят в небо осветительные ракеты. Потом он замолкал, и по его щеке, покрытой жёсткой щетиной, катилась слеза. Женя стоял рядом и молчал. Он понимал, что никакое слово здесь не поможет. Можно только быть рядом. Быть твёрдой опорой и безмолвным свидетелем. Это и была мера сострадания.

А ещё была мера голода. Паёк у матери был скудным, на троих детей его не хватало. Он научился находить еду: весной – первые побеги сныти и щавель у речки, летом – ягоды в лесу, осенью – подбирать выкопанную и забытую картофелину на колхозном поле. Однажды, уже зимой 1943-го, он от голода упал в обморок прямо в госпитальном коридоре. Его отпоили сладким чаем из неприкосновенного запаса для тяжелораненых. Старшая медсестра, строгая, как икона, сказала тогда Матрёне: «Больше не можешь – не берись. Ребёнка загубишь». Матрёна, стиснув зубы, ответила: «Могу. Он выдюжит. Мы все выдюжим». И Женя выдюжил. Потому что была мера – выжить любой ценой, но не за счёт чужой пайки, не за счёт раеных.

Война для него закончилась не в мае 1945-го, а позже, когда госпиталь начали сворачивать. Последних, безнадёжных, калек, которых некуда было отправить, перевели в другое место. Бараки опустели. Он зашёл в бывшую палату, где лежал капитан-артиллерист (того вывезли ещё зимой, и больше он о нём не слышал). На нарах валялся самодельный костыль. Женя поднял его. Он был тяжёлым, обтёсанным из берёзовой ветви, в месте упора под мышкой – потёртый, вогнутый от чужого тела. Он взял этот костыль себе. Не как память о боли, а как свидетельство стойкости. Как меру того, что человек может вынести и всё равно пытаться идти.

Мать сошлась с ветераном и переехала в Серафимовский. На завод ТРМЗ он пришёл в шестнадцать, в 1951-м. Не по велению сердца, а потому что нужно было кормить семью. Его определили в ученики к электросварщику, старому мастеру по кличке Дед, который, как выяснилось, тоже прошёл войну, сапёром.

– Сварка, пацан, – хрипел Дед, вручая ему держак и маску,

– она как в том госпитале твоём. Надо две железины сшить так, чтоб намертво. Чтоб сила в шве была, а не дырка. Тут спешить нельзя. Тут дыхание ровное надо. Рука – чтоб не дрогнула. Смотри.

И Женя смотрел. На ослепительно-белое солнце электрической дуги. На то, как два куска металла, раскалённые до бела, текут и сливаются в одно целое. Это было похоже на чудо исцеления. На сращение сломанной кости. Только здесь он сам был и доктором, и той силой, что скрепляет. В этом был смысл. Создавать прочное. Соединять разорванное. Делать целое из частей – это была единственная известная ему форма борьбы с хаосом и распадом мира.

Он стал не просто хорошим сварщиком. Он стал лучшим. Его швы были безупречны. Он мог работать в немыслимых условиях, и его соединения выдерживали всё. Он мало говорил. Его считали угрюмым. Но в бригаде к нему относились с пиететом. Потому что он был Мерой. Если Смирнов сказал «держать будет» – можно было ставить клеймо, не проверяя. Его молчаливое присутствие в цехе было как присутствие того самого костыля на стене его дома – напоминание о настоящей, нелицеприятной прочности.

Его жизнь внешне устроилась. Квартира, семья, дочь. Но внутренняя мера, выверенная в госпитальных коридорах, не давала покоя. Он видел, как на заводе появлялась новая, рыхлая, нечестная жизнь. Начальство обрастало жирком. Разговоры о «плане» всё чаще пахли ложью и показухой. «Провести» металл, «приписать» работу – эти словеса были для него таким же кощунством, как воровать бинты у раненых. Он молчал, но его молчание было громовым. Он был живым укором, человеком, который помнил истинную цену слову «надо» и истинный вид человеческого страдания – не от жадности, а от лишений.

Перелом случился в 1968-м. В его бригаде молодой парень, Сашка, из-за спешки и неопытности допустил брак в сварке ответственного узла. Дефект пропустили, изделие ушло с завода и вызвало аварию у потребителя. Грозил огромный штраф, парню – увольнение и статья. Начальник цеха вызвал Смирнова, как бригадира и авторитета.

– Евгений Климентьевич, ситуация ясна. Парня вышибут. Но он молодой, у него мать-инвалид на руках. А ты – ветеран, орденоносец. Если оформим как твою недосмотр… выговор, премии лишим, конечно. Но Сашка останется. И бригада не развалится. Подумай.

Смирнов молчал. Он смотрел не на начальника, а в окно, на грязный заводской двор. Он думал не о премии и не о выговоре. Он мерил ситуацию своей внутренней мерой, выверенной на ведрах с водой и солдатских стонах. Что справедливо? Наказать виновного – формально да. Но разве справедливо – сломать жизнь парню и его больной матери, посеять в бригаде страх, разрушить то целое, что годами создавалось? В госпитале спасали не по справедливости, а по необходимости. Спасали того, кого ещё можно было спасти, невзирая на чины и заслуги.

Он вспомнил руки матери, переворачивающие тяжеленного безногого бойца. Вспомнил её шёпот: «Родненький, давай-ка, подвинься…». Это была не справедливость. Это была человечность, стоящая выше правил.

– Ладно, – хрипло выдавил он.

– Пусть будет моя вина.

Его лишили премии, влепили выговор. Но когда он вернулся в цех, бригада встретила его не словами, а действием. Старый слесарь молча протянул ему кружку остывшего чая. Сашка, бледный, подошёл и, не в силах вымолвить слово, низко, по-мужицки, поклонился. Смирнов положил ему руку на плечо.

– Спасибо, дядя Женя… – начал Сашка, голос его дрожал.

– Я… я всю жизнь…

– Молчи, – тихо прервал его Смирнов.

– Работай. Больше не косячь.

В этот момент Смирнов понял, что принял верное решение. Он сохранил целое. Сохранил связь. Создал прочный, невидимый шов доверия, который был важнее любого клейма в трудовой.

С тех пор за ним закрепилось не просто уважение. За ним шли. Он стал немой совестью цеха, живой мерой поступка. И когда в 1972-м по заводу поползла зараза новых, грабительских расценок, все, от коногона до мастера, в первую очередь смотрели на Смирнова. Что сделает Смирнов? Если он стерпит – можно и потерпеть. Если он встанет во весь свой немой, исполинский рост – значит, чаша переполнилась, и терпеть больше нельзя.